— Нет. Это случилось задолго до меня. Я лишь унаследовала их от последнего хранителя, а он — от своего предшественника. С тех пор я их изучаю. Мне удалось обнаружить подход к контрольным системам тридцати одного орудия, и я поняла — очень приближенно — около восьмидесяти процентов кодов, необходимых для их активации. Однако в действии я проверила всего семнадцать орудий. Из них только два — в условиях, которые можно назвать боевыми.

— Ты хочешь сказать, что и в самом деле воспользовалась им в бою?

— Ну, ведь я уже кое-что знала про них.

Не надо, подумала Вольева, перегружать Хоури былыми преступлениями. Во всяком случае — сейчас. Через какое-то время Хоури будет знать эти орудия так же хорошо, как и она сама, а может, и лучше, более интимно, что ли, поскольку будет познавать их с помощью вживленных в нее нейронных датчиков.

— И что же получилось?

— Некоторые из них могут разорвать на части целые планеты. Другие… Не хочу даже гадать. Я бы не удивилась, узнав, что они могут доставить неприятности даже звездам. Те, кто захотел бы ими воспользоваться… — она оборвала фразу.

— А против кого ты направила свои орудия?

— Против врагов, конечно.

Хоури глядела на Вольеву несколько бесконечно долгих безмолвных секунд.

— Не знаю, то ли ужасаться тому, что такие вещи существуют на свете, то ли испытывать облегчение от того, что на спуске лежат наши пальцы, а не…

— Разумеется, — сказала Вольева. — Так лучше.



Описав несколько кругов, Силвест и Паскаль вернулись к шпилю. Крылатый амарантянин выглядел точно так же, как и раньше, но сейчас им показалось, что он взирает на Город с императорским безразличием. Было очень соблазнительно предположить, что новый бог и в самом деле овладел Городом. А что еще могло подвигнуть горожан на сооружение подобного монумента, как не страх перед божеством? Однако сопроводительный текст на шпиле было безумно трудно перевести.

— Здесь есть упоминание о Творце Птиц, — сказал Силвест. — Значит, есть шанс, что шпиль имеет отношение к мифу о Сожженных Крыльях, если даже крылатый бог и не является воплощением Творца Птиц.

— Да, — ответила Паскаль. — А вон и иероглиф Огня, он стоит совсем рядом с иероглифом, означающим крылья.

— Что еще ты видишь?

Паскаль постаралась сосредоточиться. Текли минуты.

— Тут есть какое-то упоминание о стае отступников.

— Отступников в каком смысле? — он проверял ее, она понимала это, но повторение ценно само по себе. Перевод Паскаль поможет Силвесту оценить, насколько субъективен его собственный анализ.

— Стая отступников, которые не согласились на уговор с Творцом Птиц, а может, нарушили этот уговор впоследствии.

— Именно так решил и я. Только беспокоился, не сделал ли при этом парочки ошибок.

— Кто бы они ни были, но они получили кличку Отверженные, — Паскаль вертела текст и так и этак, проверяя гипотезы одну за другой, на ходу пересматривая свой перевод. — Похоже, они сначала были в составе стаи, которая согласилась на условия Творца Птиц, но потом — позже — изменили свое мнение.

— А ты не можешь прочесть имя их вождя?

Она начала:

— Их вела личность по имени… — и тут она умолкла. — Нет, я не могу прочесть эту строчку сходу. И вообще, что все это значит? Ты полагаешь, они существовали в действительности, что ли?

— Возможно. Я бы взял смелость предположить, что они были атеистами, которые поняли, что миф о Творце Птиц — всего лишь миф. Конечно, в глазах фундаменталистской части населения это должно было выглядеть далеко не лучшим образом.

— Поэтому они и были отлучены?

— Конечно, если все это случилось в действительности. Но я все думаю: а что, если это была своего рода технологическая секта? Вроде анклава ученых? Амарантяне, которые готовы были экспериментировать, вопрошать природу своего мира?

— Подобно средневековым алхимикам?

— Да, — эта аналогия ему очень понравилась. — Возможно, они даже подбирались к экспериментам с полетами, подобно Леонардо. Учитывая отсталый характер амарантянской культуры, это было все равно что плюнуть в глаза самому Господу Богу.

— Согласна. Но если мы признаем, что все это имело место в реальности… что были отлученные… то, что же произошло с ними? Просто вымерли?

— Не знаю. Ясно одно: Отверженные сыграли огромную роль. Они очень важны, это не мелкая деталь в мифе о Творце Птиц! О них говорится в надписи на шпиле много раз. Да и в других местах этого проклятого Города. Куда чаще, нежели в других амарантянских древностях.

— Но ведь Город — он был позже, — спорила Паскаль. — Не считая обелиска-маркера, это самая юная из всех найденных пока древностей. Его можно отнести ко времени События. Почему Отверженные появляются снова, после столь долгого отсутствия?

— Ну, — ответил Силвест, — может, они просто возвратились?

— После… чего? Десятков тысяч лет?

— Возможно, — Силвест усмехнулся. — Если они вернулись после долгого отсутствия… Это могло стать причиной… создания статуй…

— Тогда статуя… Ты не думаешь, что это мог быть портрет их лидера, того, которого звали… — Паскаль ткнула в тот иероглиф, о котором шла речь до того. — Ведь это же символ Солнца, не так ли?

— А остальное?

— Я не уверена… Выглядит, как иероглиф глагола… воровать… Но как они сопрягаются?

— Сложи одно с другим. Что у тебя получилось?

Он молча представил себе ее мучения.

— Тот, Кто Крадет Солнца? Похититель Солнц? Что это значит?

Силвест пожал плечами.

— Об этом я спрашиваю себя с утра. И об этом, и о другом.

— О чем?

— Почему мне кажется, что я уже где-то слышал это имя?



После Оружейной они отправились, но уже на другом лифте, в самое сердце корабля.

— Ты вела себя правильно, — сказала Мадемуазель. — Вольева искренне верит, что завоевала тебя и что ты на ее стороне.

Мадемуазель более или менее постоянно была с ними, молча совершая обход корабля под руководством Вольевой и лишь изредка вмешиваясь со своими замечаниями и насмешками, предназначенными для одной Хоури. Это было крайне неприятно для Хоури, которая никак не могла отделаться от ощущения, что Вольева тоже слышит их бесшумную беседу.

— Возможно, она права, — ответила Хоури, автоматически произнося слова ответа в уме. — Она, видать, еще круче, чем вы.

Мадемуазель обозлилась.

— Ты-то помнишь, что я тебе говорила?

— Будто у меня есть выбор.

Пытаться заткнуть рот Мадемуазель, когда она настроилась говорить — все равно что заставить умолкнуть привязавшийся надоедливый мотивчик. Деваться от ее поучений было некуда.

