Когда Наг предложил другую руку Мерикаре, та громко разрыдалась, Неферу больше от нее ничего не удалось добиться, несмотря на то, что он успокаивал ее. В течение долгой церемонии, последовавшей затем, она время от времени тихо плакала.

— Вот видите, — сказала Элла Харди. — Ему лучше. Можно сказать, что он выздоровел. Он не притворяется здоровым, разницу можно понять сразу.

— Там-та-ра-рам, — продолжал Дейнджерфильд, — давайте-ка теперь посмотрим: какие у нас новости? Вы слышали о враге общества номер один, бывшем физике, которого мы все так хорошо помним? О нашем приятеле докторе Блутгельде — или я должен назвать его доктором Бладмани?[6] Так или иначе, полагаю, сейчас вы все знаете, что нашего дорогого доктора Бладмани больше нет с нами. Да, это правда.

Когда наконец господин Наг разбил кувшины с нильской водой, отмечая кульминацию церемонии, толпа изумленно вздохнула: вода великой реки, на берегу которой стоял храм, приобрела ярко-синий цвет. За первым изгибом реки Наг приказал поставить на якорь от берега до берега цепь барок, и по сигналу, переданному с крыши храма, с них опрокинули в воду кувшины с краской. Эффект был потрясающий, потому что синий был цветом династии Тамос. Наг объявлял миру о своей новой связи с фараонами.

Наблюдая с крыши западной части храма, Таита увидел, как река изменила цвет, и вздрогнул от предчувствия беды. Ему показалось, что на мгновение солнце в высоком египетском небе померкло, и в тот же миг синие воды реки окрасились в цвет крови. Но когда он взглянул вверх, там не оказалось ни облака, ни стаи птиц, которые могли бы затенить солнечные лучи, а когда он посмотрел вниз, вода в реке снова была лазурно-синей.

— До меня дошли слухи, — взволнованно сказал мистер Харди. — Торговец, благополучно пригнавший воздушный шар из округа Марин…

Теперь Наг породнился с царской кровью, и Нефер лишен даже этой защиты. Я – его единственный щит, но я – один и стар. Хватит ли мне сил отогнать кобру от неоперившегося сокола? Дай мне твою силу, божественный Гор. Ты был моим щитом и моим копьем все эти годы. Не оставь меня сейчас, могущественный бог.

— Ш-ш-ш, — шикнула на него Элла Харди.

* * *

— Да, да, — говорил тем временем Дейнджерфильд, — некая особа в Северной Калифорнии позаботилась о докторе Б. Окончательно и бесповоротно. Мы в неоплатном долгу перед некоей маленькой особой, потому что, скажем честно, друзья, эта особа несколько… недоукомплектована. И все же смогла сделать то, чего не смог бы никто. — Голос Дейнджерфильда стал вдруг жестким и непреклонным, в нем появилась нотка, которую раньше никто не слышал. Слушатели изумленно переглянулись. — Я говорю о Хоппи Харрингтоне. Вы не знаете такого? А следовало бы — без Хоппи никого из вас не было бы в живых.

Господин Наг и две его новые жены в царственном великолепии ехали обратно к воротам дворца по священной дороге, охраняемой рядами гранитных львов. Там они сошли с повозки и двинулись во главе процессии через сады к пиршественному залу. Большинство гостей прибыли раньше и пробовали вино из виноградников храма Осириса. Когда свадебная процессия вошла, шум стал оглушителен. Наг вел под руки обеих своих молодых жен. Трио с достоинством проследовало через толпу и бегло осмотрело соответствующие такому важному случаю груды подарков, сложенных посреди пиршественного зала. Апепи прислал колесницу, покрытую золотым листом. Она так блестела, что даже в слабо освещенном зале было трудно смотреть на нее прямо. Из Вавилона царь Саргон прислал сто рабов, и каждый из них держал ларец из сандалового дерева, наполненный ювелирными изделиями, драгоценными камнями, или золотыми сосудами. Рабы преклонили колени перед регентом и сложили к его ногам свою ношу. Наг коснулся каждого ящика в знак того, что дар принят. Фараон Нефер Сети по предложению господина Нага передал своему шурину пять обширных поместий на берегу реки.

