Эстер Кун
Правила покупки волшебных вещей
Для Леандра
Esther Kuhn, Kristina Kister (ill.)
Magic Kleinanzeigen – Gebrauchte Zauber sind gefährlich
Copyright © 2021
Magellan GmbH & Co. KG, Bamberg, Germany
Во внутреннем оформлении использованы изображения:
© medejaja, annamyslivets, cherezoff, vectortatu, Veronika Rumko, CitrusStudio, Asakura1102, Isometriq, YelenaS, quinky, cute2u, Regular / Shutterstock.com
Используется по лицензии от Shutterstock.com
В коллаже на форзаце и нахзаце использованы фотографии и иллюстрации:
©Monsalvettshop/ Shutterstock.com
Используется по лицензии от Shutterstock.com
© Гаврюшева А.Е., перевод на русский язык, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
Пролог
Начиная с конца
– Мы можем его просто взорвать.
Что?
Что она сказала?
Взорвать меня?!
Я кричу.
Но из горла вырывается только глухое «мпф», кляп плотно заткнул мне рот, я не могу даже нормально глотать.
– Это решать боссу, – как ворон каркает парень, стоящий за мной. У него ломается голос. Звучит смешно. Я бы рассмеялся, если бы только мог. Потом я чувствую пальцы, теребящие повязку на моих глазах. Проверяет, хорошо ли она держится.
– Сойдёт. Он ничего не видит и никуда не денется. Нет повода психовать.
Я мало что могу сделать, чтобы выразить согласие. Поэтому отчаянно киваю, чтобы подтвердить, что я абсолютно безвреден. Если бы я только мог выплюнуть платок изо рта! Я бы всё рассказал. Конечно, соврал бы. Но мне точно пришла бы в голову какая-нибудь хорошая мысль.
– Что, если мы просто бросим его в реку, и все дела? – предлагает Психованная.
Проходит целая секунда, прежде чем я понимаю, о чём она говорит.
Но она же это не всерьёз? Сперва взорвать, а теперь утопить? Мои предплечья начинают зудеть, я хочу почесаться, но это невозможно: обе руки привязаны к хлипкому стулу, на котором я сижу.
– Ты имеешь в виду – убьём его?! – Ворон в таком же ужасе, как и я.
– Нет. Ты прав, – уступает Психованная. – Взорвём ему мозги. Этого будет достаточно.
Она говорит это всерьёз, но Ворон громко смеётся в ответ:
– Ну ты и хвастунья! Ты хоть раз это делала? Так можно и самому мозгов лишиться. Я слышал об одном таком: попробовал – бабах! – и всё.
– Да, тот ещё идиот. Знаю его. Говорят, сам-то он уже ничего вспомнить не может. Сплошная каша в голове. Это была бы катастрофа.
– Так что подождём босса, – повторяет Ворон.
Подождём босса? Хорошая идея. Это даст мне хотя бы немного времени. И я снова киваю.
– Ну ладно, – откликается Психованная. – Принесу-ка я сыворотку правды. Пусть наша птичка сперва споёт, а потом мы отправим её в полёт.
В моей голове, кажется, всё начинает взрываться уже сейчас. Куда же я попал?!
Я невольно вспоминаю, как всё начиналось, и задаюсь вопросом: решился бы я на это снова? Уже зная, что будет в конце?
Потому что ясно одно: когда придёт босс, моё приключение завершится самым ужасным образом из всех, какие только можно представить. Они введут мне сыворотку правды. Я начну трещать как попугай. А дальше – БУММ! И ВСЁ. КРЫШКА.
Аластер Рейнольдс
А началась эта история довольно безобидно. Четыре недели назад. С багажника, полного мягких игрушек.
Дочь санника
Глава 1
Аластер Рейнольдс часто публикуется в «Interzone», а также в «Asimov\'s Science Fiction», «Spectrum SF» и других изданиях. Его первый роман «Космический Апокалипсис» («Revelation Space») был признан одной из лучших научно-фантастических книг года. Вскоре за ним последовали «Город Бездны» («Chasm City»), «Ковчег спасения» («Redemption Ark»), «Отказ в прощении» («Absolution Gap»), «Вековой дождь» («Century Rain») и «Торговля льдом» («Pushing Ice») — масштабные космические оперы, ставшие бестселлерами и закрепившие за Рейнольдсом славу одного из лучших фантастов последних лет. Среди других книг писателя сборник повестей «Алмазные псы, бирюзовые дни» («Diamond Dogs, Turquoise Days»), новые романы «Префект» («А Prefect») и «Дом Солнц» («Ноmе of Suns»), а также два новых сборника — «Галактический север» («Galactic North») и «„Голубой период Займы“ и другие рассказы» («Zima Blue and Other Stories»). Профессиональный ученый с докторской степенью по астрономии, Рейнольдс родился в Уэльсе, но живет в Голландии, где работает в Европейском космическом агентстве.
