— Тебе это не понравится. Особенно сейчас, когда Силвест собирается сделать для нас так много. Скажу, скажу, — быстро сказала Хоури. — Но тут еще одна вещь, еще один осложняющий фактор. Его зовут Похититель Солнц, и я думаю, ты уже с ним знакома.

Вольева поглядела на Хоури так, будто некоторые из ее недавно залеченных ран внезапно открылись. Будто разошлись еще кровоточащие швы, и она вся превратилась в рваную ткань.

— Ух, — сказала она наконец. — Опять это чертово имя!

Глава двадцать первая

На подходе к системе Цербер-Гадес, год 2566-й

Силвест всегда знал, что этот момент настанет. Но до сих пор ему всегда удавалось держать это знание подальше от своих каждодневных мыслей, признавая только самый факт его существования, но не фокусируя внимания на его возможных последствиях, подобно тому, как математик может на какое-то время забыть о недостаточно обоснованной части доказательства, пока все остальное не будет досконально выверено, чтобы там не было не только явных противоречий, но и малейшего намека на ошибку.

Саджаки настоял, чтобы они с Силвестом спустились на капитанский уровень и запретил Паскаль и остальным членам команды сопровождать их. Силвест не стал настаивать, хотя и хотел, чтобы жена была с ним. Это был первый случай после прибытия на «Бесконечность», когда Силвест остался наедине с Саджаки. Оказавшись в лифте, он стал подыскивать тему для разговора. О чем угодно, лишь бы не о той мерзости, которая ждала их впереди.

— Илиа говорит, что ее роботам на борту «Лорина» нужно еще три-четыре дня, — сказал Саджаки. — Вы уверены, что у вас есть желание продолжать эти исследования?

— У меня не появилось новых соображений, — ответил Силвест.

— Тогда у меня нет иного выбора, кроме как присоединиться к вашим пожеланиям. Я взвесил обстановку и решил поверить вашей угрозе.

— Думаете, я сам не пришел к тому же выводу? Я слишком хорошо знаю вас, Саджаки. Если бы вы мне не поверили, вы заставили бы меня взяться за Капитана, еще пока мы крутились вокруг Ресургема, а потом тихонечко ликвидировали бы меня.

— Отнюдь! — голос Саджаки явно содержал в себе игривую нотку. — Вы недооцениваете глубину моей любознательности. Я думаю, что все же разрешил бы вам добраться до этих мест для того хотя бы, чтобы посмотреть, сколько правды в ваших рассказах.

Силвест этому, конечно, не поверил, но не видел надобности устраивать дебаты по столь мелкому поводу.

— Ну а теперь, когда вы слышали сообщение Алисии, вы все равно продолжаете мне не верить?

— Так это же так легко подделать! Разрушение корабля могло быть делом рук его команды. Я никогда полностью не поверю подобным сказкам, ежели из Цербера ничего не выскочит на моих глазах и не нападет на нас.

— Сильно подозреваю, что ваше желание будет скоро удовлетворено, — буркнул Силвест. — Дней этак через четыре-пять. Если, конечно, сам Цербер не издох.

Больше они ни о чем не говорили, пока не достигли места своего назначения.

Конечно, это был далеко не первый раз, когда они навещали Капитана. То, во что превратился этот человек, все еще производило на Силвеста шоковое впечатление. Каждый раз Силвест чувствовал себя так, будто он ничего подобного никогда еще не видал. Доля истины тут была: этот визит был первым после того, как Кэлвин немного поколдовал над его глазами, используя великолепные медицинские возможности корабля, но дело было не только в этом. А в том оно было, что со времени их предыдущего визита Капитан сильно изменился. Изменился заметно, будто скорость его распространения по кораблю резко возросла, будто началась гонка к некоему непонятному будущему состоянию, которая все убыстрялась по мере того, как корабль шел к Церберу. Возможно, думал Силвест, он прибыл сюда как раз вовремя, если представить себе, что постороннее вмешательство еще может вообще хоть чем-то помочь Капитану.

Было соблазнительно предположить, что ускорение трансформации Капитана важно или даже символично. В конце концов этот человек был очень болен — если такое состояние можно назвать болезнью. Болен уже многие десятилетия, и вот теперь он выбрал время, чтобы войти в новый виток своей трагедии. Однако такой взгляд был наверняка ошибочен. Надо было учитывать временные рамки: законы относительности сжали эти десятилетия в крошечную горсточку лет. Последний «расцвет» Капитана был менее невероятен, чем казался на первый взгляд. И ничего ужасного в нем не было.

— Как работаем? — спросил Саджаки. — Будем мы придерживаться тех же процедур, что и раньше?

— Спрашивайте Кэлвина — он тут главный.

Саджаки задумчиво кивнул, будто только что об этом узнал.

— Вы тоже могли бы кой-чего сказать, Дэн. Он ведь действует через вас.

— Именно поэтому вы не должны полагаться на мои чувства. Я тут иногда даже не присутствую.

— Я этому верить не хочу. Вы будете тут, Дэн, в полном сознании, насколько я помню по прошлому разу. Возможно, без права решающего голоса, но все равно — активный участник события. И вам это будет весьма неприятно — это мы тоже помним.

— Не слишком ли быстро вы стали экспертом, Саджаки?

— Так ведь если бы вам все это не было ненавистно, то зачем бы вы столь старательно избегали нас?

— Никого я не избегал. У меня просто не было такой возможности — бежать.

— Я говорю не только о том времени, когда вы сидели в тюрьме. Я говорю о том, как вы тут вообще появились. В этой Системе. Если это не бегство от нас, то что же это такое?

— А может, у меня были свои причины появиться здесь?

Силвест думал, что Саджаки подхватит тему, но минуты бежали, а Триумвир, видимо, решил оставить эту линию разговора без продолжения. Возможно, она ему просто наскучила. Силвесту вообще казалось, что Саджаки — человек, живущий в настоящем и думающий о будущем, а прошлое для него особого интереса не представляет. Ему было скучно копаться в возможных мотивациях или всяких там «это-могло-случиться», потому что на каком-то Уровне Саджаки уже не мог управлять этими событиями.

Силвест слышал, что Саджаки побывал у Трюкачей, как сделал это и он сам перед путешествием к Завесе. Для посещения Трюкачей могла быть только одна причина, а именно желание подвергнуть себя нейронной трансформации, открыв свой разум иным формам сознания, чего наука людей сделать не могла. Поговаривали — впрочем, это могли быть слухи, — что трансформации, проделанные Трюкачами, приводили иногда и к отрицательным последствиям, что почти все такие переделки сопровождались потерей какой-нибудь из существовавших ранее способностей. Ведь в человеческом мозгу было конечное число нейронов, да и число возможных межнейронных соединений тоже было конечно. Трюкачи могли изменить эту сеть, но только при условии разрушения ряда уже существовавших ранее соединений. Возможно, что и сам Силвест что-то потерял, но если так оно и было, то сам он эту пропажу определить не сумел. В случае же с Саджаки дело обстояло иначе. Этот человек явно утратил некоторые качества, присущие человеческой натуре, причем почти полностью. В его разговорах возникла непривычная сухость, но это было заметно лишь тем, кто наблюдал за ним специально. В лаборатории Кэлвина на Йеллоустоне Силвест однажды имел дело с ранней, но весьма хорошо сохранившейся компьютерной системой, которая была изготовлена за несколько столетий до эпохи Просвещения во времена расцвета исследований в области искусственного интеллекта. Эта система предназначалась для копирования человеческой речи, что вначале и делала, отвечая на все задаваемые вопросы с очевидной компетентностью. Но эта иллюзия исчезала после обмена первыми фразами. Вскоре становилось ясно, что машина уводит разговор в сторону от себя, отводя все неудобные вопросы с невозмутимостью сфинкса. С Саджаки дело до такой крайности не доходило, но ощущение уклончивости создавалось. Оно даже не казалось искусственным. Саджаки не делал попытки скрыть свое безразличие; не надевал на себя личину человека, как это делают социопаты. И вообще, зачем ему было давать себе труд отрицать собственную натуру? Ему нечего терять, и по-своему он был чужд человечеству не больше и не меньше любого другого члена своей команды.

В конце концов, когда стало очевидно, что он вовсе не собирается допрашивать Силвеста о причинах его эмиграции на Ресургем, Саджаки обратился к кораблю, приказав ему разбудить Кэлвина и спроецировать его смоделированное изображение на капитанский уровень. Сидящая в кресле фигура появилась почти немедленно. Как обычно, Кэлвин обратился к присутствующим с короткой пантомимой, изображавшей пробуждение Разума, потягивался в кресле, оглядывался по сторонам, при этом не выражал ни малейшего интереса к окружающему.

— Так скоро мы начнем? — наконец спросил он. — Когда же я все-таки войду в тебя? Эти машины, с помощью которых я чинил твое зрение, Дэн, — это просто муки Тантала. В первый раз за многие годы я вспомнил, чего лишился.

— Боюсь, что нет, — ответил Силвест. — Это лишь… не знаю, как сказать… разведочный раскоп?

— Тогда зачем меня беспокоить и будить?