Харди нахмурился, поскреб в задумчивости подбородок и вопросительно глянул на Эллу.

Писцы вычислили, что все эти сокровища стоили более трех лакхов чистого золота. Регент теперь был почти так же богат, как его фараон.

— Этот Хоппи Харрингтон, — говорил Дейнджерфильд, — задушил доктора Б., не выходя из своего дома, на расстоянии четырех миль. Это было легко. Очень легко. Думаете, что все это нереально? В-в-ве-е-сьма длинные руки, не правда ли, друзья? И весьма сильные. Расскажу вам еще кое-что поинтереснее, — голос его перешел в доверительный, интимный шепот, — у Хоппи совсем нет ни рук, ни ног.

Когда супружеское трио заняло свои места во главе свадебного стола, дворцовые повара накрыли для них и их гостей пиршественный стол, на который тысяча рабов поставила сорок различных блюд. Там были хоботы слонов, языки буйволов и филе нубийской горной козы, мясо дикого кабана и бородавочника, газели и нубийского каменного козла, варана и питона, крокодила и гиппопотама, волов и овец. Были поданы все виды нильской рыбы, от усатого сома, чья плоть истекала густым желтым жиром, до беломясого окуня и леща. С северного моря быстрой речной галерой из дельты были доставлены тунец, акула, групер, лангуст и краб. Птиц воздуха, среди них и лебедей-шипунов, три вида гусей, многочисленные разновидности уток, а также жаворонков, дрофы, куропаток и перепелов зажарили, испекли или зажарили на решетке, замариновали в вине или диком меде, или начинили травами и специями с Востока. Ароматный дым и запахи готовящейся пищи вдыхали толпы нищих и простых людей у ворот дворца и те, кто столпился на противоположном берегу реки или заполнял фелюги на середине реки, соперничая за возможность поглядеть на празднество поближе.

И Дейнджерфильд весело рассмеялся.

Бонни тихо сказала:

Для увеселения гостей позвали музыкантов и жонглеров, акробатов и дрессировщиков. Взбешенный шумом, один из огромных бурых медведей порвал цепь и убежал. Группа гиксосской знати во главе с господином Троком преследовала его через сады с пьяными криками и убила испуганное животное на берегу реки.

— Эндрю, это он, да?

Царя Апепи до того возбудили гибкость и атлетизм двух ассирийских женщин-акробаток, что он схватил обеих под мышку и унес, пинающихся и визжащих, с площадки для танцев в свои палаты. Вернувшись, он поведал Таите:

Развернувшись на стуле, чтобы оказаться к ней лицом, он ответил:

– Одна из них, та симпатичная с длинными кудрями, оказалась мальчиком. Я так удивился, когда обнаружил, что на самом деле у него между ног, что чуть не позволил ему убежать. – Он громко захохотал. – К счастью, ему не удалось сбежать, поскольку он оказался аппетитнее подружки.

— Да, дорогая. Думаю, что — да.

К вечеру большинство гостей напились или так набили живот, что немногие могли держаться на ногах, когда господин Наг и его невесты удалились. Как только они вошли в жилую часть дворца, Наг приказал, чтобы няни увели Мерикару в ее палату.

— Кто? — спросил Стюарт Макконти.

Теперь голос, шедший из динамика, подводил итоги, более спокойно, но и более сурово. Он опять стал холодным и непреклонным.

– Обращайтесь с ней поласковее, – предупредил он. – Бедный ребенок спит на ходу.