Одной ногой над пропастью
Работы Рейнольдса всегда отличались масштабностью: в рассказе «Галактический север» («Galactic North») описывается беспощадная погоня одного космического корабля за другим, растянувшаяся на сотни тысяч световых лет, а в рассказе «Тысячная ночь» («Thousandth Night») сверхбогатые бессмертные берутся за проект, требующий перестановки всех звезд в галактике. В представленном ниже произведении мы оказываемся несколько ближе к дому, в полуразрушенной цивилизации, пострадавшей от столетий войн и катастроф, и видим молодую девушку, столкнувшуюся с самой обычной в нашем понимании проблемой, однако нашедшую для нее совершенно уникальное решение.
Я прекрасно помню, с чего началось моё приключение – тот момент, без которого эта история не произошла бы. Это был день, когда я получил самую плохую оценку за контрольную по биологии. Результат: один балл из двадцати. Тема? Что там была за тема? Ах да. Амфибии. То есть лягушки и прочие земноводные. Единственный балл я получил из жалости – за ответ на вопрос о естественных хищниках, угрожающих лягушкам. Я написал «французы».
Как бы то ни было, вся контрольная пестрела замечаниями и исправлениями фиолетовой ручкой. Герр Вебер
[1], которого все называют Пауком, считает, что его правки дружелюбной фиолетовой пастой приятнее, чем злобной красной. Наверное, стоило ему сказать, что фиолетовый тоже бьёт по глазам, да и цвет пасты не играет роли, если ты в любом случае чувствуешь себя полным невеждой.
Ясно, вы сейчас думаете: «И что? Ничего страшного. Можно же иногда получить и плохую оценку по биологии».
Так-то так. Но не в том случае, если ходишь в такую школу, как моя. Прежде чем поступить сюда в пятый класс два года назад, я всерьёз считал, что в гимназии имени Карла Коха
[2] непременно должна быть вкусная еда в столовой. Я и не подозревал, что он был не поваром, а учёным и занимался медициной и ботаникой. Откуда мне было это знать? Парень умер больше ста лет назад.
Но в школе его всё ещё очень почитали. Повсюду в коридорах висели его старые фотографии, были поощрительные призы его имени, а на рождественском балу он даже появлялся собственной персоной – его играла директриса фрау Айзенбайс. Между нами говоря, ему даже был посвящён обед. Он состоял в основном из растений и довольно ощутимо пах медикаментами.
– Это просто контрольная, – сказал Паук в этот памятный понедельник. – Она должна показать вам, на каком уровне вы находитесь.
Одной ногой над пропастью, раздражённо подумал я.
– Я хочу, чтобы вы вернули мне свою работу с подписью родителей, – продолжил он.
Ни за что. Показать эту контрольную дома просто невозможно. Мои родители вообще-то ужасно гордятся, что я хожу в их школу. В ту самую, в которой они двадцать лет назад сдали биологию и математику на «отлично». Как назло, они думают, что от людей, одарённых в естественных науках, автоматически должен родиться такой же одарённый ребенок. Но я – живое подтверждение тому, что это не так.
Завидев впереди Двадцатиарочный мост, она остановилась и положила мешки — две свиные головы и свечной воск на сорок пенсов оттянули руки. Отдыхая, Кэтрин поправила тесемку на шляпе, опустила поля так, чтобы закрывали лоб от солнца. Воздух был по-прежнему прохладным, но свет стал по-новому яростным, и на лице от него высыпали веснушки.
– А в следующую среду вам предстоит большой итоговый тест на определение способностей. Результат покажет, кто из вас в седьмом классе будет обучаться по естественно-научному профилю.
Кэтрин собралась уже идти дальше, но горло перехватило, и ей пришлось переждать еще немного. До сих пор она старалась не думать о переходе через мост, но вот он уже перед глазами, и не замечать его невозможно. Либо идти по нему, либо — длинный крюк до Нового моста, а той дорогой ей до темноты никак не поспеть.
Тест на определение способностей?
— Дочь санника? — окликнул ее грубый голос с другой стороны дороги.
Боже праведный.
Кэтрин резко обернулась на крик. В дверях дома стоял человек в фартуке и вытирал им мокрые руки. Лицо у него походило на обезьянье: спереди обожжено докрасна, по бокам белые полоски, а наверху розовая пролысинка.
У меня зачесались предплечья – как всегда, когда я нервничал. Но я постарался успокоиться. Он сказал, в следующую среду. Значит, у меня ещё девять дней, включая сегодняшний, чтобы всё выучить. Проще простого! За это время я уж как-нибудь запомню всю эту ерунду про земноводных и саламандр.