— Потому, что я нахожусь в крайне неприятном положении: мне нужен твой совет, — пока он говорил, из тьмы коридора появились два робота для услуг. Это были машины-носильщики, передвигавшиеся на гусеницах. Верхняя их часть представляла собой сверкающую массу манипуляторов и датчиков. Они были абсолютно асептичны и прекрасно отполированы, но выглядели так, будто им уже лет по тысяче и их только что извлекли из музея. — В них нет ничего, за что могла бы ухватиться Чума, — сказал Силвест. — Нет частей, которые были бы невидимы для невооруженного глаза. Нет ничего саморемонтирующегося, самовоспроизводящегося или изменяющего форму. Вся кибернетика управляется из точки, расположенной в километре отсюда, и с роботами существует лишь прямая оптическая связь. Мы не прикоснемся к нему ничем, способным к самовоспроизводству, пока не используем ретро-вирус Вольевой.

— Очень предусмотрительно.

— Конечно, — вмешался Саджаки, — для таких работ вам придется самим брать в руки скальпель.

Силвест поднял руку ко лбу.

— Мои глаза не иммунны, тебе придется быть очень осторожным, Кэл. Если Чума их коснется…

— Я буду более чем осторожен, поверь мне, — откинув голову на спинку своего монолитного кресла, Кэлвин громко заржал, точно пьяница, забавляющийся собственными дурацкими прибаутками. — Если твои глаза лопнут, то даже я не буду способен восстановить собственный шедевр.

— Надеюсь, ты будешь помнить о риске.

Роботы двинулись вперед к почти полностью разрушенному ангелу-хранителю Капитана. Он еще больше, чем раньше, походил на нечто, у чего не хватило терпения вылезти из кокона медлительным движением ледника, а потому оно вырвалось оттуда с вулканической мощью, но тут же окоченело в виде шишковатой имитации взрыва. В любом направлении, не ограниченном близкими стенами, Капитан выплескивался из кокона на десятки метров. Поближе к бывшему телу этот «подрост» имел вид цилиндров толщиной в древесный ствол, цветом походивших на ртуть, но с текстурой жидкой глины, инкрустированной драгоценными камнями, постоянно шевелящимися, поблескивающими, занятыми какой-то скрытой и неопределенной деятельность. Дальше — на периферии — ветви начинали делиться и сплетаться, образуя рисунок, сходный с бронхами. Эта сеть, в конце концов становилась микроскопически тонкой и постепенно сливалась с субстратом — с самим кораблем. Вид был в своем роде замечательный, если учесть эффект дифракции, подобной той, что оставляет пленка нефти, растекшейся по воде.

Серебристые роботы, казалось, растворялись в серебряном фоне Капитана. Они встали по обеим сторонам размолоченной оболочки кокона примерно в метре от нее, в сердцевине всей этой сети, почему-то именуемой Капитаном. Там все еще было холодно: если бы Силвест дотронулся до любого места на коконе, его плоть тут же примерзла бы и немедленно инкорпорировалась в кошмарную массу Чумы. Перед началом операции придется согреть Капитана, чтобы получить возможность работать, и тем самым дать Чуме шанс резко повысить скорость трансформации. Другого пути нет, ибо при температуре, которой достиг Капитан, все инструменты, кроме самых простейших, станут непригодными для работы.

Роботы выдвинули кронштейны, кончавшиеся датчиками. Магнитные резонирующие щупы должны были глубоко проникнуть в массу чумных выделений, чтобы определить машинные, протезные и биологические участки в том, что еще недавно было человеком. Силвест приказал сенсорам вести передачу прямо на его глаза и получил изображение различных слоев Капитана, перекрывающих друг друга в лиловатом свете. Только огромным напряжением воли ему удалось выделить в этой массе остатки человеческой плоти. Это было похоже на призрачные контуры, проступающие на многократно использованном холсте старинной картины. Работа резонирующих магнитных щупов продолжалась, детали обозначались резче, изуродованная болезнью анатомия человека становилась лучше видимой. Теперь весь кошмар предстоящей работы стало невозможно не видеть. Но Силвест только глядел и не мог оторвать глаз.

— Откуда же мы… я хочу сказать ты… начнешь? — произнес он, обращаясь к Кэлвину. — С лечения человека или со стерилизации машины?

— Ни с того, ни с другого, — сухо ответил тот. — Мы ремонтируем Капитана, и я боюсь, он принадлежит обеим категориям.

— Вы мыслите безукоризненно, — сказал Саджаки, отступая от холодного кокона, чтобы дать Силвесту лучший обзор. — Теперь речь уже не идет о лечении или даже о ремонте. Я предпочел бы термин «реставрация».

— Согрейте его! — приказал Кэлвин.

— Что-о-о?

— Вы слышали. Я хочу его поддержать, заверяю вас. Только на время. Но достаточно долго, чтобы сделать несколько биопсий. Я так понимаю, что Вольева ограничила свои анализы периферией Капитана. Это было разумно. Она поступила правильно, и срезы, которые она добыла, дают бесценную картину постепенного распространения Чумы. Кроме того, без этого она не могла бы создавать свои ретровирусы. Но нам сейчас надо проникнуть в ядро. Туда, где еще осталась живая плоть, — он усмехнулся, безусловно, наслаждаясь отвращением, которое было написано на лице Саджаки. Стало быть, у него еще сохранилась кое-какая способность к сопереживанию, подумал Силвест. Или лучше сказать — атрофированный обрубок этой способности. На мгновение он ощутил некое родство с Триумвиром.

— Чем вы так заинтересовались?

— Разумеется, его клетками, — Кэлвин погладил пальцами круглящийся конец подлокотника. — Говорят, Расползающаяся Чума поражает наши имплантаты, растворяет их в плоти, одновременно подрывая деятельность механизмов, восстанавливающих их. Я думаю, что деятельность вируса выходит за эти рамки. Я полагаю, что он стремится вызвать гибридизацию, то есть создать своего рода гармонию между живой материей и кибернетической. Именно этим и занят этот вирус здесь — ничего ужасного, кроме попытки гибридизировать Капитана с участием его собственной кибернетической сети и корабельной. Это почти благодеяние, почти художественно, почти полезно.

— Вряд ли вы говорили бы так, будь вы на его месте, — произнес Саджаки.

— Конечно, нет. Поэтому я и хочу ему помочь. И именно поэтому мне надо заглянуть в его клетки. Я хочу узнать, затронула ли Чума его ДНК, и не попытается ли она оседлать его собственную клеточную машинерию?

Саджаки протянул руку к охладителю.

— В таком случае, вперед! Даю разрешение на разогрев Капитана. Но только на то время, которое необходимо для дела. Затем я хочу, чтобы вы вернули его в прежнее состояние, и пусть он пребывает в нем вплоть до операции. И еще требую, чтобы срезы не покидали этого помещения.

Силвест заметил, что протянутая рука Триумвира мелко дрожит.



— Все это должно иметь какое-то отношение к войне, — говорила Хоури в Паучнике. — Мне это кажется достаточно ясным. Война Утренних Зорь. Так она ее называла. Это было очень давно. Миллионы лет назад.

— Откуда тебе об этом известно?

— Мадемуазель дала мне как-то урок по истории Галактики. Чтобы я поняла, что поставлено на кон. И это сработало. Вот ты разве не можешь представить себе, что сотрудничество с Силвестом — не самая благотворная из идей?

— А я никогда даже близко не подходила к мысли, что это хорошо.

Подброшу-ка я ей еще идейку, думала Хоури. Вольева была по-детски любопытна в отношении системы Цербер-Гадес, даже сейчас, когда она знала, что там таится нечто очень опасное. Пожалуй, более того — этот интерес только возрос. Раньше тайна заключалась в одном — в аномальной нейтринной «подписи». Теперь с помощью записи Алисии она собственными глазами видела инопланетную технику. Нет, в некоторых отношениях Вольева была просто заворожена этим местом и ничуть не меньше Силвеста. Разница была в одном — с Вольевой еще можно было спорить. Вольева еще сохранила какую-то часть своего разума

— Думаешь, у нас еще есть шанс предупредить Саджаки о величине риска?

— Очень малый. Мы слишком много скрывали от него. За это он вполне способен нас убить. И меня очень беспокоит возможность того, что он займется промывкой твоих мозгов. Совсем недавно он снова упомянул об этом. Мне удалось его чем-то отвлечь, но… — она вздохнула. — В любом случае Силвест пока держит вожжи в своих руках. Чего Саджаки хочет и чего он не хочет — почти не имеет значения

— Тогда нам придется попробовать достучаться до Силвеста.

— Ничего не получится, Хоури. Никакой объем самой рациональной аргументации не способен его поколебать, а в твоем рассказе, боюсь, такой аргументации вообще нет.

— Но ты-то мне веришь?

Вольева приподняла ладонь.

— Кое-чему из твоего повествования я верю, Хоури, а это далеко не то же самое. Некоторые вещи, которые ты берешься объяснить, я видела сама, например, инцидент с оружием из Тайника. И мы знаем, что на определенном уровне в дело вовлечены инопланетные силы, что мешает мне с порога отмести версию о Войне Утренних Зорь. И все же у нас нет ничего, складывающегося в большую и понятную картину, — она помолчала. — Возможно, что когда мы закончим анализировать тот осколок…

— Какой еще осколок?

