— Я все равно расторгну договор и останусь на Земле. Давно пора обзавестись семьей, купить дом с садом, и вообще, хватит. — Израильский акцент Кана придавал его английской речи некоторую суровую, подчеркнутую надменность. Он потер виски тонкими пальцами и продолжил:

— Когда они в последний раз гостили у вас, миссис Брюс?

— В августе, — очень быстро ответила она, — когда в школе были каникулы, милый мой. Во время семестра им не разрешили приезжать к нам на выходные. Знаете ли, Роджер заставлял их учиться без продыху. — В ее голосе проскользнула обида. — Уроки, уроки, уроки — и так каждый вечер. Не понимаю, почему они ему не перечили. Насколько я знаю, многие подростки не потерпели бы такого. Скажу вам, мне кажется, они просто сами бы учились так же кропотливо и без его нравоучений и вечного стояния у них за спиной. Им нравились занятия в школе. Во всяком случае, Джайлзу. Он умный мальчик, наш Джайлз, далеко пойдет.

— Последнее время я слишком много летал и почти не видел Землю. К тому моменту, когда мы вернемся домой, пройдет почти семьдесят лет и мы будем представлять собой ходячие анахронизмы. Люди имеют свойство меняться с годами.

Кое-что в словах Дорин Брюс заставило Вексфорда насторожиться. Он с любопытством спросил:

— Интересно, какие они стали? — спросил Рэдфетер.

— Вы сказали, что, уезжая домой, Софи плакала?

— Кто? — Кан с усилием прервал свои размышления.

— Так и сказала, милый мой. Плакала прямо навзрыд, как будто ее сердечко вот-вот разорвется.

— Люди, конечно. Ведь они, живя на этой планете более века, совершенно отрезаны от земного человечества. Помнишь, мы как-то говорили об этом, и вообще, хватит обходить эту тему.

— Но ведь ей было уже тринадцать, — сказал он. — А она не казалась моложе своего возраста?

— Они, вероятно, покажутся тебе ближе, чем мне, ибо все они выходцы из Северной Америки. Если рассуждать логически, то все изменения в социальной жизни прямо пропорциональны изменениям с сфере знаний, в науке, следовательно, все люди, населяющие базу на этой планете, в определенной степени примитивны, не более того.

— О нет, милый мой. Вовсе нет. Это совсем не так. — Дорин Брюс понизила голос и кинула осторожный взгляд на закрытые двери. А потом, видимо, вспомнила, что зятя нет о дома. — Сказать, что она не ладила с отцом, это ничего не сказать. Джайлз его только боялся, но Софи — она просто не выносила его присутствия. Какой позор, не правда ли?

Рэдфетер, казалось, был удивлен заключением Кана. Он помолчал немного, выдерживая многозначительную паузу, и спросил:

А совсем недавно эта женщина утверждала, что Дейды были «полноценной семьей»…

— А что ты скажешь об аборигенах?

— Во-первых, аборигены, увы, не принадлежат к роду человеческому, а во-вторых, различия между землянами и ими столь огромны, что первостепенное влияние на людей могла оказать только сама планета Митра.

— Но каким образом?

— Прежде всего — окружающая среда. Она сильно влияет на умонастроение человека. Да и новые жизненные пространства играют здесь не последнюю роль. Впрочем, посмотрим.

Глава 16

Транспортный ракетоплан ворвался в полосу дневного света, и люди увидели прекрасный ландшафт, простирающийся внизу, залитый ослепительными лучами Грумбриджа-1830, где над зелеными равнинами, обрамленными горной цепью, плыли золотистые клочья облаков.

Увидев дом Матильды Кэрриш, Вексфорд сразу понял: у Брюсов, хотя он так и не побывал у них, подросткам лучше. Наверняка Джайлз и Софи гостили у бабушки по отцу нечасто. Расположенный в престижном месте — в деревне Котсуолд, где повсюду серо-золотистые дома и коттеджи, — ее дом был сделан из того же камня, что и все остальные в Тринити-Лейси, но, скорее всего, строили его еще в XVIII веке, и потому он был суровым, с покатой шиферной крышей и плоским фронтоном. Довольно мрачный и непривлекательный на первый взгляд. Вероятно, Катрина Дейд запрещала детям оставаться у свекрови, и, кажется, она ясно дала понять, что ненавидит ее. Как много ненависти в этой семье…

— Думаю, нам здесь удастся славно поохотиться, — радостно произнес Рэдфетер и добавил: — Я имею в виду настоящих живых хищников, а не роботов из земных аттракционов.

— Они часто у вас гостили? — спросил Бёрден, когда их провели в прохладную комнату.

— Уверен, — ответил Кан. — У нас еще будет на это свободное время.

— Смотря что вы подразумеваете под словом «часто». Время от времени они ко мне приезжали. Когда я была свободна. И когда им разрешали.

— Кстати, Джейк, почему день на Митре продолжается шестьдесят часов?

— Это явление получило объяснение уже в первый год создания базы. Из старых отчетов порой можно почерпнуть весьма интересные сведения. В частности там говорится, что меньшее по размерам жидкое ядро планеты создает грандиозные приливы и отливы из-за очень малого изостатического трения, оказывает свое влияние и отсутствие естественного спутника. Но все это достаточно тривиально по сравнению со всей сложностью биохимической структуры планеты, которая похожа на земную, но эволюция здесь шла своим, особенным путем. Об этом свидетельствует уровень умственного развития аборигенов. Они ничуть не глупее людей. В конце концов это очень своеобразный, во многом неповторимый мир.

Вексфорд потихоньку разглядывал помещение, в котором они находились. Мебели мало, единственным украшением комнаты служили полки с книгами, занимавшие три стены из четырех. Он заметил какое-то сложное музыкальное оборудование, компьютер, возможно, подключенный к Интернету, принтер и другие, уже неизвестные ему вещи. Вся мебель, кроме черных стульев и дивана, была из светлого дерева, хрома и черного меламина. На не занятой книгами стене висели в ряд какие-то непонятные фотографии в алюминиевых рамках. На них были запечатлены убогие районы города и промышленные отбросы, и Вексфорд тут же признал работу самой Матильды Кэрриш. Она казалась такой же суровой и сухой, как и ее творчество, — высокая худая женщина с хорошей осанкой и стройными ногами, одетая в серые брюки и черную тунику. На шее у нее была длинная, чуть не до пояса, серебряная цепочка с нанизанным на нее серым и белым хрусталем. Для своих семидесяти лет эта женщина выглядит прекрасно, подумалось ему. Никогда не назовешь ее старухой, несмотря на морщины, седые волосы и скрюченные пальцы.

— Зачем тогда сворачивать исследовательскую программу? По сути дела человечество отказывается от Митры, — с сожалением промолвил Рэдфетер.

— Насколько я знаю, последний раз вы их видели в октябре?

Кан со злостью ударил стиснутым кулаком по ручке своего кресла.

Она кивнула.