— Твой отец ведь Брендан Линч, верно?
Покашляв, Паук попытался пробиться сквозь поднявшийся шум:
Она покорно кивнула, но промолчала, закусив губу.
– Помните, что я буду вас бессистемно опрашивать по материалу за целый год.
— Так я и думал. Я ведь не из тех, кто забывает хорошенькое личико, — мужчина поманил ее к дверям своей мастерской. — Иди сюда, девонька. У меня есть кое-что для твоего отца.
Материал за целый год?! Значит, земноводных ему не хватит… Я был в отчаянии. Может, и все остальные тоже?
— Сэр?
Раздался звонок на последнюю короткую перемену. Я огляделся в поисках помощи и обнаружил много довольных лиц. Я даже бросил удручённый взгляд на контрольную Филины, сидящей передо мной. Безукоризненно, вообще без фиолетовой пасты! Но это было ожидаемо. Большинство в моём классе хорошо разбирались в биологии, Филина же и вовсе была наша Мисс Мозг. В остальном в её черепушке были не все дома, за что за спиной её называли Безумной Филиной. С недавних пор она повадилась ходить в пронзительно цветастых и в основном полосатых шерстяных шапках и шарфах. Что, простите? В июне, в двадцатипятиградусную жару!
— Я думал сам зайти к нему на прошлой неделе, да работа задержала, — он кивнул на раскрашенную деревянную вывеску над притолокой. — Я Питер Ригби, колесник. А ты, помнится, Кэтрин?
Но я решил на неё не равняться. Это совсем другой случай! Другая вселенная! Поэтому я пихнул локтем своего лучшего друга и соседа по парте Леона. Благодаря ему я был не единственным, в ком ошиблись родители. Леону подошла бы гимназия имени Пикассо, потому что он действительно здорово рисует. Несмотря на это, он отчаянно пытался догнать Карла Коха, шагающего для него слишком широко.
— Мне нужно идти, сэр…
– Что? – немного нервно спросил Леон.
— А твоему отцу нужно хорошее дерево, мне же его девать некуда. Заходи, не стой тут, как побирушка, — он через плечо крикнул жене, чтобы ставила чайник.
– Всё фиолетовое. А у тебя?
Он заколебался. Может быть, ему стыдно, так же как и мне.
Кэтрин нехотя подобрала свои мешки и зашла за Питером внутрь. Поморгала от пыли, висевшей в воздухе, и сняла шляпу. Пол устилали опилки: где мягкие и золотистые, где хрусткие, свернувшиеся колечками. Сильно пахло смолой и заваривающимся столярным клеем. На огне булькали горшки, над ними распаривались деревяшки, которые надо было согнуть или выпрямить. На одной стене поблескивали заточенные инструменты. У некоторых лезвия были перекованы из небесных опадышей. Стояли, опираясь друг на друга, колеса, дожидавшиеся, пока их снабдят спицами и оденут железными шинами. Заменить колеса на полозья — и все как бывало в отцовской мастерской, когда заказы сыпались градом.
Он неохотно придвинул мне свою работу.
Питер указал Кэтрин на табуретку перед одним из верстаков.
Сперва я не мог даже слова вымолвить – настолько был шокирован.
— Садись, дай ногам отдых. Мэри угостит тебя хлебом с сыром. Или с ветчиной, хочешь?
Восемнадцать баллов из двадцати?! ЧТО?!
– Ты кто? – с подозрением спросил я. – И что ты сделал с Леоном?
— Вы очень добры, сэр, но меня обычно угощает вдова Грейлинг, когда я прохожу мимо ее дома.
– Не говори ерунды.
Питер вздернул седую бровь. Он стоял у лавки, засунув большие пальцы за пояс фартука и гордо выпятив брюхо.
Почему он так нервничает – при таком-то результате?
— Не знал, что ты захаживаешь к ведьме.
– Докажи, что это действительно ты! – съехидничал я, вызывая его на словесную дуэль. Это была наша любимая игра на перемене: каждый называл первую ассоциацию, приходящую в голову в ответ на слово товарища. Я начал:
— Раз в месяц ей присылают две свиных головы и воск на свечи. Она всегда покупает их в Шилде, а не в городе. За свинину она платит на целый год вперед, сразу двадцать четыре фунта.
– Кровь.
— И тебе не страшно?
– Мертвец.
— Она совсем не страшная.
– Могила.
— Кое-кто с тобой поспорил бы.
– Зомби.
Припомнив отцовские слова, Кэтрин возразила:
– Топор.
— Кое-кто скажет, будто шериф может летать по воздуху, или что раньше был мост, который подмигивал путникам, или железная дорога до самого Лондона. Отец говорит, вдовы Трейлинг не надо бояться.
– Ай.