— Один из тех, которые Мадемуазель воткнула в тебя, — и Вольева рассказала Хоури о том, как она нашла осколок во время медицинского осмотра, проведенного после рекрутирования Хоури. — Я тогда решила, что это просто кусочек шрапнели, оставшийся с дней твоей солдатчины. Затем задумалась о том, почему твои медики не удалили его раньше. Надо было мне еще тогда сообразить, что в нем есть нечто странное… но это явно был не рабочий имплантат, а просто кусочек иззубренного металла.

— И ты не знаешь, что это такое?

— Нет, я… — и она рассказала Хоури, что в этом осколке было гораздо больше интересного, чем казалось с первого раза. Состав был весьма необычен даже для человека, которому приходилось работать с очень причудливыми сплавами. Кроме того, как сказала Вольева, в кусочке имелись особенности, на первый взгляд кажущиеся производственными дефектами, но на самом деле могли быть напряжениями, приложенными намного позже — усталостные изменения решетки на наноуровне.

— И все-таки я пока не знаю точно, — закончила Вольева. — Может, эта шрапнель скажет нам то, в чем мы нуждаемся. И все-таки это мало что изменит. Я ведь все равно не могу сделать одно-единственное дело, которое вытащило бы нас всех из этой кучи дерьма. Я не могу убить Силвеста.

— Не можешь. Но если ставки поднимутся… если, например, станет предельно ясно, что убить его необходимо, тогда придется подумать о том, что для этого нужно.

Потребовалось некоторое время, чтобы истинное значение ее слов дошло до Хоури.

— Самоубийство?

Вольева мрачно кивнула.

— А пока мне надо постараться выполнить для Силвеста работу как можно лучше. Иначе я могу нас всех подвергнуть большому риску.

— Это и есть то, чего ты не можешь понять, — сказала Хоури. — Я же не говорю, что мы все обязательно погибнем, если атака на Цербер окажется неудачной, как, видимо, считаешь ты. Я говорю, что случится нечто ужасное. Даже если атака будет успешной. Именно поэтому Мадемуазель хотела его смерти.

Вольева крепко сжала губы и медленно покачала головой, что придало ей вид матери, увещевающей упрямого ребенка.

— Я не могу поднимать мятеж на основании столь туманных предсказаний.

— Тогда, возможно, мне придется поднять его самой!

— Будь осторожна, Хоури. Будь очень, очень осторожна. Саджаки куда более опасный человек, чем ты представляешь. Он ждет любого повода, чтобы размозжить тебе череп и поглядеть, что у тебя там внутри. Впрочем, он может обойтись и без повода. Силвест же… не знаю. Я бы тоже дважды подумала, прежде чем переходить ему дорогу. Особенно сейчас, когда он почуял запах добычи.

— Тогда подберемся к нему с другого бока. Через Паскаль. Понимаешь? Я расскажу ей все, если увижу, что она способна привести его в сознание.

— Она тебе не поверит.

— Поверит, если ты меня поддержишь. А ведь ты это сделаешь, правда? — она умоляюще поглядела на Вольеву. Триумвир вернула ей долгий пристальный взгляд и уже была готова ответить, когда ее браслет зачирикал. Она подняла отворот рукава и взглянула на экран. Ее вызывали наверх.

* * *

Капитанский мостик как всегда казался слишком большим для такого малого числа людей, разбросанных по обширному пространству этого огромного помещения. Экая жалкая картина, подумала Вольева, и на мгновение у нее мелькнуло желание позвать сюда всех своих любимых и давно умерших, пусть хотя бы заполнят пространство и придадут немного торжественности этому собранию. Но это было бы бессмысленно, поскольку сама Вольева, хотя и потратила на проект Силвеста колоссальные умственные силы, не ощущала даже малейшего привкуса ликования. Ее недавний разговор с Хоури убил еще теплившееся в ней расположение, которое она прежде питала ко всему этому предприятию. Хоури была, разумеется, права: они шли на невообразимый риск уже одним фактом близости к Церберу-Гадесу. Но что она могла поделать? И дело не просто в том, что они рискуют потерять корабль. Если верить Хоури, то это даже предпочтительнее, чем успех Силвеста, чем его проникновение в глубь Цербера. Корабль и его команда могли остаться в целости, но их кратковременная удача была бы только прелюдией к чему-то гораздо более ужасному. Если сказание Хоури о Войне Утренних Зорь хотя бы наполовину правда, все окажется гораздо хуже не только для Ресургема, не только для его Системы, но и для Человечества в целом.

Вольева уже подготовилась к тому, что могло стать худшей ошибкой ее карьеры. Впрочем, это трудно было назвать ошибкой, так как у нее просто не оставалось выбора.

— Что ж, — сказал Триумвир Хегази, величественно развалившись в своем кресле. — Я надеюсь, попытка не пытка, Илиа.

Она тоже надеялась, но выдать свои чувства Хегази считала делом недопустимым.

— Учтите, — сказала она, обращаясь ко всем, — что как только это будет сделано, отступать будет некуда. Это плохие новости, но с ними следует считаться. Мы можем вызвать мгновенную реакцию со стороны планеты.

— А может, и нет, — отозвался Силвест. — Я уже неоднократно говорил, что Цербер не сделает ничего, что могло бы привлечь к себе нежелательное внимание.

— Что ж, придется положиться на ваши надежды.

— Думаю, нам всем придется довериться доброму доктору, — вмешался Саджаки, сидевший сбоку от Силвеста. — В конце концов он смертен не меньше, чем мы.

Вольева ощутила острое желание немедленно покончить со всем этим. Она осветила ранее темную голограмму, заполнила ее изображением «Лорина» в реальном времени. Обломки выглядели так же, как и в первый раз. Корпус испещрен жуткими ранами, полученными, как они теперь знали, сразу же после того, как Цербер обнаружил, а потом уничтожил беспилотных разведчиков. Но внутри этих обломков непрерывно трудились роботы Вольевой. Сначала там был лишь небольшой отряд этих машин, созданный тем первым роботом, которого она послала на поиск журнала Алисии. Их рой рос необычайно быстро, строя себя прямо из металла корабля. Эти роботы взаимодействовали с системами самовоспроизводства и саморемонта «Лорин», которые не смогли включиться после неожиданной атаки Цербера. Все быстрее появлялись новые и новые поколения машин, и через день-два началась работа над самим кораблем: трансформация его внутреннего устройства и внешней оболочки.

Для непосвященного зрителя все это почти не было заметно, но поскольку всякая работа сопровождается выделением тепла, то внешняя поверхность погибшего корабля стала теплее, что и выдавало бешеную деятельность, кипящую внутри «Лорин». Вольева погладила браслет и убедилась, что все его индикаторы работают нормально. Сейчас и он подключится к этому процессу, который она уже ничем не могла задержать.

— Боже! — воскликнул Хегази.

«Лорин» стал меняться на глазах. Его «шкура» исчезла. Пласты пострадавшего корпуса отваливались целыми акрами. Корабль как бы медленно заворачивался в кокон из отлетающих обломков. То. что обнажалось под ними, тоже имело вид обломков кораблекрушения, но почему-то было скользким и свежим, точно новая кожа змеи. Такую трансформацию было не так уж трудно осуществить — «Лорину», в отличие от «Бесконечности», не пришлось бороться с уничтожающим его собственным вирусом. Этот корабль не сопротивлялся преобразующей его руке. Если трансформация «Бесконечности» походила на выжигание отдельных частей корабля огнем, то «Лорин» был мягкой глиной в руках опытного скульптора.

Угол зрения изменился, так как масса налипших обломков заставила «Лорин» повернуться вдоль продольной оси. Двигатели Конджойнеров все еще не отвалились и продолжали работать. Теперь они контролировались Вольевой, которая передала этот контроль своему браслету. Конечно, эти двигатели уже никогда не разовьют мощности, необходимой для достижения субсветовых скоростей, но это и не входило в намерения Вольевой. Нынешнее путешествие «Лорина» — его последнее путешествие, к сожалению, — оскорбительно коротко для такого корабля. Теперь он был почти пуст, его внутренний объем уменьшился, он был сжат «толстеющими» стенками конического корпуса. Основание корпуса открылось, и «Лорин» стал похож на колоссальный остроконечный «фунтик».

— Дэн, — сказала Вольева. — Мои машины отыскали тела Алисии и других членов команды. Большинство мятежников спали в холодильных камерах, но… они тоже не пережили атаку.

— Что вы хотите сказать?

— Я могу взять их сюда, если хотите. Это поведет к небольшой задержке, конечно, так как нам придется посылать за ними шаттлы.

Она думала, что на обдумывание ответа у Силвеста уйдет не меньше часа. Он же ответил быстро и коротко:

— Нет. Сейчас задержек быть не должно. Вы правы — Цербер наблюдает за нашими работами.

— А трупы?

Когда он ответил, ответ прозвучал так, как будто иного и быть не могло:

— Они должны упасть вместе с кораблем.