— А вместе вы хорошо уживались? — продолжил Бёрден. — Они вам доверяли? Хотя такое трудно представить, они же подростки…

— Директоратом управляют идиоты! — грубо сказал он. — Все они не видят дальше собственного носа, раз доверились слепым расчетам бездушных кибервычислителей. Очевидно, что правящая верхушка Директората до смерти напугана последними данными, где говорится об истощении ресурсов Земли. И они решили свернуть всю программу межзвездных исследований. Неужели им не понятно, что без новых знаний, новых планет и жизненных пространств человечество обречено?

Услышав вопрос, Матильда Кэрриш едва заметно улыбнулась.

— Возможно, и правительство думает так же, — примирительно сказал Рэдфетер.

Кан сердито посмотрел на своего помощника. Иногда тот его сильно удивлял.

— Они просто не могли быть близки со своими родителями, правда? Мой сын — самый настоящий деспот, а его жена — истеричка. — Она произнесла эти слова довольно спокойно, словно разговор шел о знакомых, жизнь которых ей приходилось наблюдать лишь изредка. — Когда у нас с внучкой была возможность, мы разговаривали. Она поверяла мне свои чувства. Но случалось это нечасто. Ее мать каждый раз вставала на дыбы.



Яхта величественно спустилась по реке Бенисан, прошла мимо прилива и оказалась в бухте Желаний.

— А Джайлз и Софи ладили между собой? Были ли они друзьями, а не только братом и сестрой?

— О, думаю, да. Софи даже немного была под влиянием Джайлза. Она все за ним повторяла. Например, слушала ту же музыку, что и он.

— Скажите, теоретически у Джоанны Трой могла быть связь с вашим сыном? Или, может, она была в него влюблена, как вы думаете?

Огромный красно-золотистый шар солнца клонился к закату, играя в водной глади огненными бликами. На противоположном берегу возвышалась вершина горы Принцесса, поднявшаяся во всей своей гордой красоте над скоплениями островерхих крыш деревни Визайлет, а ближе к берегу, у пристани, белели паруса мелких суденышек, кажущихся на расстоянии распростертыми крыльями гигантских птиц.

Вексфорд впервые услышал, как она смеется.

— Да, людей никогда не разберешь, не так ли? Но не думаю, что он умеет так хорошо притворяться. Конечно, сама я не была лично знакома с мисс Трой. Может, ей и хотелось завести с моим сыном интрижку. Знаете ли, на вкус и цвет…

Воздух был еще теплым, но сквозь приоткрытый иллюминатор на капитанском мостике Дэвид Трейкилл уже чувствовал свежесть морского ветра, приносившего с собой запах соли и йода с бескрайних океанских просторов.

Какая сухая женщина. Так холодно говорит о собственном сыне.

— Миссис Кэриш, вы сказали, что Софи поверяла вам свои чувства. Какие?

— Ты не хочешь встать у руля, дорогая? — спросил Дэвид, с ласковой улыбкой обернувшись к жене.

— О таких вещах не рассказывают, не правда ли? Хотя, если я вам так отвечу, вы скажете, что у вас слишком серьезный повод… Но не придавайте этому большого значения. Она говорила, что ненавидит отца и не любит мать. Знаете, Катрина всегда позволяла ей все что угодно, но потом, когда дело было сделано, приходила в ярость, а мой сын лишал их всех радостей жизни, заставляя учиться без продыху. Софи больше всего на свете хотелось переехать сюда и жить со мной.

И снова он слышал почти то же, что и от Дорин Брюс, только слова другие.

— Конечно, — ответила она. — Если ты присмотришь за Вивиан.

— А что вы ей на это отвечали?

Трэйкилл, уступив место у штурвала, неспешно прошел на корму и, спустившись в каюту, достал из холодильника бутылку пива. Дэвиду показалось, что мотор яхты работает с явными перебоями, и он подумал: «Скорее всего, сказалась перегрузка после недавнего шторма». Затем он вернулся на палубу, ведя за руку семилетнюю дочь, белокурую хорошенькую девчушку, удивительно похожую на свою мать, Леонору.

— Мистер Вексфорд, буду с вами честна. Я не люблю своих внуков. Да и как это возможно? Я вижу их всего два-три раза в год. Я чувствую — не знаю, как это выразить — расположение к ним, и это все. Желаю им всего хорошего. Я люблю своего сына, но он мне неприятен, и как с этим справиться, я не знаю. Он груб и категоричен, у него нет элементарного чувства такта. У меня и самой его немного, но надеюсь, я честнее в суждениях. Я не претендую на звание конформиста. Живу, как мне нравится. А бедный Роджер потому и несчастен, что никогда не делал того, чего хотел, никогда за многие годы.

Трэйкилл опустился в кресло, стоящее на палубе, и с наслаждением потянулся, запрокинув голову и делая первый жадный глоток из бутылки. Холодная, терпкая жидкость забулькала в горле, принося человеку удовлетворение. Он повернулся в кресле и сказал, обращаясь к аборигену Митры Стронгтэйлу:[10]

Она действительно честна, подумал Вексфорд. Когда еще услышишь, чтобы мать или бабушка говорила такое.

— Мне чертовски жаль, что мы возвращаемся, приятель.

— Катрина никогда бы не позволила кому-то из своих детей жить со мной, — сказала она. — А с другой стороны, разве она не была бы права? Я бы тоже не позволила своим детям такого. К тому же я эгоистка, мне нравится жить одной, и я хочу, чтобы так было до самой моей смерти. Вот почему я не живу со своим мужем, хотя у нас прекрасные отношения.

Вексфорд был поражен: он-то уверен, что она вдова, причем дважды вдова. Его всегда забавляла способность людей читать мысли других; он и сам был ею наделен, но сейчас это умение продемонстрировала Матильда Кэрриш.

Стронгтейл молчал, наслаждаясь пейзажем восточного побережья, покрытого высокими холмами, зеленеющими после зимних дождей, почти сплошь заросшими густым кустарником с яркими душистыми соцветиями.

— Нет, со своим первым мужем, отцом Роджера, я развелась. Он уже умер, — сказала она. — Мой второй муж преподает в одном из европейских университетов. У него карьера, и он предпочитает жить за границей, а я — здесь. Мы пришли к вполне простому и дружескому соглашению. Один или два раза в год мы проводим какое-то время вместе — по сути, с ним я вижусь чаще, чем с Джайлзом и Софи.

Вивиан подбежала к Стронгтэйлу, прижимая к груди несколько маленьких мячиков. Глаза девочки горели радостным любопытством.

Бёрден решил вставить слово:

— Пожонглируй, пожалуйста, — попросила она.

— Вы сказали «своих детей». У вас еще есть дети, кроме мистера Дейда?

— С радостью, — ответил абориген и подбросил нехитрые снаряды в воздух. Стронгтэйл обладал необыкновенным искусством оригинального жанра, где требовалась исключительная реакция и ловкость. Наверное, отчасти это объяснялось строением его тела он был похож на кенгуру с птичьей головой и длинными, словно у обезьяны, руками. Однако Трэйкиллу, проведшему среди аборигенов всю свою жизнь, короткое покрытое бурой шерстью тело приятеля представлялось куда более красивым и опрятным, чем тела иных представителей его, человеческой расы.