— Стало быть, не боишься, что она превратит тебя в жабу?
Ну ладно. Это всё-таки он. Однозначно. Эта игра всегда в какой-то момент заканчивалась у Леона этим «Ай».
— Она лечит людей, а не заколдовывает.
– ТоХо, дружище! Тебе бы подумать о репетиторе.
— Лечит… когда в настроении. Как я слышал, частенько и отсылает прочь больных и тех, кто просит о помощи.
ТоХо. Ещё одно доказательство. Потому что так меня называет только Леон. Он наделил меня этим прозвищем в мой первый же день в школе: «То» от «Тобиас» и «Хо» от моей фамилии «Хоппе».
— Если она кому-то помогает, разве это не лучше, чем никому?
– С каких пор ты ходишь к репетитору? – с удивлением спросил я. Он не говорил об этом ни слова.
— Пожалуй…
– Где-то недели три.
Она видела, что Питер поспорил бы, если бы не опасался ее обидеть.
– Почему ты ничего об этом не рассказывал?
— А отец твой не против, что ты водишься с ведьмой?
– Родители не хотят, чтобы кто-нибудь знал. Им стыдно, что я с трудом справляюсь в естественно-научном классе. Поэтому никому ни слова.
— Не против.
Я тут же подумал о своих родителях. О разочарованном лице профессора Хоппе, преподавательницы биологии в университете, и о грустном лице доктора Хоппе, с недавних пор начальника отдела в банке Линнеберга.
— Правда? — заинтересованно переспросил Питер.
Потом на ум пришло слово «таксолухи». Так называли здесь десять процентов учеников, занимающихся в гуманитарном классе: олухи, которым не удавалось сделать настоящую карьеру и которые после школы становились таксистами. Я с остервенением почесал левое предплечье. Казалось, что в меня впилась тысяча крошечных насекомых.
— Мой папа, когда был маленьким, наткнулся в снегу на небесный опадыш и сломал руку. Он пошел к вдове Грейлинг, и она вылечила ему руку — привязала к ней угря. И платы не взяла, кроме того опадыша.
Леон как будто прочитал мои мысли.
— И твой отец до сих пор верит, что угорь может вылечить сломанную руку?
– Или ты хочешь закончить как Жуткая тень? – спросил он.
— Он говорит, что поверит во что угодно, если оно работает.
— Неглупый мужик этот Брендан. Он мне по сердцу. Да, кстати…
Майк, или Жуткая тень, как его вполголоса называли многие, был вполне нормальным парнем, пока в прошлом году не провалил экзамены в естественно-научный класс. И за лето он слетел с катушек. Когда он вернулся после каникул, то носил только чёрные шмотки, больше ни с кем не разговаривал и всё время крался через школьный двор как серийный убийца. Но я его понимал. Его мамой была директриса Айзенбайс. Наверняка у него дома творится кромешный ад. Я очень жалел его. Нет. Я не хотел закончить как Майк. Ни в коем случае!
Питер боком пробрался к другой скамье, по пути помешав варево в одном из горшков. Потом он сгреб охапку ошкуренных деревянных планок и сложил их перед Кэтрин на кусок рогожи.
— Обрезки, — пояснил он, — но дерево хорошее, выдержанное, никогда не покоробится. Мне они ни к чему, а твоему отцу наверняка пригодятся. Скажи ему, у меня есть и еще, только пусть сам заберет.
Глава 2
— У меня нет денег заплатить.
Багажник, полный мягких игрушек
— И не надо. Твой отец мне помогал, когда мне приходилось туго, — колесник почесал за ухом. — Так что все по справедливости, сдается мне.
— Спасибо, — неуверенно поблагодарила Кэтрин, — только мне ведь не донести все это до дому.
После уроков я бесцельно слонялся по школьному двору вместе с Леоном и вдруг увидел свою маму, стоящую у ворот. Что ей здесь понадобилось? Мне уже не семь лет, я прекрасно могу сам добраться до дома на трамвае.
— Вместе с двумя свиными головами — конечно не донесешь. А ты загляни ко мне, когда отдашь вдове Грейлинг ее головы.
С тех пор как мы переехали в Восточный квартал, дорога домой была такой лёгкой, что я справился бы с ней даже в детском саду. Маме абсолютно незачем забирать меня из школы. Неловко было ещё и потому, что она припарковалась под знаком «Парковка запрещена».
— Я ведь через мост обратно не пойду, — объяснила Кэтрин. — Я за мостом сверну вдоль того берега и сяду на паром в Ярроу.
– Эй, Леон. Здесь моя мама. Не хочешь поехать с нами? – спросил я приятеля, потому что как раз в тот момент увидел Паука, выходящего из соседнего здания, и услышал в голове его голос: «Пожалуйста, верните мне свою работу с подписью родителей». Я должен срочно придумать, как получить подпись мамы, не показывая ей контрольную. Попутчик был хорошей тактикой. По крайней мере, пока Леон в машине, она не станет задавать мучительные вопросы о школе и у меня будет немного времени на размышление.