— Слушай, — долдонила Мадемуазель, — если мои контрмеры провалятся, то не возникнет ли у тебя потребность выдать меня ей?

— У меня уже был такой соблазн.

Мадемуазель бросила на Хоури косой взгляд, и та почувствовала мимолетное удовлетворение. В некоторых отношениях Мадемуазель — вернее, ее имплантированная в мозг Хоури персона — казалась всемогущей. Вместе с ней к Хоури пришли готовые знания, однако теперь новые знания могли прийти только в том случае, если они получены Мадемуазель через ощущения самой Хоури. А может, она получает знания и тогда, когда Хоури не задействована? Вряд ли такое возможно, а то как бы Мадемуазель не попала под надзор следящих систем?

— Вольева убьет тебя. Она уже убила своего последнего рекрута. Говорю тебе это на случай, если ты сама этого не поняла…

— Возможно, для этого у нее были достаточно веские основания.

— Ты о ней ничего не знаешь, впрочем, как и обо всех других. Я — тоже. Мы еще даже с Капитаном не познакомились.

Вот с этим не поспоришь. Имя Капитана Бреннигена несколько раз всплывало в разговорах, когда Саджаки или кто-нибудь другой проявлял неосторожность в присутствии Хоури, но обычно они почти никогда не говорили о своем командире. Ясно, они же не были Ультра в полном смысле этого слова, хотя и старались изо всех сил создать противоположное впечатление. Даже Мадемуазель обманули. Они отлично поддерживали свое реноме, соблюдая все обычаи торгашей — ну, точно обычные Ультра.

Однако что же лежало за этим фасадом?

Артиллерист, сказала Вольева. А теперь Хоури повидала кое-какое оружие из имеющегося на корабле. Вообще-то слухи насчет того, что у торгашей на кораблях бывает секретное оружие, ходили упорно. Говорили, что оно им нужно, дабы решать возникшую напряженность между клиентом и продавцом, а то и для пиратских действий против других кораблей. Только то оружие, которое видела она, выглядело слишком мощным, чтобы применять его в мелких стычках, тем более что общий уровень вооружения этого корабля и без того был очень высок — чтобы решать обычные проблемы торгашей, его было более чем достаточно. Тогда зачем же подобный арсенал? Саджаки, возможно, имеет в голове какой-нибудь особый план дальнего прицела, думала Хоури, и это ее тревожило. Не менее тревожным было и предположение, что никакого плана у них вообще нет, а оружие из Тайника Саджаки просто таскает с собой, дожидаясь повода применить его. Ну, как хулиган, который шляется по округе с ножом, надеясь найти повод, чтобы пустить его в ход.

Неделями Хоури создавала и разрушала различные гипотезы, но так и не нашла такой, которая показалась бы ей достаточно вероятной.

Конечно, ее тревожила не одна военная сторона природы корабля. Она же сама была рождена для войны. Война была ее средой обитания, и хотя Хоури была готова рассматривать возможность существования других состояний Бытия, война оставалась для нее чем-то родным и близким. Однако приходилось признать, что войны, знакомые ей по Краю Неба, и близко не дотягивали до таких, в которых можно было использовать орудия из Тайника. Хотя Край Неба был достаточно тесно связан с межзвездной торговой сетью, средний технологический уровень сражающихся сторон в его войнах на столетия отстал от Ультра, которые иногда становились на околопланетную орбиту. Кампанию можно было выиграть легко, купив у Ультра хоть одно их орудие… Но таких орудий мало, цены на них огромны, да и их обслуживание обойдется… В истории этой колонии даже ядерное оружие было применено всего несколько раз. И то это было до рождения Хоури. Она видела жуткие вещи, вещи, снившиеся ей в ночных кошмарах, но все же никогда еще не встречала оружия, способного вызвать мгновенную гибель целой планеты. А орудия Вольевой были еще страшнее.

И, возможно, их уже пару раз применяли. Вольева намекнула, что это могли быть пиратские рейды. Ведь существует немало слабозаселенных планетных систем, лежащих в стороне от торговых путей, где врага можно уничтожить начисто и никто ничего никогда не узнает. Причем некоторые из этих гипотетических врагов могут быть столь же аморальны, как любой из членов команды Саджаки. Их прошлое может быть замарано актами самой невероятной жестокости. Тогда… да… тогда вполне вероятно, что кое-что из Тайника там испытали. Но Хоури подозревала, что каждый раз это делалось для конкретной цели — для самосохранения, для тактического удара по врагу, чьи ресурсы тебе по горло необходимы. Самые тяжелые орудия из Тайника вряд ли были испытаны. Что дальше планируется делать с этим оружием, как именно пустить в ход эту мощь, способную разрушить целые миры, было пока не ясно — может быть, даже и самому Саджаки. Возможно также, что решающее слово принадлежит не ему. Саджаки все еще служит капитану Бреннигену.

Кто бы ни был этот таинственный Капитан.

— Приветствую тебя в Оружейной, — сказала Вольева. Сейчас они были где-то посередине корабля. Вольева дистанционно открыла люк в потолке, спустила из него складную металлическую лестницу и сделала знак Хоури подняться.

Вскоре голова Хоури вынырнула из пола большой сферической комнаты, набитой всевозможными изогнутыми и суставчатыми механизмами. В самом центре этого серебристо-голубоватого сверкания стояло почти прямоугольное черное кресло с балдахином, увешанное приборами и датчиками. К нему тянулась змеиная куча кабелей. Кресло было закреплено в кардановом подвесе и могло двигаться независимо от движения корабля. Кабели от кресла шли к скользящим контактам, передающим ток между элементами подвеса, и уходили от внешней сферы в изогнутую стену комнаты, тоже увешанную приборами. В помещении резко пахло озоном.

В Оружейной не было ни одного прибора, установленного меньше чем несколько столетий назад. Большинство же предметов было куда старше, хотя уход за ними явно первоклассный — они просто сверкали чистотой.

— Стало быть, ради вот этого тут все и наворочено? — Хоури протискалась сквозь люк и, скользя между гнутыми щитами, добралась до кресла. Оно казалось очень массивным и в то же время манило обещанием надежности и уюта. Хоури не смогла преодолеть соблазн и скользнула в него, позволив черной бархатной громаде обнять себя под тихое пение сервомеханики.

— И как ты себя тут чувствуешь?

— Будто я здесь не первый раз, — ответила Хоури, голосом, который звучал глуховато из-за тяжелого шлема, опустившегося ей на голову.

— А это так и есть, — ответила Вольева. — Ты была тут, но до того, как полностью пришла в себя. Имплантат в твоем мозгу тоже знает дорогу сюда, да и с Оружейной он знаком — вот отсюда и половина ощущений, будто тебе тут все не ново.