— Дочь, — безразлично произнесла она. — Она замужем, живет в Северной Ирландии. В графстве Антрим.

Стронгтэйл жонглировал самозабвенно, слегка приоткрыв тонкий клюв, издавая ряд самых немыслимых звуков, которые не смог бы имитировать ни один землянин, затем, переходя с удивительной легкостью на язык людей, сказал:

Бёрден записал имя и адрес. Вексфорду было интересно, относится ли Матильда Кэрриш к дочери так же, как к сыну — любит, повинуясь материнскому инстинкту, но не терпит, или не уважает, или даже не испытывает желания видеть ее.

— Мы совершили удивительно приятное путешествие, Дэвид, и я рад, что у нас есть предлог его повторить.

Когда они уходили, она показала им цветную гравюру, висевшую на стене в холле. Меццо-тинто, назвал бы ее Вексфорд. На гравюре был изображен какой-то город, возможно, в Северной Европе, дома XVIII века. Казалось, Матильда Кэрриш хочет что-то объяснить, но она внезапно отвернулась, так ничего и не сказав.

— Да, мы повторим его, — худощавое лицо Трэйкилла озарила улыбка.



— Поразительно, — сказал Стронгтэйл. — Более двухсот лет наш народ скитался по материку, не подозревая, что совсем рядом существует совершенно фантастическая культура мореплавателей и строителей. Мы сможем теперь открыть новые торговые пути, наладить отношения с соседями, и все благодаря построенному вами, землянами, мореходному судну.

Вексфорд проговорил в телефонную трубку:

Стронгтэйл говорил по-английски вполне разборчиво, ведь после векового контакта с землянами жители Митры, населяющие побережье бухты Желаний, почти все понимали, а самые способные научились говорить. И каждый ребенок с земной базы отлично понимал сложные звуки, издаваемые аборигенами. Вместе с тем вся жизнь обитателей Митры сильно отличалась от земной цивилизации. Хотя все это не казалось удивительным, ведь общество Стронгтэйла имело ярко выраженный доиндустриальный характер, и ему была чужда эксплуатация, милитаризм, войны и множество других негативных явлений, от которых страдало когда-то человечество на Земле.

— Мистер Бакстон, настоятельно советую сделать, как я прошу, и явиться в Кингсмаркэмский полицейский участок завтра утром. Я уже предупреждал вас, попытка помешать следствию уголовно наказуема. А нарушение естественного хода следствия — это еще одно наказуемое деяние. И поверьте мне, это не пустые угрозы. Жду вас завтра здесь в двенадцать часов дня.

Иногда аборигены немного раздражали Трэйкилла своей чрезмерной вежливостью, сочетавшейся у них с необычайной физической силой и живостью характера. Дэвид и не мечтал о лучшем напарнике, чем Стронгтэйл, считая, что ему явно недостает честолюбия, ведь он помогал в строительстве первой на Митре яхты исключительно ради развлечения, почти что от скуки, словно не понимая значения мореплавания в жизни своего народа.

— Я не против того, чтобы приехать, — надувшись, сказал Бакстон. — Но мне нужно тут кое за чем проследить. А вы не могли бы заехать в Пэссингэм-Холл?

«Все-таки Митра — это их планета, — думал Трэйкилл. — Мы живем здесь исключительно потому, что предки Стронгтэйла оказались достаточно гостеприимными и на редкость незлобными существами, позволив нашим предкам создать на Митре свою базу. И если они отказываются от земных технических новшеств, считая их чуждыми, то это их личное дело. Возможно, я просто завидую их простоте, неназойливой жизни».

— Нет, — ответил Вексфорд. — Мне не по пути. — И, помолчав, добавил: — Жду вас завтра к двенадцати.

Трэйкилл задумчиво посмотрел на вершину Принцессы, окутанную изумрудной дымкой, подсвеченную солнцем, и подумал, что настоящее земное солнце он видел всего один раз на видеомониторе оно было странное, маленькое, жесткое, торопливое.

Если Бакстон завтра не явится, он заведет на него дело. Можно даже арестовать его.

Показался мыс Желаний, издалека напоминающий земной городок, но на самом деле представляющий из себя скопление нескольких сотен саманных домиков с красными черепичными крышами, возвышавшихся над причалом, у которого стояло с десяток суденышек.

Следующий звонок был сделан Шарлотте Макаллистер, урожденной Дейд. Ее голос оказался до невозможности похож на материнский, в нем слышались те же твердость, решительность и сарказм.

— Знаешь, Дэвид, мне очень хочется сойти на берег поскорей, чтобы повидаться со своим племенем, — сказал Стронгтэйл, качнув птичьей головой, и добавил: — Но думаю, мы поступим опрометчиво, если не позавтракаем у «Рич-ин-Пис».[11]

— Я практически не знаю детей Роджера. Нет, между нами не было никаких ссор. Я нечасто приезжаю в Англию, а они никогда не бывают здесь. Катрина боится взрывов. — После этих слов послышался сухой смешок. — Я сказала «они никогда здесь не бывают», но нет, года три или четыре назад, когда у нас еще было спокойно, Джайлз приезжал. Он был один, и, кажется, ему понравилось с моими детьми.

— Перестань, лицемер, — ответил Трэйкилл и рассмеялся. Признавайся, ты просто чертовски по ней соскучился? По ней и по ее стряпне. Сказать откровенно, приятель? Я тоже не откажусь там позавтракать.

И здесь ничего, подумал Вексфорд. А потом кое-что вспомнил.

Яхта подходила к причалу, и то, что судно движется без всяких парусов и иных приспособлений, не вызывало у жителей Митры, мирно сидевших в своих суденышках, ни малейшей доли удивления. Аборигены, очевидно, думали, что люди для того и существуют, чтобы изготавливать вот такие странные вещи.

— Не знаете, почему Дейды назвали свой дом «Антримом», миссис Макаллистер?

— Дэвид, я хотел бы иметь такую же большую яхту.

— Они его так назвали? А я и не знала.

— Зачем? Ты в любой момент сможешь воспользоваться этой.

— Не думаю, что это совпадение, а вы? Вы живете в графстве Антрим, и дом вашего брата тоже называется «Антрим», хотя, судя по всему, вы не очень близки.

— Я знаю, но после того, как я расскажу соплеменникам о своем прекрасном путешествии, многие из них захотят со мной прокатиться. Тогда потребуется не один год для того, чтобы все они смогли испытать это удовольствие. Нужна хотя бы еще одна яхта.

— Так построй ее, дружище, а я, по мере возможности, буду тебе помогать. Ты сможешь купить для нее новый двигатель, изготовленный в Трикваде.