Питер удивился:
– Спасибо, но меня подвозит Ханна, – сказал Леон, и я заметил его старшую сестру, которая как раз въехала за ним на школьный двор. В серебряном шлеме, с короткими розовыми волосами и на розовом мотороллере, она выглядела словно праздничная хлопушка.
— С какой стати выбрасывать денежки на паром, когда можно даром перейти по мосту?
– Может, рубанём в компьютер? Можешь заглянуть ко мне сегодня вечером? – ещё успел спросить я, пока Леон торопливо садился на мотороллер.
Кэтрин непринужденно пожала плечами:
– Привет, мелкий, – равнодушно поздоровалась со мной Ханна, будто совершенно не замечая Паука, с мрачной миной бросившегося к ней. Она была уже в одиннадцатом классе и точно знала, что проезд по школьному двору строго запрещён.
— Мне еще надо зайти в один дом на дороге в Ярроу, заплатить по счету.
– Ну что? Ты придёшь? – спросил я ещё раз.
— Тогда бери-ка обрезки сразу, — сказал Питер.
– Прости, может, в выходные? Вся неделя загружена. Ну, ты знаешь. Футбол, художка, плавание, ну и репетитор. – Он быстро натянул второй шлем, и мопед с треском укатил со двора.
В мастерскую влетела Мэри с деревянным подносиком, на котором лежали куски хлеба с грудинкой. Жена была такой же пухлой и краснолицей, как Питер, только пониже ростом. Мгновенно ухватив, о чем идет речь, она прикрикнула на мужа:
Увидев это, Паук сменил направление движения и теперь, размахивая руками, шёл к моей маме, его тонкие волосы развевались на ветру. Своими длинными худыми ногами и долговязой фигурой он сейчас действительно напоминал паука. Надеюсь, он собирался указать ей на неправильную парковку, а не поведать о моих школьных успехах.
— Не валяй дурака, Питер! Куда там девчушке дотащить два мешка, да еще и деревяшки. Коль она обратно мимо нас не пойдет, пусть просто скажет отцу. Скажи ему, что если ему нужно дерево, может взять у нас, — она сочувственно покивала Кэтрин. — Что она, по-твоему, вьючный мул?
Нет, ну серьёзно!
— Я скажу отцу, — обещала Кэтрин.
Амфибии и саламандры.
— Выдержанное дерево, — повторил Питер. — Не забудь.
Я же пытался запомнить подробности. Вечером перед контрольной я всё хорошенько прочитал. Клянусь. Но за ночь все данные каким-то образом стёрлись с жёсткого диска моего мозга. Понять не могу, как так вышло!
— Запомню.
В панике я бросился вперёд, чтобы предотвратить худшее. Но мама и Паук уже разговаривали. Я видел, как шевелятся их губы, и пытался понять по их движениям, о чём идёт речь. Но это было невозможно.
Мэри все же уговорила ее взять кусок хлеба, хоть Кэтрин и сослалась снова на угощение вдовы Грейлинг.
– Как я уже сказал, – услышал я ворчание Паука, подбежав к ним ближе, – это пожарный въезд. Здесь нельзя парковаться.
— Все равно бери, — велела Мэри. — Пока домой дойдешь, успеешь проголодаться. Точно обратно мимо нас не пойдешь?
– Конечно-конечно. Я поняла, – кивнула мама. – Я сейчас же уеду. – И она улыбнулась своей самой прекрасной сияющей улыбкой.
— Не хотелось бы, — ответила Кэтрин. Питер, неловко помявшись, заговорил:
Герр Вебер, пожелав ей хорошего дня, повернулся на каблуках и важно пошёл прочь.
— Я еще кое-что хотел передать твоему отцу. Ты скажи ему, что мне в этом году новых саней не нужно.
– До скорого! – крикнула мама ему вслед, как если бы они были лучшими друзьями.
— Питер, — укорила его Мэри, — ты обещал!
Сказал ли он что-нибудь о моих оценках? За секунду до того, как я подошёл? Я присмотрелся к её взгляду, но она не выглядела сердитой. К счастью.
— Я говорил, что мне, наверно, понадобятся. Ну и ошибся, — Питер с трудом подыскивал слова. — И виноват не я, а сам Брендан. Не делай он такие хорошие, прочные сани, мне бы, верно, уже понадобились новые.
Но тут я заметил другую проблему.
— Я ему скажу, — вымолвила Кэтрин
Вся машина была забита коробками и мешками. Свободными оставались только два передних места. Леон бы в любом случае не поместился.