То, что сказала Вольева, — правда. Хоури ощущала это кресло, как мебель, среди которой выросла, как вещь, на которой ей знакома каждая царапина, каждая складочка. Она чувствовала спокойствие и бодрость, как после долгого отдыха, ощущала желание что-то сделать, как-то использовать силу, которую ей дарует это кресло. Это желание росло с каждой секундой.

— Я могу отсюда управлять орудиями из Тайника? — спросила она.

— Таково наше намерение, — ответила ей Вольева. — Но не только из Тайника. Ты сумеешь управлять всеми главными оружейными системами, находящимися на борту «Бесконечности», и с такой легкостью, будто они являются непосредственным продолжением твоего собственного организма. Когда ты полностью подчинишь себе Оружейную, тебе покажется, что ты растешь и расширяешься, готовая вместить в себя весь корабль.

Хоури уже начала ощущать что-то в этом роде. Во всяком случае, ей уже показалось, что она растекается по креслу. И хотя это было мучительно приятное ощущение, но ей не хотелось, чтобы оно затягивалось надолго. Сделав волевое усилие, она освободилась от кресла, и его мягкие складки отпустили ее.

— Я не уверена, что мне это нравится, — сказала Мадемуазель.

Глава седьмая

На пути к Дельте Павлина, год 2546-й

Никогда не забывая, что она находится на борту корабля (по причине незначительных изменений в искусственной силе тяжести, вызываемых крошечными колебаниями тяги, в свою очередь порожденных таинственными квантовыми причудами во внутренностях двигателей Конджойнеров), Вольева подошла к зеленой лужайке и остановилась на ржавой лесенке, ведущей вниз к свежей травке.

Если Саджаки знает, что она здесь, то, очевидно, не хочет этого показывать, так как стоит молча и неподвижно на коленях возле уродливого пня, в том месте, которое они выбрали для неформальных встреч. Но он не мог не ощутить ее присутствия. Вольева знала, что Саджаки посещал Трюкачей на водяной планете Спиндрифт, сопровождая туда капитана Бреннигена, когда Капитан еще мог покидать корабль. Она не знала цели этой поездки (ни Саджаки, ни Капитана), но ходили слухи, что Трюкачи что-то сделали с корой их головного мозга, невероятно усилив ощущение пространства, дали способность мыслить в четырех-пяти измерениях. Причем изменения были такими, каких Трюкачи не делали практически никогда. Они были постоянными.

Вольева спустилась по лесенке, сильнее чем надо наступив на последнюю ступеньку. Раздался громкий звук. Саджаки повернулся к ней без малейшего выражения удивления на лице.

— Есть новости? — спросил он, читая ее мысли.

— Есть, насчет нашей ставленницы, — ответила она. Вдруг почему-то выскочило русское слово. — Я имею в виду нашу протеже.

— Рассказывай, — небрежно бросил Саджаки. Он был одет в серое как пепел кимоно. Роса с травы пропитала штаны до колен, сделав их оловянно-черными. Свою шакухачи Саджаки положил на пень, отполированный до блеска локтями. Из всей команды сейчас бодрствовали только он и Вольева. Им предстояло лечь в глубокий сон в двух месяцах пути от Йеллоустона.

— Она теперь наша, — сказала Вольева, становясь на колени напротив Саджаки. — Основа ее приобщения заложена.

— Что ж, рад твоим новостям.

Над лужайкой пролетел тукан, сел и тут же взлетел с ветки — живая россыпь чистых красок.

— Мы можем представить ее капитану Бреннигену.

— Нет, сейчас время неподходящее, — сказал Саджаки, разглаживая складку кимоно. — Или тобой руководят другие соображения?

— Насчет знакомства с Капитаном? — она нервно хмыкнула. — Да нет.

— Значит, дело серьезнее.

— Какое дело?

— То, что у тебя на уме, Илиа. Выкладывай.

— Меня беспокоит Хоури. Я не хочу подвергать ее риску заработать те же психозы, что и Нагорный, — она остановилась, ожидая — нет, надеясь, — что Саджаки как-то отреагирует. Но единственным ответом был шум водопада и полное отсутствие выражения на лице второго Триумвира. — Понимаешь, — продолжала она, почти заикаясь от собственной неуверенности, — я больше не убеждена, что она на данной стадии является подходящим объектом.

— На данной стадии? — Саджаки спросил так тихо, что Вольевой почти пришлось читать у него по губам.

— Речь идет о том, что она входит в Оружейную сразу после Нагорного. Это слишком опасно, а я думаю, что Хоури для нас слишком ценна, чтобы так рисковать, — она остановилась, собираясь сказать самое трудное. — Наверное, стоит найти еще одного рекрута — не такого одаренного. На этом промежуточном объекте я сниму все оставшиеся шероховатости, прежде чем снова заняться Хоури как нашим главным кандидатом.

Саджаки поднял свою шакухачи и задумчиво поглядел вдоль нее. На конце бамбука был небольшой заусенец — возможно, след от удара по голове Хоури. Он потрогал его большим пальцем, пригладив к стволу.

Когда он заговорил, то голос его был так спокоен, что казался страшнее самого дикого гнева.

— Итак, ты предлагаешь искать нам нового рекрута?

Фраза прозвучала так, будто сказанное ею — самая абсурдная, самая идиотская чушь, которую ему когда-либо приходилось слышать.

— Только на промежуточный этап, — ответила Вольева, чувствуя, что торопится, что ненавидит себя за это, презирает себя за неожиданное заискивание перед этим человеком. — До тех пор, пока ситуация не стабилизируется. А затем мы снова используем Хоури.

Саджаки кивнул.

— Что ж, звучит разумно. Один Бог знает, почему мы не подумали об этом раньше. Разве что потому, что у нас было слишком много других причин для беспокойства, — он положил шакухачи, но не убрал от нее руку. — Этого не поправить. Значит, остается только найти нового рекрута. Это ведь не должно быть особо трудно? Хоури мы нашли, почти не напрягаясь, не так ли? Да, мы уже два месяца летим среди звезд, и наш следующий порт захода — приграничный поселок, известный только картографам, но я не вижу проблем с поиском нужного человека. Мне кажется что желающих придется отгонять целыми табунами, а ты как думаешь?

— Постарайся быть благоразумным, — сказала Вольева.

— В чем же я проявляю неблагоразумие, Триумвир?

Еще мгновение назад Вольева была напугана, теперь же она дико разозлилась.

— Ты сильно изменился, Ююджи-сан, — ответила она. — Не с тех ли пор, как…

— С каких именно пор?

— С тех самых, как вы с Капитаном были у Трюкачей. Что с вами там произошло, Ююджи? Что с твоей головой сделали инопланетяне?