— Ну, все просто. Они жили здесь, когда только поженились. И Джайлз родился здесь. Роджер еще не занимался недвижимостью. Они с моим мужем вместе учились в школе и были лучшими друзьями, что-то вроде того, и мой муж помог ему тогда с работой. Они и приехали сюда из-за работы. Он занимался продажей компьютерных комплектующих — компьютеры тогда только-только появились — но, очевидно, это было не для него. Он не унаследовал от матери ее ум. — Дает понять, что она унаследовала? Возможно. — Катрина была расстроена, когда его уволили, но уезжать не хотела. Ей нравился коттедж, в котором они жили, нравилось здесь работать. А потом деревенский паб подорвала Ирландская республиканская армия, и очень скоро после этого они уехали.

— А чем я должен за него платить? Мне придется слишком долго трудиться, чтобы отработать этот двигатель.



Стронгтэйл поудобнее устроился и задумчиво сказал:

Бакстон явился. Он выглядел больным: белки глаз бледно-желтые, а щеки все в мелких красных прожилках. Его светло-серый двубортный костюм казался неподходящим для времени года, а слишком туго повязанный меланжевый галстук с петуниями, анютиными глазками и настурциями, напоминающий клумбу, и вовсе не сочетался с костюмом. Этот веселый наряд нелепо смотрелся на человеке с мешками под глазами и редеющими волосами. В довольно милом кабинете Вексфорда Бакстон чувствовал себя неловко.

— Нет, Дэвид, меня впереди ждет множество приятных вещей прогулки по дремучим лесам, теплые солнечные пляжи, песни под звездами. Или игры с твоим ребенком. — И он подбросил в воздух десяток упругих шариков, что привело Вивиан в неописуемый восторг.

— У меня были две причины вызвать вас, мистер Бакстон, — начал Вексфорд. — Сначала я задам вам вопрос, ответить на который будет довольно легко, а вот второй вопрос, думаю, окажется для вас более сложным, то есть я хочу сказать, он может вас смутить или поставить в неловкое положение. Но мы еще к нему вернемся. — Бакстон отвел желтушные глаза и уставился на шоколадного цвета телефон, изучая его с таким любопытством, словно это был образчик принципиально новых технологий. — Вы уже назвали нам имена ваших друзей и знакомых, которые вас навещали и знали, где находятся ваши земли. После этого я поговорил с мистером Шэнд-Гиббом, он и его экономка рассказали о людях, даже целых группах людей, которые на время просили у него в пользование, как он выражается, танцевальную площадку. Ну, например, пара, праздновавшая там свою свадьбу. Кроме того, экономка упомянула шумное собрание людей, пение и крики которых были слышны даже в доме. Вам это о чем-нибудь говорит?

Яхта пришвартовалась к причалу, и сразу же началась оживленная работа — все вещи приводились в порядок, часть их упаковывалась, чтобы удобнее было передвигаться по суше. Несколько местных жителей бросили удить рыбу и приняли самое деятельное участие в высадке. Дэвиду показалось, что аборигены чем-то взволнованы, но те работали молча, перетаскивая тюки к прибрежной полосе дока по шаткому деревянному настилу.

Красное лицо Бакстона покраснело еще больше. Он дал классический ответ:

Трактир «Рич-ин-Пис» был тесноват, но в нем уже собралось несколько местных жителей, которые оживленно пересвистывались о чем-то своем, сидя у стойки бара, изготовленной из целого ствола редкого красного дерева. Трэйкиллу показалось, что аборигены разговаривают несколько более возбужденно, чём обычно.

— Возможно, это и так.

— Хэллоу! — произнесла Леонора, прикрыв за собой дверь.

— Согласен, мистер Бакстон, возможно, это и так. И возможно, это может кое-что значить. Как минимум то, что группа каких-то людей часто собирается в лесу летними ночами и создает много шума. Но не знаете ли вы, кто эти люди? И еще одно — они там собираются с вашего разрешения?

— Мы вернулись специально, чтобы отведать вашей вкусной похлебки.

Бакстон заговорил неохотно, словно каждое слово ему приходилось тянуть из себя клещами.

— И пива, — поспешил добавить Стронгтэйл. — Не забывай про наше прекрасное пиво.

— Они пользовались этим участком леса еще при Шэнд-Гиббе. Когда я туда переехал, мужчина — кажется, главный у них, их организатор, ну не знаю, кто — написал мне с вопросом, могут ли они и дальше продолжать им пользоваться. Участок им был нужен дважды в год, в июле и в январе — а в январе там, должно быть, лютый мороз.

Рич-ин-Пис выпорхнула из-за стойки. Ее большие янтарные глаза выражали волнение. В баре все стихли, все с нетерпением ждали, что скажет хозяйка.

— И вы согласились?

— Вы не слышали последних новостей? — пропела она.

— А отказывать не было причин. Шэронн и я, мы не бывали здесь по ночам в будние дни, поэтому нас шум побеспокоить не мог.

— Нет, наш приемник вышел из строя на обратном пути, — ответил Трэйкилл. — А что случилось?

— Значит, с тех пор как вы здесь поселились, они пользовались вашей землей четыре или пять раз?

— Из вашей заоблачной страны прилетел корабль, и они говорят, что вы можете возвращаться обратно домой. Как странно. Надеюсь, вы пожелаете вернуться и посетить нас?

— Думаю, так.

Трэйкилл смущенно посмотрел на ее пушистые трехпалые ручки, на светящиеся печалью глаза и подумал: «Хорошо что эта птичка не понимает. Это будет поездка в один конец». Он смутно ощутил, как Леонора крепко сжала его холодную ладонь.

— А поскольку сейчас как раз январь, они в скором времени снова захотят ей воспользоваться?

Кан и Трэйкилл смотрели с холма Триквада на закат, сверкающий бронзой и золотом над океанским простором.

— Сейчас уже не захотят. Ну, после того, что случилось в каменоломне.

Трэйкилл вздохнул:

Почему этот человек так осторожен, так уклончив в своих ответах? Вдруг Вексфорда осенило.

— Я всегда мечтал построить настоящую, большую шхуну и пойти до самых Южных Ворот. Вот это было бы плавание!

— Вы брали с них деньги? Они платили вам за аренду?

— Удивительно, почему местное население до сих пор этого не сделало, — сухо заметил он. — Думаю, у них есть для мореплавания и время, и средства. Да и торговать там было бы намного выгоднее, нежели на пустынных сухопутных путях.

— Мы неоднократно советовали им сделать это, но все тщетно. Пытались даже подать личный пример…

— Неужели аборигены настолько тяжелы на подъем? В таком случае вряд ли стоит прилагать столько усилий, чтобы улучшить им жизнь.

— Совсем незначительную сумму, — выдавил несчастный Бакстон.

Трэйкилла слегка покоробило столь невысокое мнение астронавта о способностях жителей Митры, однако он отчетливо сознавал, что Кан никогда не сможет понять их самобытность, беззаботный характер.

Дэвид возразил:

— И сколько же в вашем понимании «незначительно», мистер Бакстон?