— Твой отец занят? — спросила Мэри.
– Удивился, что я приехала? – спросила мама. – Я подумала, что заберу тебя сегодня и мы вместе вывезем все старые вещи.
— Угу, — промычала Кэтрин в надежде, что жена колесника не станет расспрашивать подробней.
Неделю назад мы перебрались в Восточный квартал. За два дня до прибытия грузовика, который должен перевезти наши вещи, мы упаковали их в бесчисленные ящики, и в доме царил хаос.
— Да уж конечно, без работы не сидит! — Питер и себе взял кусок хлеба. — Ведь холода и теперь держатся полгода!
– Я взяла отгул на сегодня и перебрала вещи, – она смущённо улыбнулась. – Ничего не говори. Я знаю, что было бы разумнее сделать это до переезда.
Кэтрин открыла было рот. Она хотела сказать, что Питер и сам мог бы поговорить с ее отцом, ведь тот работает в пяти минутах ходьбы от колесной мастерской. Питер явно не знал, что ее отец ушел из деревни, закрыв мастерскую на теплые месяцы. Но, вовремя сообразив, что отец постыдился бы рассказывать колеснику о своем новом ремесле, она промолчала.
Я почуял неладное:
— Кэтрин? — напомнил о себе Питер.
– А что там такое?
– Моя одежда и твой старый хлам, который действительно пора выбросить.
— Мне пора идти. Спасибо вам за угощение и за то, что дерево предложили.
Это звучало плохо, очень плохо.
— Кланяйся от нас отцу, — сказала Мэри.
– Что за хлам? – спросил я недоверчиво.
— Хорошо.
– Ну… Я подумала, мы могли бы осчастливить других. Поэтому я хотела привезти вещи в Союз защиты детей, а они потом подарят всё это нуждающимся малышам, которые уж точно порадуются новому мягкому другу.
— Ступай с Богом. Да остерегайся бренчалок!
– Ты о чём, мам?
— Буду остерегаться, — отозвалась Кэтрин, потому что такого ответа от нее и ждали.
Поколебавшись, она открыла багажник и пробормотала что-то из разряда «Ты ведь всё равно уже слишком взрослый для всего этого».
— Пока ты не ушла, — словно вспомнив о чем-то, остановил ее Питер. — Скажу тебе кое-что. Ты говорила, что кое-кто верит, будто шериф может летать, словно это такая же глупость, как железная дорога или моргающий мост. О другом не скажу, но мальчишкой я знал человека, который видел летающую машину шерифа. Дед мой частенько о ней рассказывал. Такая вертушка, вроде ветряной мельницы из жести. Он сам, когда был мальчишкой, видел, как она носила над землей шерифа и его людей быстрее всякой птицы.
И вот что я увидел: две переполненные бельевые корзины со всеми плюшевыми друзьями моего детства. На меня грустно глядели овечка Лулу и кальмар Йотти. Пристально смотрел глаз тигрёнка Тимура. Посреди плюшевой горы я обнаружил ещё панцирь черепахи Йоланды и единственный розовый рог Фрица.
— Если раньше шериф умел летать, зачем ему теперь лошади и карета?
Но моё сердце разбил укоризненный взгляд другой мягкой игрушки.
Ушастик!
— Потому что летающая машина разбилась о землю, и ни один мастер не сумел снова научить ее летать. Эта штуковина была из старого мира, еще до Великой Зимы. Мы готовы высмеивать все подряд, будто все в мире понимаем, а предки наши были глупее нас.
Она решила отдать Ушастика. Вот это уж ни за что! Ушастик был не просто каким-то серо-белым зайцем – он был моим лучшим другом, моим защитником, моим товарищем. Мы каждый вечер засыпали вместе: я обнимал его и прижимал к сердцу.
— Но если уж верить некоторым рассказам, — спросила Кэтрин, — тогда почему не верить и остальным? Может, бренчалки и правда могут украсть меня ночью из постельки?
– Ушастик никуда не едет, и все остальные тоже! – крикнул я. Я так разозлился, что только сейчас заметил, что за нами с интересом наблюдают. В двух метрах от нас стояла Филина и как загипнотизированная смотрела на гору мягких игрушек. Сегодня она надела полосатую жёлто-фиолетовую шапку, из-под которой торчали две шерстяные красно-коричневые косички, и подходящий шарф, который был длиннее джинсовой юбки. Его бахрома болталась вокруг голых коленок.
— Бренчалки — это сказочка, которую рассказывают детишкам, чтобы хорошо себя вели, — задумчиво протянул Питер. — Тебе сколько лет?
Я тут же отбросил Ушастика, как будто у него была смертельная заячья чума, и закрыл багажник. Мне стало очень неловко.
— Шестнадцать.