Глава двадцать вторая

Орбита Цербера-Гадеса, Дельта Павлина, гелиопауза, год 2566-й

Вот и подошло начало. Силвест сидел, сцепив пальцы, перед ярко освещенной оптической проекцией, занимавшей весьма значительную часть объема его каюты. Паскаль, наполовину погруженная в тень, лежала на постели и казалась собранием абстрактных скульптурных округлостей. Он же, скрестив ноги, сидел на татами, слегка покачиваясь взад и вперед и наслаждаясь приятными воспоминаниями о нескольких миллилитрах произведенной на корабле водки, которые он проглотил несколько минут назад. После нескольких лет вынужденного воздержания устойчивость Силвеста к алкоголю упала до невероятно низкого уровня, что в данном случае можно было счесть за достоинство, ибо возбудило процесс отрешения Силвеста от внешнего мира. Водка не заглушила его внутренних голосов, она скорее уж породила явление, сходное с эхоотражающей камерой, так как внутренние голоса получили дополнительную интенсивность. Один из них был так громок, что чуть ли не глушил остальные. Это был голос, который осмеливался задавать вопросы о том, что именно Силвест ожидал обнаружить на Цербере. Ответа на этот вопрос не было, и у Силвеста возникало ощущение, что он шагает по темной лестнице, забыв число ее ступеней. Вместо ожидаемого пола нога могла ощутить внезапную пустоту, от которой обрывается сердце.

Подобно шаману, творящему Духов Воздуха с помощью пальцев, Силвест заставил модель планетарной системы, спроецированную перед ним, прийти в движение. Схема изображала сравнительно небольшой объем космоса, включавший Гадес, орбиту Цербера и — на самой границе — приближающиеся машины, построенные людьми, сейчас уже не скрытые планетой. Геометрическим центром этой композиции был сам Гадес, тускло светившийся зловещим багровым светом. Эта крохотная нейтронная звезда имела в диаметре всего несколько километров, но она доминировала над своим окружением — ее гравитационное поле бешено вращалось.

Объекты, находившиеся в двухстах двадцати тысячах километров от нейтронной звезды, успевали обежать ее по орбите дважды в час. Теперь, когда дневник Алисии был изучен более тщательно, выяснилось, что еще один беспилотный зонд был уничтожен именно на этом расстоянии от Гадеса, и Силвест провел еще одну красную линию, которая отмечала смертельно опасную границу. Цербер убил этот зонд, будто этот маленький мир был ориентирован на защиту тайн Гадеса не меньше, чем на защиту собственного благополучия. Еще одна тайна. Что же она дает? Силвест долго искал ответа на этот вопрос, но так и не нашел. Он понял лишь одно: в этих местах нет ничего предсказуемого и ничего логичного. Если он будет постоянно помнить эту истину, то у него появится шанс победить там, где тупые машины — и его жена — потерпели поражение.

Орбита Цербера находилась куда дальше, за девятьсот тысяч километров от Гадеса, и он пробегал ее каждые четыре часа и шесть минут. Силвест иллюминировал эту орбиту холодным зеленым цветом — она казалась относительно безопасной, во всяком случае, до тех пор, пока никто не приблизится к самой планете.

Что касается оружия Вольевой — бывшего «Лорина», — то оно собственными силами переходило на более низкую орбиту, что пока не вызывало какой-либо реакции со стороны Цербера. Однако Силвест не сомневался, что где-то там, внизу, есть Нечто, отлично знающее, что они тут. И это Нечто пристально наблюдает за ждущим приказа Вольевой кораблем. Надо только терпеливо ждать, когда же произойдет то, что должно произойти.

Силвест приказал модели сжаться так, чтобы их суперсветовик стал хорошо виден. Он находился в двух миллионах километров от нейтронной звезды. Всего шесть световых секунд, что примерно соответствовало предполагаемой дальности действия энергетического оружия, хотя оно должно было для этого обладать огромными размерами. Один только механизм нацеливания, чтобы дать разрешение, позволяющее увидеть корабль, должен иметь протяженность не меньше нескольких километров. Впрочем, материальное оружие на таком расстоянии было не страшно, если не считать массированной атаки релятивистских снарядов, но и это было маловероятно. Судьба «Лорина» показывала, что Цербер предпочитает действовать быстро и скрытно, не устраивая демонстрации огневой мощи, которая могла бы выдать тщательно замаскированную корой планету.

Все предсказуемо с машинной точностью. И здесь есть западня.

— Дэн, — произнесла, просыпаясь, Паскаль. — Уже поздно. Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем.

— Я говорил вслух?

— Как положено истинному безумцу, — глаза Паскаль нервно шарили по каюте и остановились на схеме. — Значит, это все же состоится? Не могу поверить, что все это на самом деле.

— Ты говоришь об этом или о Капитане?

— И о том, и о другом. Мне кажется, они неразделимы. Одно зависит от другого, — она замолчала, а Силвест поднялся со своей циновки, перешел на постель и стал нежно ласкать лицо Паскаль, пробуждая давно похороненные воспоминания — те, которые он свято хранил все годы, проведенные в заключении на Ресургеме. Паскаль ответила на его ласку, и уже через мгновение они занимались любовью со всей страстью людей, находящихся на грани эпохального свершения и знающих, что такой момент может уже никогда не повториться, а потому каждая его минута драгоценна.

— Амарантяне уже ждали достаточно долго, — сказала Паскаль. — И тот бедняга, которому ты хочешь помочь, тоже. Нельзя ли нам отделаться от них всех?

— А зачем бы я стал это делать?

— Хотя бы потому, что мне не нравится, что с тобой происходит. Неужели ты не чувствуешь, что тебя силой заставляют заниматься всем этим? А на самом деле ни одно, ни другое не есть результат твоих собственных действий?

— Теперь уже поздно останавливаться.

— Нет! Не поздно, и ты это знаешь. Прикажи Саджаки немедленно повернуть вспять. Обещай, если хочешь, сделать для Капитана все, что в твоих силах, но я думаю, Саджаки и без того боится тебя и согласится на любые условия. Брось Цербер-Гадес, пока он не сделал с нами того же, что сделал с Алисией.

— Они не были подготовлены к атаке, а мы — будем. И это громадная разница. Фактически мы ударим первыми.

— Что бы ты там ни рассчитывал найти, оно все равно не окупит того риска, на который мы идем, — она сжала его лицо в своих ладонях. — Неужели ты не понимаешь, Дэн? Ты же уже победил! Ты доказал свою правоту. Ты получил то, чего добивался всю жизнь.

— Этого недостаточно.

Паскаль было холодно, но она осталась рядом с ним на постели, где Силвест то проваливался в неглубокую дрему, то выныривал из нее. Он давно уже забыл, что такое настоящий сон. Паскаль, конечно, права. И нечего этим амарантянам стаями носиться в его мозгу. Оставили бы его в покое хоть на одну ночь. А она хочет, чтобы он забыл их навсегда. Нет! Такого выбора у него просто нет. Тем более сейчас. Но даже мечта, чтобы они покинули его хоть на несколько часов, и то отнимала у него уйму сил — больше, чем у него есть. Его сны — это сны амарантян. И когда он просыпается, то часто за силуэтом своей спящей жены видит переплетенные крылья, злобно настороженные крылья, чего-то жаждущие крылья.

Ибо дело стремилось к своему началу.



— Ты почти ничего не почувствуешь, — сказал ей Триумвир Саджаки.

Триумвир говорил правду, во всяком случае — поначалу. Хоури не ощутила ничего, когда промывка мозгов началась, за исключением легкого давления шлема, который прочно сидел на ее выбритой голове, чтобы его сканирующие системы расположились с нужной точностью. Она слышала слабое пощелкивание и посвистывание, но не более того. Даже ощущения щекотки, которого она ждала, и то не было.

— Не вижу в этом необходимости, Триумвир.

Саджаки уточнял параметры поиска, набирая команды на гротескно устарелой консоли. Какие-то снимки частей мозга Хоури — моментальные снимки с низкой разрешающей способностью — вихрем вились вокруг него.

— Значит, тебе нечего опасаться, не так ли? Нечего, совсем нечего? Это просто та процедура, которую я обязан был проделать, когда тебя рекрутировали, Хоури. Конечно, моя коллега возражала…

— Так зачем же она нужна сейчас? Что я такого сделала, чтобы ты занялся этим?

— У нас, знаешь ли, настали критические времена. И я не могу допустить, чтобы в моей команде были люди, которым я бы не мог довериться во всем.

— Но если ты сожжешь мои имплантаты, я вообще никуда не буду годиться.

— О, тебе не следует уделять так много внимания дурацким сказкам Вольевой. Ей ведь просто хочется сохранить от моего проникновения свои маленькие профессиональные тайны — на тот случай, если я решу, что могу выполнять ее работу не хуже, чем она сама.

Имплантаты Хоури уже демонстрировались на экранах. Маленькие островки порядка в аморфном соусе нейронной структуры. Саджаки набрал новую команду, изображение на сканере сконцентрировалось на одном из имплантатов. Хоури почувствовала, как зачесалось в голове. Пласты структуры отпадали от имплантата, обнажая его сложное внутреннее строение в серии раздражающих увеличений, что походило на действия спутника-шпиона, висящего над городом и сначала прощупывающего округа, потом улицы, а потом архитектурные детали домов. Где-то в этой каше, спрятанные в незнакомую физиологическую форму, находились данные, из которых возникал образ Мадемуазель.