— Тяжелы на подъем — это не совсем точное определение. Аборигены трудятся ровно столько, чтобы обеспечить себе необходимый прожиточный минимум. Давайте назовем их менее предприимчивыми по сравнению с людьми. — Он усмехнулся и добавил, с налетом грусти в голосе: — Вероятно, истинной причиной нашей безвозмездной помощи аборигенам является совсем не альтруизм, скорее, мы делали это ради удовольствия. И они платили тем же.

— Я не обязан отвечать на этот вопрос.

Трэйкилл задумчиво смотрел на мигающие огни деревень, на ртутную гладь бухты, на лежащий внутри город и сказал с неожиданной резкостью:

— Обязаны, — отрезал Вексфорд.

— Теперь я не собираюсь строить шхуну. Лучше вернуться на Землю…

Наверное, Бакстон в очередной раз вспомнил, что попытки помешать следствию уголовно наказуемы, и, не колеблясь, ответил:



— Сто фунтов за один раз.

Они начали спускаться вниз по узкой каменной тропе, извивающейся среди густых зарослей, из шелестящей листвы которых внезапно поднялась стайка маленьких, шумных птичек и скрылась в вечернем небе, заглушив шелестом своих крыльев едва слышные шорохи насекомых в высокой, благоухающей траве.

Неплохой капитальчик, подумал Вексфорд. Особенно если учесть, что собрания проходили дважды в год и столько же он мог иметь с других желающих что-нибудь провести в лесу. Приличная сумма, хотя, безусловно, для такого человека, как Бакстон, эти деньги ничего не значили. И, конечно, он не заявлял об этом источнике доходов и налогов не платил. Он брал наличными. Вексфорд не сомневался, что ему их бросали в конверте в почтовый ящик. Вот почему он и чувствовал себя неловко, вот почему так осторожничал…

Внизу, в долине, мерцали огни Триквада и горделиво возвышалась башня в центре, похожая на древний земной минарет, и вся эта панорама производила впечатление открытости и мира, таинственного мира, так и не разгаданного людьми.

— Кто эти люди? Зачем им нужен участок в лесу?

Присутствие Кана сильно беспокоило Трэйкилла, однако он чувствовал с этим смуглым и угрюмым капитаном какую-то едва уловимую духовную связь, потому и пригласил его на прогулку в горы, надеясь втайне, что красота и первозданная свежесть Митры произведут на астронавта нужное впечатление.

Ерзая на стуле, словно у него чесались ягодицы, Бакстон проговорил:

— Почему вы основали свою базу именно здесь, в Трикваде? — спросил он. Голос его прозвучал неожиданно резко.

— Они связаны с религией. Их песни — это гимны. Когда они выкрикивают «Я зрю, я зрю!», это значит, они видят ангелов, или духов, или кого-то там еще.

Трэйкилл огляделся вокруг, заметив, как небо на востоке приобрело лиловый оттенок и на нем слабо замерцали первые звезды предвестники ночи.

— А я так понял, что во время их собраний вы здесь не бывали.

— Вы интересуетесь, капитан, почему мы выбрали именно Триквад? Главным образом потому, что аборигены этого, с позволения сказать, города намного превосходят по своему умственному развитию всех прочих, у них даже есть что-то вроде академии изящных искусств, и они назначили из своей среды посредников, которые помогают нам общаться с менее цивилизованными племенами, живущими в лесу. Кроме того, мыс Желаний представляет собой своеобразный торговый центр.

— В первый год, когда мы только приехали сюда, был. Хотел понять, во что я себя втравил.

— Скажите, Трэйкилл, почему население земной колонии не возросло за целый век?

— Кто же они, мистер Бакстон?

И настал следующий этап: Федоров разозлился. Он принялся настаивать на своей невиновности, подразумевая, что если и виновен, то, как минимум, вровень с остальными. Всякая виновность вообще относительна и зависит от времени и места: первопоселенцы Америки безнаказанно стреляли в индейцев и друг в друга, это считалось уничтожением злобных дикарей или самообороной, никто их не судил. Почему же считают виновным его, Федорова, отстреливавшего индейцев и занимавшего их территории, если продолжить метафору, точно так же, как отстреливали и занимали все остальные?

— Видите ли, мы не хотели разрушать жизненный уклад аборигенов, затрагивать их интересы, несмотря на то, что планета до такой степени малонаселена. Но главная причина одна — мы знали: рано или поздно с Земли придет корабль и нам придется вернуться домой. — Трэйкилл умолк, нахмурив брови, и со злостью добавил:

— Они называют себя Церковью Истинного Евангелия.

— Черт бы вас побрал на вашей Земле. Почему вы закрыли программу по освоению Митры?



Это вызвало ответную злобу: стали привлекать и сажать его бывших компаньонов, а к его уже сшитому делу дошивали, как выразился в доверительной беседе один следователь прокуратуры, длинные фалды и рукава. Чтобы до земли, чтобы никогда уже не подняться, чтобы, как понял Федоров, засадить его действительно с концами и навсегда.

— Мне понятны ваши чувства, Дэвид, но ведь и многих других исследователей сейчас отправляют на Землю. Они, однако, этому не противятся.

Горячим приверженцем которой был Джайлз Дейд.

А потом была пересылка в городке Ездрове — перед отправкой в Москву на пересуд. В камере с Федоровым оказался некто Кобышев, человек неприметный, тихий: сидел в углу и читал толстые книги — то Библию, то Коран, то буддийские какие-то трактаты. В разговоры не вступал, но Федорову, который вежливо спросил его о причинах такого странного разнообразия, с легкой усмешкой ответил:

— Но ведь это единственный открытый людьми мир, где они могут жить без скафандра, дышать свежим, чистым воздухом, проще сказать, радоваться жизни.

— Я, как Киевская Русь, выбираю религию.

Это означало, что, побывав в лесу несколько раз, он уже знал о каменоломне. Но и другие тоже знали о ней, как знали и самого Джайлза. Знали достаточно хорошо для того, чтобы похитить его вместе с сестрой и убить присматривающую за ними женщину? Возможно. Кажется, уже не имело смысла расспрашивать других людей, ибо в последних сведениях обнаруживалась прямая связь между Пэссингэм-Холлом и пропавшим мальчиком, появилась первая ниточка, соединившая их.

— Вы так полагаете? Я думаю, уважаемый Трэйкилл, во вселенной есть еще немало подобных планет.

— И что выбрали?

— Возможно, что так и есть, но человечество завершает программу космических исследований, не успев толком начать. Ваш Директорат убивает в зародыше столь грандиозное предприятие! — Трэйкилл буквально выходил из себя, он стиснул кулаки и мотнул головой, сдерживая негодование и злость.

— Мужчина — главный, организатор, как его назвал Бакстон, — не кто иной, как Иашув Райт, пастор Церкви Истинного Евангелия.

— Да везде одно и то же. Все сводится к борьбе материального и духовного. Материальное губит, духовное спасает. Это я и раньше знал. Одно не нравится — все религии друг на друга наезжают. Не наш — погибнешь. Что там после жизни — конечно, вопрос, но при жизни, если ты хороший человек, все равно, иудей ты, мусульманин, язычник или вовсе атеист.