– Поехали, – прошипел я маме и сел в машину, не глядя на Филину. Только когда мы уже тронулись с места, я рискнул взглянуть в боковое зеркало и увидел, что она всё ещё стоит, будто пригвождённая к месту, и смотрит нам вслед.
— Я говорю о том, что люди видели среди белого дня, а не о детских страшилках.
Вот тогда всё и началось. Но понял я это гораздо позже.
— Но люди рассказывают, что и бренчалок видели. Видели людей, сделанных из жести и рычагов, вроде часового механизма.
В тот момент я был просто в ярости. Я не знал, что больше вывело меня из себя: что мама хотела отдать Ушастика и других моих товарищей – или что Филина наблюдала за этой сценой. Если она кому-нибудь расскажет, мне останется просто пропустить итоговый тест, сразу купить себе чёрную одежду и присоединиться к печальным таксолухам. Потому что при любом раскладе я стану посмешищем для всей школы. Навсегда.
— Кое-кого в детстве слишком сильно напугали, — пренебрежительно махнул рукой Питер. — Только и всего. А шериф-то настоящий, и когда-то он мог летать. Как Бог свят!
– Как дела в школе? Было что-нибудь интересное? – спросила мама, когда мы проезжали мимо сада с цветущими розами. В отчаянии я взмолился о вдохновении и тут заметил среди белых и красных розовых кустов своего отца. Это была странная картина. Он сидел совсем один на парковой скамейке и ел гигантский сэндвич из багета.
– Там папа! – крикнул я.
Когда Кэтрин подошла к Двадцатиарочному мосту, руки у нее опять заныли. Она подтянула пониже рукава свитера, чтобы лямки мешков не резали ладони. Над головой с воплями кружили грачи и галки. Чайки пировали на отбросах, прибитых течением к опорам моста, другие клевали на дороге навоз. Какой-то мальчишка захихикал, глядя, как Кэтрин опасливо пробирается в лабиринте рытвин, выбитых за много лет колесами фургонов, проезжавших по мосту. Кэтрин сердито цыкнула на мальчишку. Впрочем, сейчас фургон пришелся бы ей кстати. Она потопталась у моста, дождавшись, пока подъехала тяжелая громыхающая телега, нагруженная пивными бочками из пивоварни «Голубая звезда». В упряжке фыркали четыре ломовые лошади, ломовой извозчик сидел, съежившись так, будто Великая Зима все еще сжимала землю ледяной рукой.
– Где? – мама быстро посмотрела в ту сторону, но мы уже проехали мимо.
– Вон там. В саду.
Кэтрин пристроилась сбоку к телеге, прячась за высоким бортом. В щели между бочками она видела верхушки лесов, возведенных на другом краю моста. Здесь их не загораживали ни дома, ни парапет. Около дюжины рабочих — включая двух десятников в фартуках — стояли на лесах, глядя вниз, на ведущиеся там работы. Несколько человек держали свинцовые трубы, а у одного в руках была маленькая черная палочка, загоравшаяся ярко-красным, когда он требовал передвинуть какой-нибудь груз. Гаррета — того самого, из-за кого она старалась как можно реже проходить через мост, — нигде не было видно. Кэтрин надеялась, что он распекает рабочих где-то под мостом. Наверняка и ее отец тоже внизу — исполняет, что велят, и прикусывает язык, когда хочется возразить. Он смирился с тем, что на него орут, смирился с грубым, небрежным обращением с деревом, потому что у него не осталось другого средства заработать на пищу и кров дочери и себе. И он никогда, никогда не встречался взглядом с Гарретом Киннером.
– Папа в парке? Посреди дня? У него нет на это времени. Он же теперь начальник, – при этом она слегка хихикнула, из чего я заключил, что ей отец вообще-то совсем не кажется похожим на начальника. По крайней мере, дома. Хотя я был на сто процентов уверен, что это был он, спорить я не хотел.
У Кэтрин немного полегчало на душе, потому что телега потихоньку катилась по мосту, приближаясь к плавному подъему узких центральных арок. Ремонтники, среди которых мог оказаться Гаррет, остались позади. Кэтрин отмечала пройденный путь по вывескам пивных. Она уже миновала свежевыкрашенную «Гостиницу на мосту» и мрачную подворотню «Исповедника». Из открытых дверей «Танцующей панды» лились звуки скрипки: наигрывали старую народную песенку с бессмысленными словами о каких-то тощих сосисках.
– Наверное, ты права, – промямлил я и был рад, что на этом школа была забыта. Сейчас я просто хотел домой – но, вместо того чтобы повернуть налево, мама перестроилась и поехала прямо.
Впереди показалась вывеска «Крылатого человека» с изображением грозной фигуры, взмывающей над вершиной холма. Стоит пройти «Крылатого человека», и опасность миновала.