Много времени прошло с ее последнего визита. Тогда — в сердце той страшной бури на Ресургеме — Мадемуазель сказала Хоури, что умирает, потерпев поражение от Похитителя Солнц. Одержал ли Похититель Солнц окончательную победу, или продолжительное молчание Мадемуазель было лишь свидетельством, что она продолжает вкладывать последние силы в длительную войну? Нагорный сошел с ума, как только Похититель Солнц овладел его черепной коробкой. Предстоит ли то же самое Хоури, или в ее случае проникновение Похитителя Солнц происходит куда как медленнее? Может быть, и это была тревожная догадка, он кое-чему научился на ошибках с Нагорным? И сколько из всего этого станет очевидным для Саджаки, когда он кончит промывать ей мозги?

Саджаки забрал Хоури прямо из ее собственной каюты. С ним был и Хегази, игравший роль резерва. Сейчас этот Триумвир отсутствовал, но даже если бы Саджаки явился один, Хоури бы и в голову не пришло сопротивляться ему. Вольева в свое время предупредила ее, что Саджаки куда сильнее, чем кажется, и хотя Хоури была неплохо обучена приемам рукопашной схватки, она нисколько не сомневалась, что Саджаки легко победил бы ее.

Помещение, предназначенное для промывки мозгов, хранило атмосферу пыточной камеры. Комната была просто пропитана страхом. Когда-то — может, десятилетия назад — здесь произошло нечто столь жуткое, что следы этого не стерлись и по сию пору. Оборудование для промывки мозгов было таким старинным и таким громоздким, что ничего подобного Хоури на корабле еще не видела. Но даже если бы эта аппаратура и была немного модифицирована, она все равно была бы несравненно более отсталой, нежели то оборудование для промывки мозгов, которым пользовалась контрразведка в армии Хоури на Краю Неба. Аппаратура Саджаки принадлежала к тому роду, который оставляет после себя след из поврежденных нейронов, подобно наглому громиле, грабящему дом. Вряд ли эти приборы были намного совершеннее, чем те страшные разрушительные машины, которыми пользовался Кэл Силвест при сканировании своих Восьмидесяти. Вполне возможно, что оборудование Саджаки было еще хуже.

Но сейчас она была полностью в руках Саджаки. Он уже узнал что-то об ее имплантатах… выяснил особенности их структуры, прочел содержащуюся в них информацию. Зная все это, он может начать «траление» корковой зоны, извлекая из ее черепа сети нервной соединительной ткани. Хоури знала очень многое о промывке мозгов, благодаря знакомству с ребятами из разведки. Топология нервных связей определяла долговременную память и черты личности, связанные друг с другом и образующие почти нерасторжимое единство. И хотя оборудование Саджаки не блистало качеством, алгоритмы фильтрации памяти вполне могли оказаться адекватными. За несколько столетий была набрана статистика устройства памяти по выборке из более чем десяти миллиардов человек, найдена корреляция между строением нейронных связей и содержимым памяти. Одинаковые впечатления запоминались в одинаковых структурах, из которых как из кирпичиков строились более сложные воспоминания. Эти кирпичики никогда не были одинаковы у разных людей, за исключением очень редких случаев, но раскодирование их не представляло особых трудностей, поскольку природа никогда сильно не отклоняется с пути минимизации энергетических затрат для каждого конкретного решения. Статистические модели могли вполне надежно выделить подобные блоки, а затем закартировать соединения между ними, из которых, собственно, и состоит память. Все, что надо сделать Саджаки, это идентифицировать достаточное количество таких структурных «кирпичиков» и закартировать иерархические связи между ними, после чего напустить на них свои алгоритмы, которые должны разжевать эту схему. Тогда в Хоури не останется ничего такого, что не было бы известно Саджаки. Можно полеживать и свободно листать воспоминания Хоури.

Прозвучал сигнал тревоги. Саджаки поднял взгляд к одному из дисплеев и увидел, что имплантаты Хоури начинают светиться красным светом, который грозится вот-вот залить и прилегающие к ним ареалы мозга.

— Что случилось? — спросила она.

— Индуктивный нагрев, — беззаботно ответил Саджаки. — Имплантаты немного разогрелись.

— Так не лучше ли прекратить?

— Ох нет! Еще рано. Как я полагаю, Вольева должна была защитить их от электромагнитных импульсов. Небольшая температурная перегрузка не причинит им серьезного ущерба.

— Но у меня сильно болит голова… Мне кажется, не следует…

— Я уверен, что ты выдержишь, Хоури.

Откуда-то пришло ощущение давления, вызывающего сильнейшую мигрень. Оно стало совершенно невыносимым, будто Саджаки зажал ее голову в тиски и стал поворачивать винт. Повышение температуры в черепе должно быть гораздо выше, чем свидетельствуют сканеры. Без сомнения, Саджаки, который редко принимает близко к сердцу интересы своих клиентов, так откалибровал дисплеи, что они не покажут смертельную для мозга температуру, пока уже не будет поздно…

— Нет, Ююджи-сан, она не выдержит. Отпустите ее.

Чудесным образом это оказался голос Вольевой. Должно быть, Саджаки узнал о приходе Вольевой задолго до Хоури, но и в этом случае лицо его сохранило выражение скучающего безразличия.

— В чем дело, Илиа?

— Ты отлично знаешь, в чем! Прекрати промывку, пока не убил ее, — теперь Вольева стояла так, что Хоури видела ее. Тон Вольевой был повелительный, хотя оружия у нее не было видно.

— Я еще не узнал ничего полезного, — возразил Саджаки. — Мне нужно еще несколько минут, и…

— Еще несколько минут, и она мертва, — с типичным для нее прагматизмом Вольева добавила: — И ее имплантаты будут тоже погублены без надежды на восстановление.

Возможно, завершающая часть фразы подействовала на Саджаки сильнее, чем первая. Он слегка понизил интенсивность тока. Красный цвет сменился менее тревожным розовым.

— Я думал, что имплантаты получили необходимую закалку.

— Это ведь опытные образцы, Ююджи-сан, — Вольева подошла ближе к дисплеям и тщательно обследовала их. — О нет… ты просто болван, Саджаки, ты просто проклятый идиот! Клянусь, ты почти наверняка уже разрушил их! — было похоже, что она говорит сама с собой.

Саджаки какое-то время стоял молча. Хоури подумала, что сейчас он бросится на Вольеву и убьет ее одним неуловимым движением. Но Триумвир, скривив рот, разом повернул несколько выключателей, прекращая траление памяти Хоури. Он поглядел на гаснущие дисплеи, а затем грубо сорвал шлем с головы Хоури.

— Ваш тон… и выбор выражений… здесь неуместны, Триумвир… — произнес он. Хоури заметила, что его рука скользнула в карман брюк и нащупала там нечто, показавшееся ей похожим на шприц.

— Ты чуть не убил моего артиллериста! — сказала Вольева.

— Я еще с ней не закончил. Да и с тобой — тоже. Ты ведь что-то установила в этой аппаратуре, верно, Илиа? Сделала что-то такое, что пробудило тебя, как только она заработала. Очень изобретательно.

— Я сделала это, чтобы защитить корабельный ресурс.

— Да, разумеется…

Ответ Саджаки повис в воздухе, и в нем угадывалась угроза. Триумвир повернулся и не спеша вышел.

Глава двадцать третья

Орбита Цербера-Гадеса, Дельта Павлина, гелиопауза, год 2566-й

Получается, думал Силвест, какая-то тревожно симметричная ситуация. Через каких-нибудь несколько часов орудия из Тайника Вольевой начнут битву с погребенной иммунной системой Цербера. Вирус против вируса, зуб против зуба. А накануне этой атаки Силвест собирается вступить в бой с Расползающейся Чумой, которая поедает или — в зависимости от точки зрения — гротескно увеличивает в размерах пораженного ею Капитана. Эта симметрия, казалось, намекает на наличие некоего глубоко скрытого порядка вещей, о котором он, Силвест, мог лишь строить догадки. Это ощущение было ему не по душе — вроде он был участником игры, а где-то в середине ее вдруг обнаружил, что ее правила гораздо сложнее, чем он себе представлял.

Чтобы модель Кэлвина на бета-уровне могла работать, овладев сознанием Силвеста, последнему предстояло оказаться в состоянии ходячей полубессознательности, сходной с состоянием лунатика. Кэлвин будет обращаться с ним, как с марионеткой, получая сенсорный посыл непосредственно через глаза и уши Силвеста и пользуясь его же нервной системой, чтобы обрести желаемую мобильность. Он и говорить-то будет через Силвеста. Подавители нейронов уже привели Силвеста в состояние, похожее на полный паралич. Оно было столь же отвратительно, каким он запомнил его с прошлого раза.

Силвест думал о себе, как о машине, в которую Кэлвин должен был превратиться из призрака.