Он странно посмотрел на нее. Посмотрел так, будто этот вопрос был очень важен, но он сам так и не догадался о том, чтобы задать его самому себе. Разумеется, это был всего лишь обманный ход. Саджаки с такой быстротой взмахнул шакухачи, что Вольева уловила лишь вихрь чего-то, окрашенного в цвет меда. Удар был сравнительно слаб — видимо, в последний момент Саджаки все же удержал руку, но врезавшаяся в ребра Вольевой бамбуковая палка бросила ее в траву лицом вниз. Сначала ее поразила не боль, даже не потрясение от удара Саджаки, а колючая, холодная влажность травы, щекотавшей ноздри.

Саджаки лениво обошел пень.

— Ты всегда задаешь слишком много вопросов, — сказал он, вытаскивая что-то из складок кимоно. Это что-то вполне могло быть шприцем.

Полуостров Некхебет, Ресургем, год 2566-й

Силвест с замиранием сердца нашаривал в кармане флакон и был уверен, что не найдет.

И все же флакон оказался на месте. Маленькое чудо.

Внизу сановники и священнослужители входили в амарантянский город, медленно направляясь к центральному храму. Обрывки их разговоров достигали слуха Силвеста вполне отчетливо, хотя за то короткое время, пока они находились в зоне слышимости, он успевал понять лишь одну-другую пару слов. Сам он стоял в нескольких десятках метров над ними на балюстраде, выстроенной уже людьми. Она была вделана в черную стену, которая, подобно половинке яичной скорлупы, охватывала весь город.

Это был день его свадьбы.

Он многократно видел храм в компьютерных изображениях, но сам так давно здесь не был, что почти позабыл, насколько храм огромен. Это был странный, но всегдашний эффект работы с компьютерными моделями — как бы точны они ни были, исследователь никогда не мог отделаться от мысли, что это все же не реальность. Сейчас Силвест стоял под крышей храма и смотрел вверх, где в сотнях метров над головой сходились угловатые каменные арки, и не чувствовал ни головокружения, ни страха, что эта многовековой древности конструкция прямо сейчас рухнет ему на голову, а испытывал в это второе за свою жизнь посещение Погребенного Города унизительное чувство собственной незначительности. Яйцо, в котором покоился Город, было само по себе абсурдно колоссально, но оно по крайней мере являлось произведением вполне распознаваемой зрелой технологии, хотя Преобразователям этот факт заблагорассудилось игнорировать. Город же, заключенный в яйце, выглядел как продукт горячечного воображения фантаста пятнадцатого века. Особенно поражала крылатая фигура, стоявшая на шпиле. Чем дольше он смотрел, тем сильнее ему казалось, что все это существует ради одной цели: отпраздновать возвращение Отверженных.

Во всем этом не было никакого смысла, но зато эти мысли позволяли отвлечься от предстоящей церемонии.

Чем больше он смотрел, тем более понимал, вопреки своему первому впечатлению, что эта крылатая фигура — и вправду амарантянин, точнее, гибрид амарантянина и ангела, которого скульптор изваял с глубоким пониманием (скорее даже ученого, чем художника) того, что влечет за собой появление крыльев. Увиденная глазами, лишенными оптических устройств Силвеста, которые давали возможность фокусировать расстояния, эта фигура, как бы ни шокировала такая мысль, представляла собой крест. При увеличении же крест превращался в амарантянина с мощными распростертыми крыльями. Цвета побежалости окрашивали эти металлические крылья в разнообразные оттенки, и каждое маховое перо горело на солнце своим собственным цветом. Как в любом изображении ангела, сделанном людьми, крылья не заменяли руки, а были третьей равноправной парой конечностей.

Только этот ангел был куда реальнее других изображений ангелов, которые приходилось видеть Силвесту. Он казался — хоть это и было абсурдом — анатомически верным. Скульптор не просто прилепил крылья, он слегка изменил физическое строение этого тела. Руки, предназначенные для работы, он опустил по торсу немного ниже, а также чуть удлинил. Грудная клетка стала шире, чем требовала норма, на ней доминировала похожая на ярмо мышечно-костная структура, раздвинувшая плечи. От этого «ярма» отходили крылья, что придавало фигуре почти треугольную форму, несколько напоминавшую воздушного змея. Шея существа была длинной, а голова — вытянутой, похожей на птичью. Глаза глядели вперед, хотя, как и у всех амарантян, бинокулярность зрения была ограничена. Тем не менее они были посажены в глубокие костистые глазницы.

Ноздри над верхней челюстью были широко раскрыты, будто для того, чтобы обеспечить дополнительный приток к легким воздуха, необходимого для работы крыльев. Но не все в фигуре казалось верным. Приняв, что масса тела этого ангела была равна массе тела среднего амарантянина, приходилось признать, что даже такие мощные крылья не могли обеспечить полет. Так зачем же они? Для украшения? Неужели Отверженные подверглись радикальной биоинженерии только затем, чтобы обременить себя чудовищно непрактичными крыльями?

Или у них была какая-то другая цель?

— Хотите передумать? — Силвеста силой вырвали из глубин его размышлений. Голос продолжал: — Вам все еще кажется, что это была неудачная мысль?

Силвест отвернулся от балюстрады, выходившей на Город:

— Кажется, для моих возражений уже поздновато.

— В день свадьбы? — Жирардо усмехнулся. — Что ж, вы еще не сели окончательно на мель, Дэн. В любой момент можете дать задний ход.

— И как бы вы к этому отнеслись?

— Полагаю, что очень плохо.

Жирардо был в накрахмаленной парадной одежде, щеки его слегка покраснели от несомых ветром песчинок. Он взял Силвеста под локоть и увел от перил.

— Как давно мы с вами друзья, Дэн?

— Я не стал бы называть это дружбой. Скорее, взаимное паразитирование.

— Ох, да бросьте вы, — сказал с огорчением Жирардо. — Неужели вы считаете, что я хотя бы раз отяготил вашу жизнь за последние двадцать лет сверх необходимости? Думаете, я получал наслаждение, сажая вас под замок?

— Давайте скажем, что вы подходили к этой задаче не без некоторого энтузиазма.

— Только потому, что я заботился о ваших интересах.

Они сошли с балкона в один из низких туннелей, которые пронизывали оболочку вблизи города. Мягкое покрытие пола заглушало шаги.

— А кроме того, — продолжал Жирардо, — если вам самому это неясно, Дэн, в тот момент народ жаждал крови. Не посади я вас в каталажку, вас бы просто разорвали на клочки.

Силвест слушал и молчал. Многое из того, что говорил Жирардо, было верно на теоретическом уровне, но это вовсе не означало, что Жирардо руководствовался тогда именно этими мотивами.

— Политическая ситуация была в те времена куда проще. Ведь тогда у нас еще не было Праведного Пути, который сейчас причиняет нам столько неприятностей.

Они достигли шахты лифта и вошли в кабину, новую и чистую, как операционная. На стенах висели фотографии и рисунки, изображающие различные пейзажи Ресургема до и после природоохранных мероприятий, проведенных правительством. Среди прочих был и снимок Мантеля.