– И куда ты едешь?
Она показала большим пальцем на барахло, сложенное сзади.
Но тут телега наткнулась на выбоину в мостовой, и правое переднее колесо слетело с оси. Колесо, виляя, покатилось дальше само по себе. Телега осела набок, бочки покатились с нее, и Кэтрин едва успела отпрыгнуть в сторону, когда один бочонок раскололся, выплеснув на дорогу шипучую жидкость цвета мочи. Лошади зафыркали, натягивая вожжи. Извозчик выплюнул табачную жвачку и полез вниз, изображая всем видом угрюмое равнодушие, как будто такие неприятности случаются с ним каждый день. Кэтрин слышала, как он шепнул на ухо лошади что-то на зверином языке, успокаивая животное.
– Там есть что-нибудь ещё, о чём я должен знать? – Я испугался за свою коллекцию Лего.
Кэтрин понимала — ничего не остается, как идти дальше. Но не успела она сделать и нескольких шагов — поспешной походкой, неловко покачивая мешками, — как увидела Гаррета Киннера. Тот как раз выходил из «Крылатого человека».
– В основном одежда. Я хочу, чтобы её раздали бездомным. Но не переживай. Там почти все вещи мои. Иногда нужно просто избавиться от балласта, чтобы пойти по новому пути.
Он улыбнулся:
Я не понял ни слова. Идти по новому пути, сдав одежду? Иногда взрослые такие странные.
— Ты что, никак спешишь?
– У тебя ещё есть шанс передумать, – сказала мама, когда мы переехали через мост. – Сейчас мы поедем мимо Союза защиты детей. Он как раз по пути. Мы можем ненадолго остановиться. – Она всё ещё хотела сдать мои игрушки и пыталась меня переубедить. – Ты сможешь сделать перестановку в своей комнате. Сделать её молодёжной. С крутыми постерами и прочим.
Кэтрин покрепче ухватила мешки, как будто собиралась отбиваться ими. Она решила молчать, словно его здесь и нет вовсе, хотя взгляды их на миг столкнулись так, что только искры не полетели.
– Молодёжной? – переспросил я и незаметно почесал правую руку. Она адски чесалась.
— Ты, Кэтрин, большая выросла, сильная…
– Тебе двенадцать. Поверь мне, очень скоро всё изменится. Когда появятся первые прыщи, это будет значить, что меняется гормональный фон. Тогда всё и начнётся.
Она шла дальше. Каждый шаг растягивался на целую вечность. Какая дурость — идти через Двадцатиарочный мост, когда в обход было бы всего на час дольше! И зря она задержалась у Питера, хоть у того и были самые лучшие намерения.
О чём это она?
— Помочь донести мешки?
– Начнётся что?
– Ну, половое созревание. По крайней мере, об этом говорит прыщик у тебя на носу.
Краем глаза она видела, что он сходит с крыльца, подтягивая на ходу измазанные в грязи штаны. Гаррет Киннер был тонкий, как змея, сплошные кожа да кости, с виду и не угадаешь, какой сильный. Он потирал ладонью острый бритый подбородок. Длинные черные волосы были сальными, как вода после мытья посуды.
– Прыщик?!
— Отойди, — прошипела Кэтрин с отвращением к самой себе.
Я тут же потрогал нос пальцем. Там был холмик. Я нервно опустил козырёк над лобовым стеклом и открыл зеркальце. Действительно. На кончике моего носа красовался жёлтый гнойник. О боже!
— Уже и поговорить нельзя?
– Это нормально для подростка. Сальные железы закупориваются, и при размножении пропионовых бактерий возникают воспалительные папулы и гнойные пустулы.
Кэтрин ускорила шаг, нервно оглядываясь по сторонам. На мосту вдруг стало пусто. Все дома и лавки впереди закрыты ставнями, вокруг тишина. От телеги с бочками доносился шум голосов, но там никто не обращал внимания на происходящее у дальнего конца моста.
– Мама. Прекрати. – Я терпеть не могу, когда она включает профессора и жонглирует сложными словами.
— Оставь меня в покое, — сказала Кэтрин. Он шел почти бок о бок с ней.
– Но это так. Совершенно нормальные биологические процессы. Ты становишься мужчиной.
— Это что еще за разговоры, Кэтрин Линч? А я-то еще предлагал мешки донести! Кстати, что там у тебя?
С ума сойти, как она иногда умеет действовать на нервы! Я бы с удовольствием заткнул уши.
— Не твое дело.
– Итак, позади нас офис Союза защиты детей. Решайся. Что с мягкими игрушками? Ты уже несколько лет не играешь с ними.
— Это уж мне судить, — Кэтрин не успела опомниться, а он уже выхватил мешок, который она несла в левой руке. — И ты это тащила от самого парома в Ярроу?