Его руки играли роль хирургических инструментов, срезая периферию поросли. Приближаться к сердцу Капитана было слишком опасно. Слишком велик риск переноса Чумы на свои собственные имплантаты. На каком-то этапе — в этот сеанс или в следующий — им придется подобраться к самому сердцу. Это неизбежно, но сейчас Силвесту не хотелось думать об этом. Сейчас они работали относительно близко к Капитану, и Кэлвин пользовался простыми безмозглыми роботами, которых забирали из других частей корабля, но даже и они обладали определенной восприимчивостью. Недавно один из них совершил ошибку и теперь был опутан сетью тонких фиброзных щупальцев Чумы. Хотя эта машина не содержала никаких молекулярных компонентов, выяснилось, что она стала легкой добычей и оказалась вполне пригодной для поглощения трансформирующей матрицей Капитана. Так сказать, топливо для его лихорадки. Теперь Кэлвину пришлось снова вернуться к самым простым инструментам, однако это была лишь временная передышка: на какой-то фазе — и без сомнения скоро — им придется ударить по Чуме единственным оружием, которое, возможно, сразит ее, — чем-то очень похожим на нее самое. Силвест ощущал, как мысли Кэлвина шевелятся где-то за его собственными. Это было не то, что с полным правом можно было бы назвать сознанием, — модель, которая руководила его телом, была не более чем подражанием, но где-то на перекрестье с его собственной нервной системой… казалось, что-то поднимается, растет, что-то готово перешагнуть через грань хаоса. Конечно, и теории, и его собственные предрассудки отрицали такую возможность, но какие еще объяснения могли существовать для того чувства раздвоения, которое возникало у Силвеста? Он не осмеливался спросить у Кэлвина, не ощущает ли и тот нечто подобное, ибо сомневался в том, что полученным ответам можно будет верить.

— Сынок, — сказал Кэлвин, — есть одна вещь, которую я уже давно хотел бы обсудить с тобой, но откладывал до нынешней минуты. Меня это тревожит, но я не хотел бы говорить об этом перед нашими… скажем, клиентами.

Силвест знал, что только он слышит голос Кэлвина. Ему пришлось сделать усилие, чтобы подавить желание ответить вслух, но Кэлвин уже успел перехватить контроль над голосовыми связками «хозяина».

— Сейчас тоже не время. На случай, если ты не заметил, мы сейчас находимся в разгаре операции.

— Именно об операции я и хотел бы поговорить с тобой.

— В таком случае, говори быстрее.

— Я не думаю, что здесь особо надеются на наш успех.

Силвест поглядел на свои руки, которыми сейчас управлял Кэлвин. Они продолжали работать все то время, пока шел обмен мыслями. Он чувствовал присутствие Вольевой, которая стояла рядом, ожидая инструкций. Силвест сложил в уме фразу:

— Что за дьявольщину ты несешь?

— Я думаю, Саджаки очень опасный человек.

— Дивно. Значит, нас уже двое. Но ведь это тебе не помешало с ним сотрудничать.

— Начнем с того, что я ему благодарен, — сказал Кэлвин. — В конце концов он ведь меня спас. Но потом я задумался о том, как эта ситуация выглядит с его точки зрения. Мне подумалось, а не спятил ли он малость. Мне показалось, что любой нормальный человек дал бы Капитану помереть еще много лет назад. Тот Саджаки, которого я знал когда-то, был яростно предан Капитану, но тогда в его крестовом походе был хоть какой-то смысл. По крайней мере у нас была надежда спасти Капитана.

— А сейчас ее нет?

— Он заражен вирусом, победить который не смогла система Йеллоустона с ее колоссальными ресурсами. Безусловно, эта система сама оказалась атакованной этим вирусом, но ведь там были и анклавы, им не тронутые или устоявшие в течение нескольких месяцев, Места, где люди с техникой столь же изощренной, как наша собственная, боролись, отыскивая лекарство… и так и не достигли цели. Больше того, нам неизвестно, в какие тупики они заходили и как близко от цели оказывались, так и не сделав последнего шага, ибо им не хватило времени.

— Я сказал Саджаки, что им нужен чудотворец. Он мне не поверил, но это уж его проблема.

— А мне кажется, проблема в том, что он тебе поверил. Именно поэтому я и сказал тебе, что от нас победы не ждут.

В этот момент Силвест глядел прямо на Капитана, так как Кэлвин весьма рассудительно предоставил ему такую возможность. Когда его глаза натолкнулись на эту «вещь», он испытал «момент истины», мгновенно ощутив абсолютную правоту Кэлвина. Они могут провести все подготовительные ритуалы, предшествующие оздоровлению Капитана, ритуалы, которые установят, до какой степени разрушена плоть этого человека, но дальше этого они никогда не пойдут. Что бы они ни пытались делать, как бы умно ни действовали, какими блестящими ни были бы их концептуальные подходы, они все равно обречены на неудачу. Или — что еще важнее — им просто не разрешат добиться успеха. Именно понимание этого оказалось самым тревожащим, так как исходило оно от Кэлвина, а не от Силвеста. Он видел ясно то, что для Силвеста только начинало смутно вырисовываться, и теперь его видение проблемы стало казаться очевидным и ошеломляющим.

— Ты думаешь, он нам помешает?

— Думаю, он уже сделал это. Мы оба заметили, что с тех пор, как нас взяли на борт, быстрота распространения Чумы у Капитана значительно выросла, но не придали этому значения. Сочли то ли за совпадение, то ли за игру нашего воображения. Теперь я так не думаю. Я предполагаю, что Саджаки разрешил его согреть…

— Да… я и сам пришел к такому же выводу. Но ведь есть и еще что-то, не правда ли?

— Биопсия… Те срезы, о которых я спрашивал.

Силвест отлично понимал, куда все это ведет. Тот робот, который был послан, чтобы взять образцы клеток, был сейчас наполовину съеден Чумой.

— Ты не думаешь, что это была случайная ошибка? Ты полагаешь, что это работа Саджаки?

— Саджаки или кого-нибудь из членов его команды.

— Она?

Силвест почувствовал, что его глаза сами собой повернулись в сторону женщины.

— Нет, — пробормотал Кэлвин вслух, хотя в этом не было необходимости. — Не эта. Я вовсе не хочу сказать, что верю ей, но, с другой стороны, я как-то не вижу ее в роли послушной прихлебательницы Саджаки.

— О чем вы спорите? — спросила Вольева, подходя к ним.

— Не подходите слишком близко, — сказал Кэлвин, пользуясь голосом Силвеста, который на какое-то время лишился не только способности говорить, но и способности формировать фразы в уме. — Наши исследования могли привести к распылению некоторого количества спор Чумы. Вряд ли вас привлекает идея вдохнуть их.

— Мне это не повредит, — ответила Вольева. — Я не восприимчива. Во мне нет ничего такого, за что может ухватиться Чума.

— Тогда к чему этот высокомерный вид?

— Потому что тут холодно, черт побери! — она помолчала. — Погодите-ка. С кем из вас я сейчас разговариваю? Это Кэлвин, не так ли? Думаю, вам я должна оказывать чуточку больше почтения, ведь в конце концов не вы держите нас в качестве заложников.

— Вы слишком добры, — услышал свою реплику Силвест.

— Я надеюсь, вы пришли к единому мнению в отношении стратегии? Триумвир Саджаки будет весьма недоволен, если заподозрит, что вы не выполняете своих обязательств по договору.

— Триумвир Саджаки, — вмешался Кэлвин, — запросто может оказаться частью нашей проблемы.

Теперь Вольева подошла еще ближе, хотя дрожала от холода, поскольку была лишена термальной защиты, в которую был одет Силвест.

— Я не уверена, что правильно поняла вашу последнюю фразу.

— А вы уверены, что он хочет, чтоб мы вылечили Капитана?

Она глянула так, будто получила пощечину.

— С чего бы он этого не захотел?

— Слишком давно командует, и привык к этому. Ваш Триумвират — сплошной фарс. Настоящий капитан — Саджаки, только что официально не носит этого звания. И вы с Хегази знаете это отлично. Свое место без драки он не уступит.

Она ответила слишком быстро для того, чтобы ответ прозвучал убедительно:

— Я бы на вашем месте сосредоточилась на работе, которую вы обязались выполнить, и перестала бы гадать о желаниях Триумвира. Ведь именно он привел вас сюда. Он пролетел уйму световых лет, чтобы заручиться вашей помощью. Вряд ли это работа для человека, который не хочет видеть своего Капитана здоровым.

— Он подстраховался и обеспечил наш провал, — сказал Кэлвин. — И пока мы будем терпеть неудачи, он найдет новый проблеск надежды — человека или средство, способные излечить Капитана, — только их надо будет искать. И не успеете вы сосчитать до трех, как окажетесь в новом поиске, который тоже затянется на столетия.

— В таком случае, — медленно сказала она, как будто боясь попасть в ловушку, — почему же Саджаки давно не прикончил Капитана? Это укрепило бы его позиции.

— Потому, что тогда ему бы пришлось искать место для вас.

— Место?