— Не волнуйтесь, приятель, — фамильярно сказал Кан. — Вы отлично сознаете, сколь многотрудное дело эти межзвездные перелеты. А ресурсы нашей планеты, матери рода человеческого, сильно истощены. У земной промышленности не хватает сырья, не хватает людей, потому что наиболее удачливые и талантливые бросились искать счастья на межзвездных трассах. Вы знаете, мне тоже не по душе все происходящее, ведь я как никак астронавт, и мне тоже придется поставить крест на своей работе. Но я прежде всего человек долга и буду выполнять решение Директората всеми возможными средствами. Скажу вам откровенно — программа по освоению Митры никогда не будет возобновлена.

Бакстон, пораженный осведомленностью Вексфорда, подтвердил: да, именно он. Это очевидное доказательство всеведения старшего инспектора, кажется, совсем не успокоило его, наоборот, только еще больше напугало. Он достал из кармана мобильный и попросил разрешения позвонить жене. Вексфорд пожал плечами, едва заметно улыбаясь. В конце концов, человек спрашивает, можно ли ему воспользоваться собственный телефоном.

Трэйкилл почувствовал, как покрывается гусиной кожей. Его начал бить озноб. Он спросил, едва заметно пошевелив пересохшими губами:

— Значит — без Бога жить? — спросил Федоров, который, хоть и обходился без Бога, но всегда чувствовал, что это как-то не совсем правильно, а по нынешним временам даже и неприлично. И карьере может повредить, как раньше вредила беспартийность. Недаром же стоят на Пасху с аллилуйными лицами верховные правители, умильно держа свечечки и показывая себя народу (им и в голову не придет, что камеры-то лучше убрать — верой не хвастаются).

— Но что мы будем делать там, на Земле?

Шэронн, кажется, не была поставлена в известность о визите своего мужа в Кингсмаркэм и допросе в полицейском участке. Уклончивые ответы Бакстона о многом сообщили Вексфорду. Бакстон не стал говорить даже «я в Пэссингэме» — что уже было бы явной ложью, если учесть, где он находился, — но сказал «я в Пэссингэм-Холле». Интересно, что он будет делать, если она перезвонит ему в Холл по домашнему телефону? Наверное, скажет, что пришлось заехать к Гилфордам. Вексфорд слышал, что из трубки доносится резкое, недовольное ворчание. Но ее трудно винить в чем-либо. Кажется, Бакстон — патологический лжец: он лгал очень естественно, хотя правда была вполне приемлема для обоих собеседников. Например, чего ради говорить женщине: «Я должен идти, дорогая, у меня деловой обед через пять минут»? К тому времени, как он пресытится «божественной Шэронн» и начнет похаживать налево, он уже поднатореет в изобретении алиби.

— Боитесь? — догадался Кобышев. — Вот и я боюсь. И все мы такие — верить боязно, потому что надо жить правильно, а это трудно, не верить тоже боязно — вдруг все-таки Бог есть и накажет? Я знаете что подумал? Поет, допустим, десять тысяч лет назад, в пещере, доисторическая мамаша своему ребенку колыбельную. А он улыбается. Или другая мамаша, египетская, еврейская, римская, неважно — тоже поет. И ребенок улыбается. И им так же хорошо, как тем, доисторическим. Или мамаша совсем современная. В «хрущевке», в особняке на сто комнат с бассейном, кому что досталось. Но ей хорошо — и ребенку хорошо. Или, допустим, мужчина и женщина любят друг друга. И, как бы это сказать, обнимаются. Какая им разница при этом — пещера, шалаш, дворец? Ну, во дворце комфортнее немного. Главное — они любят. Другие случаи не рассматриваю — в смысле, голый секс. И если кто-то мне скажет, что качество объятий зависит от того, мусульмане они, православные или какие-нибудь пятидесятники, я не поверю. Хотя не исключено, — возразил сам себе Кобышев. — Нет, любовь для ясности отбросим. А вот то, что между мамой и ребенком — всегда одинаково. Обмен душевным теплом, я так это назвал. И сразу, знаете, стало все понятней. Что в этом и смысл — в обмене душевным теплом.

— О, не беспокойтесь на сей счет. Земное общество примет вас с распростертыми объятиями. Вы сможете преподавать в университетах, делать доклады на собраниях различных научных обществ и, должно быть, до конца жизни будете вспоминать ваши приключения на Митре.

— Смысл чего? — уточнил Федоров.

— В таком случае мне остается только сказать, что не должен был бы вас задерживать, — вкрадчиво проговорил Вексфорд. Умеющий лгать и увиливать, Бакстон, однако, так и не научился не краснеть. — Но, к сожалению, мы с вами еще не закончили. Как я и говорил, разговор будет состоять из двух частей, полагаю, вы догадываетесь, что я имею в виду. — Кивок, нервное подергивание плечами. — Когда вы в первый раз увидели в каменоломне синий «фольксваген-гольф»? Нет, не рассказывайте мне о двадцать первом декабря. Мне известно, что вы знали о нем до этого.

— А всего. Да вы не напрягайтесь! — рассмеялся Кобышев. — Я сам этого еще до конца не понял. Но чувствую — где-то тут собака зарыта.

Последний слова Кана вызвали у его собеседника вереницу ярких воспоминаний. Он словно воочию увидел свое путешествие в горы вместе с Томом Джексоном и аборигеном Глим-оф-Вингзон,[12] как они совершили трудное восхождение на вершину Снежный Зуб и любовались оттуда панорамой, прислушивались к грохоту лавин в долине, а над головами, совсем близко, проплывали величавые, пугающие своей близостью облака. Они очень увлеклись, и буквально чудом абориген заметил, что к ним подкрадывается огромный хищник. Затем последовала смертельная схватка, и тело лохматого зверя рухнуло вниз, туда, где приглушенно выл холодный, злой ветер. Вспомнилось и преодоление бурных порогов на реке Золотого потока; дружеские пирушки в трактире «Смерть Дракона», где он любил посидеть с приятелем за рюмкой ликера. В памяти живо представились величественные храмы Файвдома; переход через пустыню с купеческим караваном к Южным Воротам, когда со стороны безжизненных скал слышалась дробь таинственных барабанов какого-то незнакомого племени; и последнее плавание по реке Бенисан, среди холодных туманов и гигантских водорослей, где жители прибрежных лесов проводили свое время в охоте, песнопениях и бессмысленных ритуальных танцах. В памяти всплыли и более спокойные, радостные воспоминания — уютный трактир Поэтессы под горой Демон, где всегда мирно потрескивал камин, собирались друзья и пели песни собственного сочинения; и леса Хермита с глубокими влажными тенями, солнечными бликами, умиротворяющей тишиной; и плавание на лодке с Леонорой в их первую брачную ночь на островах Рыболова, где утро застало молодоженов среди утесов и ночные звезды показались им тогда ярче взошедшего солнца…

Федоров поинтересовался, за что сидит самодеятельный философ с техническим, как выяснилось, средним специальным образованием: курсы телевизионных мастеров закончил и на этом остановился.