Столовая гора, на которой стоял поселок, утопала в зелени листвы, с ее вершины падал водопад, на горизонте виднелось голубое, с перьями облаков, небо. В Кювье сейчас образовалась целая индустрия создания компьютерных изображений и имитаций будущего Ресургема, и в эту индустрию ринулись многие — от художников-акварелистов и до профессиональных дизайнеров сенсорных представлений.

— А с другой стороны, — продолжал Жирардо, — среди ученых тоже существуют радикальные элементы, приходящие в бешенство из-за пустяков. Только на прошлой неделе один из деятелей Праведного Пути был застрелен в Мантеле, и уверяю вас, что виновником был не наш агент.

Силвест чувствовал, что лифт почти достиг уровня города.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что фанатики есть по обеим сторонам рубежа. И вы, и я начинаем уже смотреться как самые умеренные. Мрачная мысль, не правда ли?

— Радикализация идет с обоих концов, хотите вы сказать?

— Что-то в этом роде.

Они вышли через черную, испещренную трещинами стену оболочки Города к толпе журналистов, проверявших в последнюю минуту перед началом готовность аппаратуры. Репортеры в желтых очках от плавающих видеокамер гоняли камеры по воздуху, и камеры витали, как тусклые воздушные шарики. Один из генетически измененных павлинов Жанекина ходил вокруг, что-то клюя на земле, и за ним с шелестом тащился сложенный хвост. Вперед выступили два сотрудника службы безопасности с золотыми эмблемами на плече, сопровождаемые намеренно страшными оптическими иллюзиями. За ними брели роботы-слуги. Сотрудники провели полное сканирование Силвеста и Жирардо, а затем жестом направили их к небольшой времянке, поставленной неподалеку от похожего на гнездо скопления жилых помещений амарантян.

Внутри строения было пусто, если не считать стола и двух простых стульев. На столе стояла бутылка красного американского вина и два стеклянных бокала с матовым узором ландшафтов.

— Садитесь, — сказал Жирардо. Сам он обошел стол и налил вина в бокалы. — Не понимаю, какого черта вы так дергаетесь. У вас же это не в первый раз?

— В четвертый.

— И все по обычаям Стонора?

Силвест кивнул. Он вспомнил два первых раза, двух женщин, которых ему даже трудно было различить в памяти. Обе они завяли под гнетом известности, которую принесло им имя Силвестов. Наоборот, его женитьба на Алисии — последней жене — с самого начала планировалась как общественное событие. Она привлекла внимание к близящейся экспедиции на Ресургем и дала этому мероприятию дополнительное денежное вливание, которого как раз и не хватало. Тот факт, что новобрачные были влюблены, был почти несущественным — приятный довесок к главным причинам.

— У вас сейчас в голове опять перестановка мебели, — сказал Жирардо. — Вам никогда не хотелось, чтобы каждый раз можно было избавляться от прошлого?

— Вам наша церемония покажется необычной.

— Возможно, — отозвался Жирардо, стирая ладонью красные капли вина с губ. — Видите ли, я никогда не принадлежал к субкультуре Стонора.

— Но вы же вместе с нами прибыли с Йеллоустона?

— Да, но родился я не там. Моя семья происходит с Гранд-Титона. Я прибыл на Йеллоустон за семь лет до отправки экспедиции на Ресургем. Так что времени, чтобы приобщиться к традициям Стонора, у меня было маловато. А вот моя дочь Паскаль ничего, кроме стоноровского общества, не знала. Или, во всяком случае, той его версии, которую мы сюда привезли, — он понизил голос. — Я так понимаю, что тот флакон должен быть при вас? Могу ли я взглянуть на него?

— Вряд ли я мог бы вам в этом отказать.

Силвест полез в карман, вынул маленький стеклянный цилиндрик, который носил с собой весь день, и передал его Жирардо. Тс нервно повертел флакон в руках, наклоняя в разные стороны, следя за пузырьками, перемещавшимися, как в ватерпасе. Что-то темное висело в этой жидкости, волокнистое и раскидистое.

Жирардо осторожно поставил флакончик, и тот тонко прозвенел, будто ударился о хрустальную столешницу. Жирардо смотрел на него с плохо скрываемым ужасом.

— Это больно?

— Нет, конечно. Мы же не садисты, как вам известно, — Силвест улыбнулся, втайне радуясь, что Жирардо не по себе. — Может быть, вы предпочли бы, чтобы мы обменялись верблюдами?

— Уберите это.

Силвест снова положил флакон в карман.

— Ну а теперь скажите мне, кто тут нервничает, Нильс?

Жирардо налил себе еще вина.

— Извините. Служба безопасности прямо на ушах стоит. Не знаю, что их беспокоит, но это передается и мне, насколько я понимаю.

— Я ничего такого не заметил.

— А вам и не положено, — Жирардо пожал плечами странным движением, начавшимся где-то от живота. — Они говорят, что все в норме, но после двадцати лет я знаю их куда лучше, чем им кажется.

— Зря беспокоитесь. Ваши милиционеры — ловкие ребята.

Жирардо мотнул головой, будто откусил кусок жутко кислого лимона.

— Не думаю, что отношения между нами когда-нибудь станут нормальными, Дэн. Но почему вы все ваши сомнения трактуете против меня? — он кивнул на открытую дверь. — Разве я не дал вам сюда полного доступа?

Да, и все это дало лишь один результат: заменило дюжину вопросов тысячью других.

— Нильс, — начал Силвест. — В каком состоянии сейчас ресурсы колонии?

— В каком смысле?

— Я знаю, что положение изменилось после того, как прилетал Ремильо. То, что в мое время было бы немыслимо… сейчас это можно сделать, была бы политическая воля.

— Что, например? — с сомнением в голосе спросил Жирардо.

Силвест снова полез в карман, но вместо флакона вынул оттуда листок бумаги и развернул его перед Жирардо.

— Вы узнаете этот чертеж? Мы нашли его на обелиске, а здесь он встречается по всему Городу. Это схема солнечной системы амарантян, сделанная ими же.

— Увидев этот Город, я почему-то легче верю в то, во что раньше не верил совсем.

— Отлично. Тогда выслушайте меня, — Силвест провел пальцем по самой большой окружности. — Это орбита нейтронной звезды — Гадеса.

— Гадеса?

— Это имя было дано, когда мы впервые картировали систему. По ней мотается еще один здоровенный кусок камня, размером в планетарную луну. Его назвали Цербером, — он ткнул пальцем в сплетение линий, изображавших систему «нейтронная звезда — планетоид». — Почему-то это было очень важно для амарантян. Я думаю, все это имеет отношение к Событию.

Жирардо театральным жестом схватился за голову. Потом искоса поглядел на Силвеста.

— Вы это серьезно?