— Да, и об этом вам в первую очередь и следует подумать, — Кэлвин положил инструменты и отошел от Капитана, подобно актеру, готовому выйти на ослепительно освещенную сцену, чтобы произнести свой коронный монолог. — Этот крестовый поход с целью излечить Капитана — единственный Бог, которому вы готовы служить. Возможно, было время, когда это было средством достижения конца, но конец не пришел, а потом наступило время, когда все потеряло значение. У вас есть оружие на борту, я знаю о нем, знаю даже о том оружии, о котором вы не любите говорить. Сейчас оно годится лишь на то, чтобы служить противовесом в схватке, когда вам нужно что-то получить — вроде меня, который может произвести все операции по исцелению Капитана, но при этом лично не преследует никаких целей, — Силвест обрадовался, когда Кэлвин замолчал на несколько секунд. Теперь он мог перевести дух и смочить пересохший рот. — Дальше. Если Саджаки внезапно становится Капитаном, как он должен поступить? Оружие все еще в ваших руках, но против кого вы его обратите? Вам придется буквально на пустом месте создавать врага. Вряд ли у этого врага будет что-то, нужное вам, — ведь у вас есть корабль, а что еще надо? Идеологические противники? Маловероятно, ибо единственное качество, которое я в вас угадал, — это полное отсутствие идеологических привязанностей, разве что кроме идеи выживания. Нет. Я думаю, что Саджаки знает, так сказать, всем своим нутром, что может случиться. Он знает, что если он станет капитаном, то рано или поздно вам придется воспользоваться этими орудиями, хотя бы по той причине, что они существуют. И я имею в виду отнюдь не тот маленький опыт, который вы провели с успехом на Ресургеме. Вы же пойдете до конца — и каждый из этих кошмаров будет использован на полную катушку.

Вольева соображала быстро, и Силвест уже имел случай в этом убедиться.

— В этом случае мы должны быть лишь благодарны Триумвиру Саджаки, не так ли? Не убивая Капитана, он удерживает нас на краю пропасти, — то, как она это сказала, походило скорее на аргументацию адвоката Дьявола, который повторяет вслух доводы Дьявола, лишь желая подчеркнуть их еретичность.

— Да, — сказал Кэлвин с сомнением в голосе, — может быть, вы и правы.

— А я вот не верю вашей болтовне! — в неожиданном запале выкрикнула Вольева. — И если бы вы были одним из нас, то само появление подобных мыслей расценивалось бы как предательство.

— Как вам будет угодно, но мы уже видели собственными глазами, как Саджаки саботирует проведение операции.

На мгновение в ее глазах мелькнуло удивление, но она подавила это чувство со свойственной ей добросовестностью.

— Меня не интересует ваш параноидальный бред, Кэлвин. Говорю это, предполагая, что веду разговор именно с вами. У меня есть долг по отношению к Дэну, заключающийся в том, чтобы доставить его на Цербер. И у меня есть долг по отношению к вам — помочь вам вылечить Капитана. Обсуждение всяких других проблем считаю излишним.

— Значит, у вас есть ретровирус?

Вольева пошарила в кармане куртки и вытащила оттуда небольшой флакон.

— Он хорошо убивал те образцы Чумы, которые мне удалось изолировать и культивировать. Но будет ли вирус действовать эффективно против этого — большой вопрос.

Силвест почувствовал, как его рука рванулась, чтобы успеть подхватить брошенный Вольевой флакон. Маленький стеклянный сосуд напомнил ему тот флакон, который он таскал в кармане накануне свадьбы, но то было лишь легкое воспоминание.

— Работать с вами — просто удовольствие, — сказал Кэлвин.

Вольева покинула Кэлвина или Дэна Силвеста — она никогда не знала точно, с кем имеет дело, — дав этому человеку точные инструкции, как применять ее препарат. Ее отношения с Силвестом напоминали отношения фармацевта с врачом, подумала она. Она сделала сыворотку, которая хорошо проявила себя в лабораторных условиях, что позволило сформулировать общие принципы ее применения и способ ее введения в организм. Однако окончательное решение, связанное с жизнью и смертью больного, было в компетенции врача, и она не имела права в него вмешиваться. В самом деле, если бы способ применения сыворотки не был столь важен, то зачем надо было тащить на борт корабля Силвеста? Ее ретровирус — это лишь часть лечения, хотя, возможно, и главная.

Она села в лифт, который доставил ее прямо к дверям капитанской рубки. Вольева старалась не думать о том, что сказал ей Кэлвин (она предполагала, что это был он) насчет Саджаки. Это оказалось трудным. Слишком много логики, слишком много здравого смысла высказано. А что может сказать она насчет предполагаемого саботажа лечения Капитана? Она хотела было спросить о доказательствах, но, видно, испугалась услышать вещи, которые не сможет опровергнуть. А как она сказала сама — и это было в каком-то отношении правдой, — даже думать в таком направлении — предательство.

Впрочем, она уже и без того неоднократно вела себя как предатель.

Саджаки, безусловно, сомневается в ней. Это очевидно. Ее несогласие в вопросе проводить или не проводить промывку мозгов Хоури — только один момент. А настройка аппаратуры? Так, чтобы каждый раз, когда Саджаки включает ее, Вольева была бы тут же поставлена в известность? Это, пожалуй, еще более серьезное дело. Это акт, говорящий не о незначительном превышении власти, что можно было списать на заботу о порученном ей имуществе, а акт, свидетельствовавший о паранойе, о страхе и затаенной ненависти. И все же хорошо, что она подоспела вовремя! Промывка не нанесла Хоури большого вреда, ее повреждения не относились к тем, что долго не заживают. Кроме того, сомнительно, чтобы Саджаки удалось закартировать большой объем мозга Хоури в таких деталях, чтобы получить что-то большее, чем смутные воспоминания, не говоря уж о воспоминаниях, которые могли бы послужить основанием для обвинения. Теперь, думала она, Саджаки придется быть осторожнее. Потеря артиллериста была бы сейчас непростительной ошибкой. Но что будет, если фокус его подозрений перенесется на Вольеву? Ей ведь тоже можно учинить промывку мозгов. Саджаки перед этим не остановится, разве что побоится полностью разрушить отношения равенства между Триумвирами. Конечно, у нее нет имплантатов, которые можно повредить. И кроме того, теперь, когда работа с «Лорином» переведена на автоматический режим, период максимальной полезности Вольевой для Саджаки миновал.

Она переговорила со своим браслетом. Тот маленький осколок, который она вытащила из тела Хоури, задал ей куда больше работы, чем ожидалось. Теперь, когда ей более или менее удалось выяснить особенности материала и рисунок напряжений в нем, она попросила корабль сравнить осколок с другими образцами, сведения о которых могли храниться в корабельных банках памяти. Ее догадка, что это может быть работа Манукьяна, выглядела складно, ибо дробинка явно была произведена не на Крае Неба. Корабль до сих пор продолжал поиск, уходя в глубины своей памяти. Теперь он изучал технологическую информацию двухсотлетней давности. Абсурдно лезть в такую давность… но, с другой стороны, следует ли останавливаться на полпути? Через несколько часов корабль дойдет до времени основания колонии на Йеллоустоне, то есть доберется до немногих материалов, оставшихся от эпохи американцев. Во всяком случае, она сможет сказать Хоури, что поиск был глубоким, даже если и не дал результатов.

Вольева вошла в рубку. Одна.

Гигантская рубка была темна, если не считать слабого сияния, исходившего от сферы — дисплея, который сейчас застыл на изображении системы двойной звезды Дельта Павлина — Гадес. Никого из команды в рубке не было (во всяком случае, из оставшихся в живых, подумала она), не было и мертвых, которых в прежние времена неоднократно вызывали из архивных хранилищ, чтобы использовать их познания в языках, на которых теперь уже никто не говорил. Одиночество вполне устраивало Вольеву. Она не хотела иметь дела с Саджаки (да, именно с ним в первую очередь), но и Хегази не был тем человеком, чье присутствие было бы для нее желательным. Даже с Хоури говорить не хотелось. Именно сейчас. Общение с Хоури поднимало массу вопросов, заставляло ум Вольевой обращаться к таким проблемам, думать о которых ей вовсе не улыбалось. Сейчас же, на протяжении нескольких минут, она могла побыть одна и в своем праве, и — как бы глупо это ни казалось — забыть обо всем, что угрожало превратить порядок в хаос.

И она могла быть наедине со своим очаровательным оружием.

Полностью преобразованный «Лорин» перешел на еще более низкую орбиту, не спровоцировав никаких ответных действий со стороны Цербера, хотя и оказался всего в десяти тысячах километров от поверхности этой планеты. Вольева назвала этот большой конический объект «Плацдармом» — ибо такова и была его функция. Другие к нему не имели отношения, это было оружие Вольевой, и только Вольевой, поэтому никто другой его именами не наделял. Конус имел четыре тысячи метров в длину — почти столько же, сколько их суперсветовик, который, можно сказать, являлся его прародителем. Он был пустотел. Даже стены походили на соты — в искусственных углублениях хранились запасы военных кибервирусов, по своей структуре наиболее близких к тому контрагенту, который будет использоваться для лечения Капитана. Вся эта конструкция была одета в сколько-то метровую толщу гипералмаза, который должен был обвалиться при столкновении с поверхностью планеты. Подразумевалось, что при столкновении ударные волны распространятся по всей протяженности «Плацдарма», но пьезоэлектрический кристалл постепенно поглотит их энергию и направит ее в системы вооружения корабля. Скорость «Плацдарма» при контакте с корой планеты предполагалась незначительной, во всяком случае, меньше одного километра в секунду, поскольку он должен был резко затормозить, перед тем как проткнет кору. А сама кора перед ударом будет «размягчена» — помимо собственных фронтальных орудий «Плацдарма» по ней ударят и орудия из Тайника Вольевой.