— Это случилось немногим раньше, — сказал Бакстон, и опять слова дались ему с трудом.

Неожиданно Трэйкилл осознал, что они идут с Каном по мостовой Триквада в полном молчании. Приличия ради Дэвид спросил:

— Да глупость, — неохотно сказал Кобышев. — Тестя убил.

— Скажи, Кан, чем ты займешься по возвращении на Землю?

— «Немногим» — не то слово, мистер Бакстон. Должно быть, это были выходные пятнадцатого числа? Или восьмого? А может, это было еще раньше? Первого, например?

— Пока не знаю. Возможно, буду преподавать где-нибудь в школе или университете.

Вексфорд уже просто забавлялся. А как иначе? Будучи человеком сострадательным и тонким, сейчас он решил не растрачиваться на Бакстона. Он наблюдал за его муками, наблюдал безо всяких угрызений совести. О, говаривала его бабушка, какую запутанную паутину мы начинаем плести, когда впервые произносим ложь. Бакстон жалко проговорил:

— По неосторожности?

— Меня здесь не было ни пятнадцатого, ни восьмого.

— Если бы. Ножом в живот по неосторожности не убивают. Ладно, это неинтересно.

— Наверняка технические науки, — удовлетворенно заметил Трэйкилл.

— Так значит, это произошло первого декабря, в первые выходные этого месяца?

И Кобышев замкнулся, уклонился от дальнейших разговоров. Видимо, неприятно было ему объяснять, почему между ним и тестем не возникло теплообмена.

— Должно быть.

— Да, если в этом возникнет необходимость. Однако предпочел бы историю. Во время долгих полетов у меня было предостаточно времени для ее изучения.

А Федорову его простые, даже примитивные, если подумать, рассуждения, запомнились. И слова про душевное тепло показались точными. И подумалось, что сам он этим теплом пренебрегал, находя больше удовольствия в производстве интеллектуальной энергии. На чем, собственно, и погорел.

— В самом деле? Разве экипаж не находится в состоянии анабиоза?

— Итак, мистер Бакстон, по вашей милости полиция потеряла много драгоценного времени. Из-за вас деньги общества были потрачены впустую. Но если вы больше не будете лгать, а точно объясните, что случилось, когда вы оказались в лесу в первые выходные декабря, спустя всего неделю после того, как мисс Трой, Джайлз и Софи Дейд пропали, — он сделал паузу, внимательно глядя на Бакстона, — то, думаю, скорее всего, генеральный прокурор решит не давать делу ход.

Вот там-то, в этой пересылке, он и пришел к окончательному своему этапу — к желанию отсидеть назначенный срок, выйти и жить ради того простого, что на самом деле является самым сложным и единственно необходимым.

— Увы, нет. Все время, пока пассажиры мирно спят в своих капсулах, нам приходится быть начеку. В космосе всякое может произойти.

Вексфорд пожалел его, но, вместо того чтобы вздохнуть с облегчением, Бакстон был готов вот-вот расплакаться.

До тоски хотелось в детство, в свой дом — подняться на лифте, противно и приятно пахнущем жилым человеком, к маминым пирожкам с домашним ливером («Обогащенным мясом!» — говаривал отец Алексей Петрович), до боли хотелось обнять жену, зарывшись в ее волосы, приласкать дочь. Хотелось также, буквально следуя вероучению (таким он его воспринял) Кобышева, зайти буднично в какой-нибудь заурядный магазин и улыбнуться продавщице — обменяться, то есть, задаром и запросто этим самым душевным теплом.

Кан закурил сигарету и предложил Дэниэлу, но тот отказался. Когда-то Трэйкилл пробовал курить, но табак вызывал у него сильную тошноту. Он шел рядом, глядя на рубиновый огонек сигареты своего спутника, и думал:

Ничто из рассказанного Бакстоном не указывало на точное время, когда машина могла оказаться в каменоломне. Но к субботе 2 декабря тело, находящееся в машине, уже настолько разложилось, что распространяло вокруг сильный запах. Погоду никак нельзя было назвать холодной, хотя зима была в самом разгаре. После дождя воздух был сырым и влажным, что способствовало быстрому разложению.

О кабинете своем, огромном, на сорок совещательных кожаных кресел, с дубовым столом, с умными и деловитыми лицами собеседников, подчиненных, товарищей, занятых огромным по масштабам и абсолютно ничтожным по наполненности душевной теплотой делом, Федоров думал с отвращением. Однако при этом предполагал со стыдом, похожим на стыд мастурбирующего подростка, закончившего дело и пообещавшего себе никогда больше этим не заниматься, что, если выпустят, скорее всего вернется он в свой кабинет, к своему огромному и бесполезному делу — как и подросток через пару дней совершит новый грех.

— У меня даже нет никакой гипотезы, — сказал инспектор Бёрдену, когда они встретились в «Голубе и Оливке» под вечер этого долгого дня. — Может, у тебя появились какие-нибудь предположения?

Но, может, и не вернется…

«Интересно, будет ли земная пища такой же вкусной, как здешняя? Странно, но факт, я никогда раньше не ценил местную снедь, до тех пор, пока не пришло время от нее отказаться…»

— Сейчас мы знаем, что отправить Джоанну в лес и в каменоломню к тому, кто ее убил, мог Джайлз, но не думаю, чтобы они с Софи принимали какое-то участие в ее убийстве. А ты? Все выглядит так, будто он совершенно простодушно поведал преступнику о существовании Пэссингэм-Холла, не зная, что тот замышляет. Скорее всего, ни он, ни Софи не знали даже, что Джоанна мертва. Не исключено, что их убили до того, как они могли бы узнать об этом. Или просто забрали, пока Джоанна была еще жива. Может, сама Джоанна и забрала, а в машине был кто-то еще.

Теперь-то, после побега, точно не вернется. Никогда. Но уже по не зависящим от него причинам.

Прервав его размышления, Кан произнес:

Надо было убежать не только из тюремной машины, а и от этих идиотов. Явиться в милицию, все рассказать…

— Когда же в дело вступят эти истинные евангелисты?

— Мне в жизни довелось пережить много интересных событий, ведь я родился задолго до того, как Директорат пришел к власти. А сейчас мое поколение уже успело состариться и в буквальном смысле стать историей. Наверное, этим объясняется мой интерес к ней. Вам, Дэвид, не пришлось столько испытать, вы не стали анахронизмом на собственной планете, скитаясь в космосе, значит, вы более счастливы…

Поздно.

— А они не вступят. Единственное, что они сделали, — это показали Джайлзу Пэссингэм-Холл.

— Наверное, в вашем понимании, Кан, жители Митры, я имею в виду аборигена, еще более счастливы?

Но, вероятно, что-то все-таки можно сделать в этой ситуации?