— Да, — тщательно, не отводя взгляда от Жирардо, он сложил бумагу, и снова упрятал ее в карман. — Нам надо исследовать эту систему и узнать, что именно уничтожило амарантян. Пока оно не уничтожило и нас.



Войдя в каюту Хоури, Саджаки и Вольева велели ей одеться потеплее. Хоури заметила, что и они были одеты теплее обычного. Вольева была в застегнутой на «молнию» летной куртке, Саджаки — в толстом вязаном свитере, расшитом сверкающими ромбами.

— Я что-то напортачила? — спросила Хоури. — Вы хотите выбросить меня в шлюз? Мои успехи в моделировании боевой обстановки оказались никудышными, и меня списывают?

— Не говорите глупостей, — сказал Саджаки. Только его лоб и нос выглядывали из меховой оторочки свитера. — Если бы мы собирались вас убить, стали бы мы заботиться, чтобы вы не простудились?

— Кроме того, — сказала Вольева, — твое обучение уже давно закончилось. Ты теперь у нас в активе. Убить тебя — это значило бы в каком-то смысле предать нас самих, — под длинным козырьком ее фуражки виднелись только нос и подбородок. Она как бы дополняла Саджаки — они вдвоем составляли одно непроницаемое лицо.

— Как приятно знать, что вы обо мне заботитесь.

Все еще не вполне уверенная в своем положении — возможность, что они планируют какую-то мерзость, продолжала казаться ей весьма вероятной, — Хоури порылась среди своих вещей, пока не обнаружила там куртку с подогревом. Она была изготовлена на корабле и чем-то напоминала арлекинский наряд Саджаки, только свисала с плеч Хоури чуть ли не до колен.

Лифт доставил их в ту часть корабля, которую Хоури не знала совершенно. Пришлось несколько раз пересаживаться с лифта на лифт, проходить сквозь узкие длинные пересекающиеся туннели. Это, как объяснила Вольева, было связано с тем, что вирус парализовал и нарушил большие участки внутренней транспортной системы. Отсеки, по которым пришлось идти, слегка отличались обстановкой и уровнем технологии, будто вся эта часть корабля была брошена на разных стадиях строительства сотни лет назад. Она все еще нервничала, но что-то в поведении Саджаки и Вольевой подсказывало ей, что они скорее планируют что-то вроде церемонии посвящения, а не хладнокровное убийство. Больше всего они напоминали парочку ребятишек, готовых отколоть хулиганскую выходку — во всяком случае, Вольева, так как Саджаки действовал и говорил куда более спокойно, будто чиновник, выполняющий неприятную, но необходимую обязанность.

— Поскольку вы теперь — член нашего коллектива, — сказал он, — настало время вам узнать чуть больше о нашей ситуации. Может быть, вам приятно будет узнать и причину нашего полета к Ресургему.

— Я думала, что торговые интересы…

— Это лишь прикрытие, да и не слишком правдоподобное, если сказать по правде. Ведь Ресургем — в экономическом отношении — почти ноль. Ничтожный опорный пункт для проведения научных исследований, так что покупать ему у нас нечего. Конечно, наши данные о Ресургеме изрядно устарели, так что, когда мы туда доберемся, мы займемся и торговлей, но это далеко не главная причина нашего посещения.

— Так какова же она на самом деле?

Лифт, в котором они спускались, медленно сбрасывал скорость.

— Говорит ли вам что-нибудь имя Силвест? — спросил Саджаки. Хоури напрягла все силы, чтобы действовать так, будто это самый обыденный вопрос, а не такой, от которого у нее в мозгу вспыхнуло магниевое пламя.

— Еще бы. На Йеллоустоне все знают Силвеста. Для тамошнего народа он был почти что богом. Или дьяволом, — она замолчала, надеясь, что ее голос звучал нормально. — Хотя… подождите… Какого Силвеста вы имеете в виду? Старика, который затеял всю эту чушь с бессмертием? Или его сына?

— Формально говоря, — ответил Саджаки, — обоих.

Лифт с лязгом остановился. Когда двери его распахнулись, у Хоури появилось ощущение, что ее ударили по лицу мокрой холодной тряпкой. Она с благодарностью вспомнила совет одеться потеплее, хотя все еще леденела от последнего вопроса.

— Дело в том, что они вовсе не были настоящими негодяями, — продолжала она. — Лорин — отец старика… он и после смерти почитается за героя, а старик… Как же его звали?

— Кэлвин.

— Точно. Даже после того, как он погубил всех этих людей… Потом был еще его сын — Дэн. Он пытался исправить принесенное отцом зло с помощью Странников, — Хоури дернула плечом. — Меня там, конечно, не было в те времена. Я знаю лишь то, что говорили люди.

Саджаки шел коридорами, залитыми мрачным серо-зеленым светом, огромные сторожевые крысы — наверное, мутанты, — мчались прочь, заслышав приближающиеся шаги. Потом было место, чем-то напоминавшее трахею дифтерийного больного — коридорчик, заполненный массой желеобразного и грязного искусственного льда, венозными сосудами трубопроводов и кабелей, скользкими от чего-то, похожего на человеческую харкотину. Вольева называла это корабельной слизью — органическое вещество, вызванное к жизни неполадками системы регенерации в прилегающих отсеках корабля.

Хоури терзал лишь холод.

— Роль Силвестов в нашем деле весьма сложна, — сказал ей Саджаки. — Чтобы объяснить вам ее подробно, потребуется время. А сейчас я хочу познакомить вас с Капитаном.



Силвест все осмотрел лично, проверяя, не забыто ли что-нибудь серьезное. Удовлетворенный, он выключил изображение и присоединился к Жирардо в прихожей сборного домика. Музыка взлетела крещендо, а затем упала до почти невнятного бормотания. Изменилось освещение, голоса присутствующих понизились до шепота.

Силвест и Жирардо вышли на яркий свет, в басовое гудение органа. Извилистая дорожка вела к центральному храму, застеленному коврами ради торжественного случая. Дорогу окаймляли деревья с колокольчиками, высаженные в защитные купола из прозрачного пластика. Эти звенящие «деревья» представляли собой вертикально стоящие скульптуры, чьи многочисленные «руки» заканчивались изогнутыми разноцветными зеркалами. В древние времена они звенели и меняли положение, повинуясь часовому механизму, насчитывавшему свыше миллиона лет и скрытому в пьедестале. Сейчас ученые склонялись к выводу, что «деревья» — часть сигнальной системы, охватывавшей весь город.

Звуки органа стали громче, когда Силвест и Жирардо вступили в храм. Его яйцеобразный купол украшали пластины тщательно обработанного цветного стекла, похожие на огромные цветочные лепестки.