Она запросила «Плацдарм» с помощью своего браслета. Нельзя сказать, что состоявшийся разговор отличался особым красноречием. «Личность» этого оружия была рудиментарной. Да и чего можно было ожидать от «мозга» возрастом в несколько дней? В некотором смысле это было даже хорошо. Пусть мозг «Плацдарма» будет голубиный, а то еще начнет обретать идеи, совершенно лишние для той цели, к которой он предназначен. И так как, напомнила она себе, «Плацдарму» предстоит короткая жизнь, то вряд ли ему будет польза, если он начнет анализировать свои ощущения.

Цифры, скачущие по серебристому дисплею, доложили ей об общей готовности «Плацдарма». Ей пришлось довериться тому, что сообщала система, суммирующая все показатели, так как сам «Плацдарм» был ей известен еще не очень хорошо. Она просто сообщила свои пожелания насчет будущего оружия, но основная работа по проектированию его была проделана автономной программой, которая не стала беспокоить Вольеву докладами о технических проблемах, возникавших по ходу дела, и путях их решения. В своем невежестве Вольева не так уж отличалась от матерей, которым удается произвести на свет ребенка, не зная расположения у него каждой артерии или каждого нерва. И тем не менее это ее создание, ее ребенок.

Дитя, приговоренное ею к ранней и безжалостной смерти, но дитя, уже осознающее себя.

Ее браслет зачирикал. Вольева глянула на него, ожидая, что речь пойдет о какой-нибудь технической неполадке в «Плацдарме» или о последней проверке, вызвавшей необходимость в доработках, которые и были выполнены ремонтными системами, все еще работающими внутри бывшего корабля

Однако дело было совсем в другом.

Сообщение пришло от «Бесконечности», которая извещала, что ей удалось обнаружить нечто сходное с осколком «шрапнели». Для этого пришлось обратиться к технической документации двухсотлетней давности, но все равно сходный образчик обнаружен. И кроме рисунка напряжений, наложенных, видимо, уже после выпуска этой «шрапнели», все остальные показатели абсолютно совпадают и находятся в пределах ошибки измерений.

Вольева все еще была одна на мостике.

— Передай на дисплей, — приказала она.

Увеличенное изображение осколка в интервале видимых волн появилось на сфере. Появилась и серия увеличенных снимков, начиная от черно-белого, сделанного с помощью электронного микроскопа, показывающего изломанную кристаллическую структуру обломка, и кончая ярко окрашенным изображением, полученным с помощью магнитного резонанса, где отдельные атомы сливались друг с другом. В отдельных окошках дисплея появились кристаллографические и масс-спектрографические графики. Данные спорили между собой, борясь за внимание Вольевой, обрушивая на нее вал технических подробностей. Все они были хорошо ей известны: большинство измерений она делала сама.

Вольева подождала, пока все изображение сдвинулось на правую половину экрана; рядом с ним появился очень сходный набор графиков, описывающий другой очень похожий образец. Атомное разрешение было таким же, отсутствовало лишь напряжение металла. Состав, пропорция изотопов, свойства кристаллической решетки были идентичны. Множество фуллеренов, включенных в аллотропическую структуру, образовывали поразительно сложную матрицу перемежающихся слоев нескольких странных сплавов. Прослойки иттрия и скандия, следовые количества стабильных трансурановых элементов, возможно, придающих осколку невероятную стойкость… На взгляд Вольевой, на корабле можно было встретить и более странные вещества, и некоторые из них она сама и синтезировала. Осколок был необычным, но все же явно продуктом земной технологии — некоторые наполнители носили явный отпечаток эпохи демархизма, а стабильные трансурановые элементы были криком моды в двадцать четвертом — двадцать пятом столетиях.

Одним словом, осколок был удивительно похож на тот материал, из которого делался корпус космических кораблей в указанное выше время.

По-видимому, корабль Вольевой рассуждал точно так же. Но как могла Хоури получить себе в спину кусочек металла от корпуса старинного космического судна? И что хотел сказать ей Манукьян, если это было послание от него? А может, Вольева ошибалась, и осколок никоим образом не был связан с Мадемуазель, а просто представлял собой некую труднообъяснимую случайность? И все-таки: а вдруг это какой-то совершенно исключительный и чем-то знаменитый корабль?

Видимо, так оно и есть. Технология типична для определенного времени, но в известном смысле осколок уникален ибо изготовлен с учетом необходимости переносить гораздо большее давление, чем того требуют изделия, использующиеся даже в военной области. По мере того как эти мысли складывались в голове Вольевой в каком-то порядке, ей становилось все более ясно, что осколок мог принадлежать только одному типу космических кораблей — контактному кораблю Силвестовского Института Исследований Странников.

Дальнейшее тщательное изучение содержания изотопов выявило, что это был тот самый контактный корабль, который доставил Силвеста к границе Завесы Ласкаля. Теперь у Вольевой было достаточно данных. Круг замкнулся. Подтвердился тот факт, что Мадемуазель, о которой говорила Хоури, была чем-то тесно связана с Силвестом. Впрочем, Хоури знала об этом и раньше… а значит, данное послание должно было содержать значительно более важные сведения. Конечно, к этому времени Вольева уже начала догадываться, в чем тут дело, и на какое-то мгновение она даже испугалась чудовищности своей догадки. Ведь Мадемуазель никак не могла быть той женщиной, о которой она подумала. Не могла же она пережить те гравитационные шквалы, которые бушевали вблизи Завесы Ласкаля! Однако Манукьян говорил Хоури, что он нашел свою работодательницу в космосе. И весьма возможно, что ее камуфляж под герметика просто скрывал более страшные физические уродства, нежели могла оставить на теле человека даже Чума!

— Покажи мне Карину Лефевр, — распорядилась Вольева, вспомнив имя женщины, которая считалась погибшей возле Завесы.

Огромное, как образ какой-нибудь языческой богини, лицо женщины смотрело на нее с дисплея. Она была молода, и из того, что виднелось ниже шеи, можно было заключить, что одета она по моде эпохи Красоты Йеллоустона — Золотого Века этой планеты, который предшествовал веку Расползающейся Чумы. Лицо показалось знакомым — не ошеломляюще знакомым, — но достаточно, чтобы Вольева могла вспомнить, что видела его где-то. Да, она встречала эту фотографию в десятке копий исторических документов, и в каждом из них утверждалось, что женщина эта давным-давно мертва — уничтожена чудовищными космическими силами, выходящими за пределы человеческого разумения. Конечно же! Теперь стало понятно, откуда на осколке следы чудовищных давлений. Перепады гравитации у Завесы Паскаля сжимали металл так, что он начинал «кровоточить».

Все полагали, что именно так умерла и Карина Лефевр.

— Свинство! — выругалась Триумвир Илиа Вольева, у которой больше не осталось никаких сомнений.



Еще с тех времен, когда Хоури была ребенком, она запомнила, как возникают у нее особые ощущения, когда ей приходилось схватиться за что-нибудь горячее, например за ствол винтовки сразу же после выстрела. В таких случаях у нее внезапно появлялась боль, скорее даже не боль, а чувство предупреждения о возможности появления сильного болевого шока, который неизбежно и мгновенно последует за этим предваряющим ощущением. И когда это предваряющее боль ощущение исчезало, и на какое-то мгновение наступал полный покой, она, казалось, могла успеть отдернуть руку от раскаленного предмета. И всегда это заканчивалось одинаково: она не успевала, ощущение настоящей боли неотвратимо приходило и оставалось лишь одно — моральная готовность к ожогу. Так домоправительницу предупреждают о близком приходе нежданного гостя. Конечно, боль все же оказывалась слабее ожидаемой — видно, Хоури все же удавалось чуть-чуть отдернуть руку от источника жара, и даже шрамов на ней не оставалось. Тем не менее эта способность всегда вызывала у Хоури удивление. Если предваряющей боли было достаточно, чтобы заставить ее отдернуть пальцы, а это часто случалось, то какова цель болевого цунами, которая являлась вслед за предупреждением? Зачем приходит эта острая боль, если Хоури уже получила предупреждение и успела отдернуть руку? И даже когда она потом узнала, что временной разрыв между двумя предупреждениями имеет весьма разумное психологическое объяснение, второе все равно казалось ей почти садистским.

Вот такое первое предупреждение услышала она и сейчас, сидя с Вольевой в Паучнике. Вольева только что рассказала ей, кому, как ей кажется, принадлежит лицо на дисплее. Карине Лефевр, сказала она. И Хоури ощутила упреждающий шок, как отраженное эхо от будущего реального шока, что еще ждет их впереди. Очень слабое эхо, а затем — на мгновение — молчание.