— Мне трудно об этом судить, но если вы настаиваете, то я думаю, что их раса пока не имеет, собственно, истории, в земном понимании. У аборигенов начисто отсутствует технический прогресс, и, естественно, у них нет эксплуатации. Нет у них и искусства, нет науки. Ведь по сути дела история является описанием цепочки всевозможных достижений, совершаемых методом проб и ошибок.

— А мне кажется, необходимо поговорить с ними еще раз. С несколькими из них, не только с преподобным Иашувом. К тому же мне хотелось бы точно знать, что происходит во время их собраний в лесу Пэссингэм-Холла, когда они превращаются в Голубых Купольщиков.

21.25

— Кан, давайте сохраним базу на Митре, — неожиданно сказал Трэйкилл. — И мы, люди, поможем аборигенам делать их историю.

— Кто такие Голубые Купольщики?

— Те, кто не ходит в церковь, а говорит, что предпочитает молиться на открытом воздухе, под божьими «голубыми куполами». Майк, мне кажется, что Джоанна Трой была убита — не знаю как и тем более почему — в холле дома Дейдов тем субботним вечером.

— Это было бы прекрасно, однако с Земли не прилетит больше ни один корабль, база окажется отрезанной от человечества. К тому же вас слишком мало на Митре, и вы даже не сможете противостоять аборигенам в случае конфликтов. Вас попросту уничтожат.

Мокша — Лихов

Дальше они шли в полном молчании, слушая глухие удары ботинок о мостовую, и довольно быстро оказались в центре. Это был своеобразный поселок внутри города. Домики плотным кольцом обступили башню, с верхушки которой срывались пульсирующие лучи лазерной связи и улетали на орбиту, чтобы через спутник-ретранслятор мчаться к далекой матери Земле, зорко следившей за своими сыновьями и желающей знать — что же все-таки происходит во Вселенной.

Вексфорд смотрел в окно, смотрел в никуда, но вдруг пустота заполнилась тремя людьми, которых он знал. Они, держась за руки, шли по мосту. В желтом свете фонаря он увидел своего бывшего зятя и двух внуков. Конечно. Пятница, когда по вечерам Нилу дозволялось видеться с детьми и забирать их с собой. Раз они шли в сторону центра, значит, скорее всего, направлялись в «Макдоналдс», мальчики любили там ужинать.

Федоров медленно поднялся, вышел перед пассажирами и сказал:

«Теперь все пойдет прахом, — думал Трэйкилл. — Все покроется великой пылью, все, что мы с таким трудом создавали. Возможно, аборигены сложат легенды о нас, высокорослых пришельцах, ушедших обратно на небеса, а через сотню—другую лет землетрясение разрушит эту башню лазерной связи, и тогда умрут легенды, сотрется, покроется пылью память о людях».

— На что это ты там смотришь?

— Здравствуйте. Я Федоров Андрей Алексеевич.

Дом Трэйкилла находился в дальнем углу аллеи, рядом с чистыми струями фонтана. Это был огромный и прочный дом, сделанный на совесть, рассчитанный на то, чтобы стоять не один век, чтобы в нем выросло и состарилось не одно поколение Трэикиллов. Из приоткрытых окон доносился гул голосов.

— Тот самый? — узнала Елена.

— На Нила, Бена и Робина. Только что заметил.

— Похоже, у нас гости, — воскликнул хозяйн. Открывая дверь. Дом был полон друзей и знакомых. Там был Стронгтэйл со своими соплеменниками Глим-оф-Вингзом, Найт-Старом,[13] Гифт-оф-Годом,[14] Дримером,[15] Эльф-ин-Форестом[16] и многими другими. Там были все, кто смог прийти, все, кого любил и знал Трэйкилл. Они удобно расположились в большой комнате, залитой светом жаркого очага, держа в своих лапках большие чашки с травяным настоем. Леонора суетилась среди них, выполняя священные обязанности хозяйки.

Узнали и некоторые другие.

— Не хочешь выйти поздороваться?

Заметив Кана и Трэйкилла, она воскликнула:

— Нет. — Вексфорду вдруг стало очень грустно. Не злость, не разочарование и даже не сожаление — просто грустно. — Пусть бедняга хоть немного побудет наедине со своими детьми. Знаешь, Майк, сегодня у этой проблемы нет решения. По телевидению только и слышно, как мужчины должны учиться быть хорошими отцами, но ни слова о тех отцах, которым не дают такой возможности. Вот его жена ушла от него и забрала с собой детей. Дети всегда достаются матери. Но следует ли из этого, что муж и жена, которые несчастны вместе, должны по-прежнему долгие-долгие годы жить одной семьей только потому, что детям нужен хороший отец? А если женщина не хочет? Я не знаю ответа на этот вопрос. А ты?

— А я все думаю, где я его видел! — крикнул Димон. — Здравствуйте!

— Как долго вы гуляли, друзья. Я уже начала беспокоиться!

— Муж и жена должны оставаться вместе ради детей, — нравоучительно изрек Бёрден.

— Напрасно, — шутливо ответил Дэниэл. — Ты прекрасно знаешь, что я убил последнего хищника в округе еще пять лет назад. Трэйкилл сразу пожалел, что сказал это в присутствии аборигенов, ибо они наделяли здешних кровожадных тигров какой-то религиозной, едва ли не божественной силой и значимостью, и Дэниэл поспешил добавить:

— Тебе легко говорить, твой брак счастливый. — Нил и мальчики скрылись из виду. Вексфорд вздохнул. — Еще что-нибудь будешь?

— Тоже будете исповедоваться? — спросила Наталья.

— Мне пришлось его убить из-за того, что он напал на сына Гарри.

— Только если ты тоже будешь.

Стронгтэйл спросил, угрюмо потупившись:

— Нет. Я лучше пойду.

— Нет. У меня все просто. Восемь лет за финансовые преступления. Два с половиной года отсидел. Оправдывать меня не нужно.

— Это правда, Дэниэл, что вы никогда не вернетесь?

— Никто и не собирается! — сказал Тепчилин. — Из народа кровь сосал!

Лил такой сильный дождь, какого еще не бывало. Кингсбрук снова поднялся и шумно катил свои пенные воды к темному отверстию тоннеля. Неужели снова начнется наводнение, что же будет с садом, подумал Вексфорд. Бёрден довез его до дома, но зайти отказался. По пути к парадной двери Вексфорд увидел, как из водосточной трубы вода с грохотом стекала в канализационный желоб. И с этим ничего нельзя поделать. Он вошел в дом и нашел Дору в гостиной с бокалом вина — первым из тех двух, что она собиралась выпить этим вечером. Она встала, поцеловала его и сказала:

— А теперь вообще к бандитам присоединился! Все закономерно! — поддержала Наталья.

— Боюсь, что так, — сказал Трэйкилл и, обернувшись к Кану, произнес:

— Я не присоединился, — возразил Федоров. — Просто так получилось, что мы вместе сбежали.

— Вот видите, они все желают, чтобы мы остались. Не знаю почему, ведь мы не сделали для них ничего особенного.