Они чудесным образом уцелели, несмотря на предательски медленное воздействие времени и силы тяжести. Проникавший сквозь них свет, казалось, пронизывал весь храм успокоительным розовым сиянием. Центральную часть огромного зала занимало высокое основание шпиля, поднимавшегося над храмом. Оно было высоким и могучим, как ствол секвойи. Временные сиденья для сотни наиболее знатных жителей Кювье веером расходились от одной стороны этого гигантского ствола. Силвест обвел взглядом зрителей, треть которых ему была хорошо известна, а процентов десять составляли его личные друзья и соратники. Зрители по большей части были одеты в тяжелые зимние одежды, подбитые мехами. Силвест узнал Жанекина с его серебристо-белой козлиной бородкой и белыми волосами, водопадом сбегающими с боков почти лысого черепа. Он стал еще больше похож на старую обезьяну. Некоторые из птиц Жанекина тоже присутствовали в зале — их выпустили из дюжины бамбуковых клеток. Силвесту пришлось признать, что Жанекин вывел точные копии павлинов, вплоть до гребешков на головах и ярких бирюзовых плюмажей. Их создали из цыплят путем сложнейших манипуляций с генами. Аудитория, которая была почти не знакома с работой Жанекина, громко аплодировала. Жанекин же краснел, будто кровь выступала на снегу, и готов был от смущения навсегда исчезнуть в своей широкой меховой парке.

Жирардо и Силвест подошли к прочному столу, на который было направлено внимание всей аудитории. Стол был древний — вырезанный на нем орел и латинские надписи восходили к временам первых американских поселенцев на Йеллоустоне. На углах виднелись сколы. На столе стоял мореного красного дерева ящик с крышкой, застегнутой золотыми изящными замками старинной работы.

Позади стола скромно стояла женщина, одетая в сине-белое вечернее платье. Застежка на платье представляла собой сложную комбинацию двойного герба — Ресургем-Сити и Преобразователей — с эмблемой миксмастеров: две руки, держащих «кошкину колыбель» ДНК. Женщина, как это было хорошо известно Силвесту, не была настоящим миксмастером. Миксмастеры были гильдией стоноровских биоинженеров и генетиков, и никто из них не участвовал в экспедиции на Ресургем. Однако их символ, который сюда был привезен, выражал веру в науки, связанные с изучением Жизни: генную инженерию, хирургию и терапию.

Неулыбчивое лицо женщины в розовом свете казалось застывшим. Волосы были собраны в пучок, пронзенный двумя шприцами.

— Я — Ординатор Мессинджер, — сказала она голосом, разнесшимся по всему залу. — Я облечена властью, данной мне Ресургемским Экспедиционным Советом, совершать браки между жителями этого поселения в том случае, если такие союзы не входят в конфликт с генетическими правилами колонии.

Ординатор открыла сундучок красного дерева. Там лежал переплетенный в кожу предмет, размером с Библию. Женщина вынула его, а затем раскрыла, причем раздался треск сухой кожи. Открывшиеся поверхности имели матово-серый цвет, похожий на цвет сланца, смоченного водой. На поверхностях виднелись следы каких-то микрокристаллических образований.

— Положите ладони на ближайшую к вам страницу, джентльмены.

Оба положили руки на ближайшую поверхность. Последовала флюоресцентная вспышка, что означало — книга приняла отпечатки их ладоней. Затем раздался звонок — биопсия сделана. Когда операция кончилась, Мессинджер взяла книгу и приложила к ней свою ладонь.

Затем Ординатор попросила Жирардо перед лицом присутствующих объявить, кто он таков. Силвест видел, как по лицам зрителей пробежали легкие улыбки. В этом зрелище было нечто абсурдное, хотя Жирардо всячески старался вести себя как ни в чем не бывало.

Затем такая же просьба была обращена к Силвесту.

— Я — Дэниел Кэлвин Лорин Силвест, — начал он, воспользовавшись той формой своего имени, которой пользовался так редко, что пришлось поднапрячься, чтобы не ошибиться. — Единственный биологический сын Розали Сютейн и Кэлвина Силвеста, родившийся в Чазм-Сити на Йеллоустоне. Я родился 17 января 125 стандартного года после второго заселения Йеллоустона. Мой календарный возраст 215 лет, если же считать с учетом специальных медицинских процедур, то физический возраст 60 лет по шкале Шарова.

— Каковы известные вам ваши реализации?

— Насколько мне известно, я реализован лишь в одном воплощении, в той биологической форме, которая делает это заявление.

— Тем самым вы подтверждаете, что вам не известны ваши реализации в виде записей альфа-уровня либо иных тьюринговых симулякров, как в этой, так и в иных солнечных системах?

— Мне неизвестно о существовании таких объектов.

Мессинджер сделала в своей книге несколько пометок специальным стилосом. Точно такие же вопросы были заданы и Жирардо — стандартные параграфы церемонии Стонора. Со времен Восьмидесяти члены секты Стонора исключительно подозрительно относились к компьютерным моделям вообще и в частности к таким, которые несли в себе реализацию личностной души. Особенно им не нравилась возможность, что некая реализация личности — биологическая или иная — может заключать контракты, ничем не обязывающие другие реализации, в том числе брачный контракт.

— Все это документально подтверждено, — произнесла Мессинджер. — Невесте разрешается подойти.

В розовом свете возникла Паскаль. Ее сопровождали две женщины, закутанные в мантильи цвета пепла, множество камер-антигравов, личных телохранителей, в том числе механических ос, а также бесчисленные оптические иллюзии — цветы с капельками росы на лепестках, бабочки, как бы лившиеся нескончаемым потоком по платью новобрачной. Это было искусство лучших мастеров-иллюзионистов Кювье.

Жирардо поднял толстые, как окорока, руки и поманил дочь к себе.

— Ты прелестна, — шепнул он ей.

То, что видел Силвест, было красотой, доведенной до компьютерного совершенства. Он знал, что Жирардо видит нечто иное — настоящее, мягкое, человечное. Как будто один из них видел живого лебедя, а другой — его хрустальную фигурку.

— Положите руку на книгу, — сказала Ординатор.

Отпечаток влажной ладони Силвеста был все еще виден — будто рисунок береговой линии вокруг более бледного острова плоти Паскаль. Ординатор попросила ее объявить о своем происхождении подобно тому, как это сделали Силвест и Жирардо. Задача Паскаль была проще, она не только родилась на Ресургеме, но и никогда не покидала эту планету. Ординатор Мессинджер запустила руку в шкатулку еще глубже. Пока она копалась там, глаза Силвеста рыскали по лицам свидетелей церемонии. Он видел Жанекина, чье лицо было еще бледнее обычного, что казалось почти невозможным. Там — в глубине шкатулки — лежал, отполированный до голубого блеска люминесцентной бактерицидной лампы, гибрид между старинным пистолетом и ветеринарным шприцем.

— Узрите же брачный пистолет, — сказала Ординатор, показывая залу содержимое шкатулки.



Холод пронизывал до костей, но Хоури скоро перестала его замечать — температура превратилась для нее просто в абстрактное качество здешней атмосферы. История, которую ей рассказали ее товарищи по экипажу, была слишком странной, чтобы помнить о холоде.

Они долго стояли возле Капитана. Его имя, как ей сказали, было Джон Армстронг Бренниген. Он был стар, непредставимо стар. В зависимости от системы, избранной для определения его возраста, ему было где-то от двухсот до пятисот лет. Деталей его рождения никто не знал, они затерялись в переплетениях политической истории. Кое-кто считал, что он родился на Марсе, но не исключено, что это произошло на Земле, а возможно, где-нибудь в городских трущобах земной Луны или на одном из сотен спутников, болтавшихся в космосе между Луной и Землей в те далекие времена.

— Ему было уже больше ста лет, когда он покинул Солнечную систему, — сказал Саджаки. — Он долго выжидал, пока это станет возможным и, наконец, оказался одним из тысячи землян, которых отправили на первом корабле, посланном Конджойнерами с Фобоса.

— Во всяком случае, некто по имени Джон Бренниген был на том корабле, — сказала Вольева.

— Да, — отозвался Саджаки, — в этом никаких сомнений нет. Это был именно он. Потом… Дальше проследить его историю опять очень сложно. Весьма вероятно, что Капитан умышленно запутал свое прошлое, чтобы сбить со следа своих врагов, а их к тому времени должно было набраться совсем немало. О нем есть сведения во многих солнечных системах, отстоящих друг от друга на многие световые десятилетия. Но ничего достоверного.

— А как он стал вашим Капитаном?

— Несколько столетий спустя, после заходов в различные миры, после многих далеких и долгих полетов и многочисленных никем не подтвержденных появлений, он появился где-то на окраинах системы Йеллоустона. Старел он медленно, как то и полагалось в связи с относительно малой скоростью течения времени при полетах на околосветовых скоростях, но все же старел, а техника долголетия в те времена была разработана куда хуже, чем в наше время, — Саджаки помолчал. — Большая часть его тела уже тогда состояла из протезов. Поговаривали, что Джон Бренниген в те времена уже не нуждался в скафандре, покидая корабль в космосе, так как мог дышать вакуумом. Еще шли слухи, будто он способен был жить в условиях высоких температур и в жутком холоде, а его сенсорика могла принимать сигналы всего известного спектра. Говорили, что от мозга, с которым он родился, у него осталась лишь малая часть, а его голова была набита всевозможными кибернетическими узлами — настоящая похлебка из крошечных думающих машинок и небольшого количества органики.

— И что из этого было правдой?

— Возможно, больше, чем хотелось бы верить людям. Ну и вранья тоже хватало. Говорили, будто он побывал у Трюкачей на Спиндрифте за много лет до того, как Трюкачи вообще стали известны науке; что эти инопланетяне произвели необычайные трансформации в остатках его мозга; что он встречался и контактировал как минимум с двумя разумными биологическими видами, которые человечеству до сих пор еще не знакомы.

— Он и в самом деле побывал у Трюкачей, — сказала Вольева Хоури. — Триумвир Саджаки присутствовал при этой встрече.

— Это случилось гораздо позже, — оборвал ее Саджаки. — Нам важно знать о его взаимоотношениях с Кэлвином.

— А как они встретились?

— Этого никто не знает точно, — сказала Вольева. — Наверняка нам известно лишь то, что Капитан был ранен — не то в результате несчастного случая, не то неудачной военной операции. Жизни Капитана непосредственной угрозы не было, но нужна была срочная помощь, а обращаться к любой из официальных групп в системе Йеллоустона он не хотел — это бы чистым самоубийством. У Капитана было слишком много врагов, чтобы отдать свою жизнь в руки какой-нибудь организации. Ему было нужно найти человека, которому он мог бы довериться. По-видимому, Кэлвин именно таким и оказался.

— Кэлвин был как-то связан с Ультра?

— Да, хотя он вряд ли в этом кому-нибудь признавался публично, — Вольева улыбнулась, под козырьком фуражки появился широкий зубастый полумесяц. — Тогда Кэлвин был молод и принадлежал к числу идеалистов. Когда ему передали раненого, он решил, что это своего рода дар Божий. В те времена у него еще не было возможности проверить на практике свои самые дикие идеи в отношении кибернетики. Теперь у него оказался идеальный пациент и единственно, что было необходимо, так это абсолютное соблюдение секретности. От этого выгадывали оба. Кэлвин мог испытывать на Капитане все свои безумные кибернетические гипотезы, тогда как Бренниген надеялся выздороветь и стать чем-то более значительным в сравнении с тем, чем он был до встречи с Кэлвином. Можно считать — то был прекрасный пример взаимовыгодного симбиоза.

— Вы хотите сказать, что Капитан согласился быть подопытным кроликом у этого подонка? Для его чудовищных опытов?

Саджаки пожал плечами. Его толстые одежды придали этому движению что-то кукольное.

— Бренниген смотрел на это иначе. Если иметь в виду все остальное человечество, то для него Капитан уже и до этой операции был монстром. Все, что мог сделать Кэлвин, это продвинуть Капитана по той же дороге еще чуточку дальше. Вам придется проглотить это, — Вольева кивнула, но в выражении ее лица было нечто, говорящее, что она далеко не во всем согласна со своим Триумвиром.

— И в любом случае это было до Восьмидесяти. Имя Кэлвина было еще ничем не запятнано. А для самых продвинутых Ультра вмешательство в мозг Бреннигена лишь слегка превышало норму, — в голосе Вольевой звучало отвращение.

— Продолжайте.

— Прошло почти целое столетие, прежде чем Капитан снова столкнулся с кланом Силвестов, — сказал Саджаки. — К этому времени он уже командовал нашим кораблем.

— А что случилось?

— Он снова был ранен. На этот раз серьезнее, — осторожно, будто снимая нагар со свечи, Саджаки тронул крошечный пучок серебристой растительности на Капитане. Это место выглядело так, как если бы отлив оставил на лужице воды немного соленой пены. Саджаки деликатно вытер влажные пальцы о свитер. Хоури готова была поклясться, что от этого пальцы не стали чище. Они должны были чесаться и гореть огнем подкожного заражения.

— К сожалению, — сказала Вольева, — Кэлвин к этому времени умер.

Конечно же! Он умер вместе с остальными Восьмьюдесятью! Физически он должен был умереть последним, чтобы не потерять своей корпоративной чести.

— Хорошо, — сказала Хоури. — Он умер в момент сканирования своего сознания и записи его на компьютер. Разве нельзя было украсть запись и заставить ее помочь вам?

— Мы бы так и сделали, если бы это было возможно, — низкий голос Саджаки отразился от стен коридора, напоминавшего человеческую глотку. — Но его запись альфа-уровня исчезла. А дубликатов не было — альфа-записи защищены от копирования.