— Была предпринята попытка, — заявил он, — вознаградить мистера Харрингтона. Небольшая. Несколько сигарет и немного плохого виски — если это только можно назвать вознаграждением. И несколько пустых фраз, произнесенных маленьким политиком местного масштаба. Вот и все, что сделано для человека, спасшего всех нас. Видимо, они считают…

Затем он взял Гесерет за руку и повел в свои роскошные палаты, окнами выходившие на реку. Темные воды Нила были усыпаны отражениями золотых звезд.

Элла Харди сказала:

Едва они вошли в палату, служанки Гесерет увели ее за бамбуковую ширму, чтобы снять с нее свадебное платье и драгоценности.

— Это не Дейнджерфильд.

Брачное ложе было покрыто овчиной, выбеленной до чистейшего цвета. Господин Наг тщательно осмотрел ее и, убедившись в ее чистоте, вышел на террасу и глубоко вдохнул прохладный речной воздух. Раб принес ему чашу вина с пряностями, и он благодарно потягивал его. Это была первая чаша, которую он позволил себе за весь вечер. Наг знал, что одна из самых важных тайн выживания состоит в том, чтобы в присутствии врагов держать ум ясным. Он наблюдал, как все прочие гости напивались до жалкого состояния. Даже Трок, к которому он питал такое большое доверие, уступил своей животной природе – последний раз, когда Наг видел родича, того обильно рвало в чашу, которую держала перед ним симпатичная ливийская девушка-рабыня. Закончил, Трок вытер рот набедренником девушки, затем задрал его рабыне на голову, повалил девушку на травяной газон и оседлал сзади. Утонченная натура Нага была оскорблена этим зрелищем.

Мистер Харди спросил у Джилла и Бонни:

— Тогда кто? Скажите?

Он вернулся в палату, когда в нее вошли два раба, с трудом несшие котел горячей воды, в котором плавали лепестки лотоса. Наг поставил винную чашу и пошел искупаться. Один из рабов вытер и заплел его волосы, другой принес ему чистую белую одежду. Наг отпустил их и вернулся к брачному ложу. Затем он лег на него, вытянув длинные, изящные руки и ноги, и положил голову на инкрустированный золотом подголовник из слоновой кости.

Бонни ответила:

— Хоппи.

В дальнем конце палаты послышался шелест одежды и женский шепот. Он узнал хихиканье Гесерет, и это возбудило его. Приподнявшись на локте, он посмотрел на бамбуковую ширму.

Джилл кивнул, подтверждая.

Вырезы в ней были достаточно велики, так что он мог видеть дразнящие проблески бледной гладкой кожи.

— Он там? — спросил Стюарт. — На сателлите?

Власть и политические устремления были главными причинами этого брака, но не единственными. Хотя Наг по складу характера был воином и авантюристом, он был сладострастен и чувственен по природе. В течение многих лет он тайно наблюдал за Гесерет, и его интерес к ней возрастал с каждым этапом ее движения к женственности; с раннего детства до застенчивого девичества и затем в тот дразнящий период, когда ее маленькие груди увеличились и детский жир стаял, оставив ее тело тонким и изящным. Изменился и ее запах: всякий раз, когда она была близко, он ощущал слабый сладкий мускусный запах женственности, который приводил его в восторг.

— Не знаю, — сказала Бонни. — Но какая разница — где? Он управляет приборами, вот что важно, — добавила она.

А мы-то думали, что, уехав из Вест-Марина в Беркли, мы убежали, подумала она. Что мы оставили Хоппи…

Однажды во время охоты с соколом Наг наткнулся на Гесерет и двух ее подруг, собиравших цветы лотоса, чтобы сплести из них гирлянды. Она взглянула на него, когда он стоял над ними на берегу реки; ее влажный набедренник лип к ногам, так что кожа просвечивала сквозь тонкое полотно. Гесерет отвела волосы со щек невинным жестом, который, однако, был чрезвычайно эротичным. Хотя ее лицо оставалась серьезным и целомудренным, потупленные глаза намекали на скрытое в ней сладострастие, которое очаровала его. Это длилось всего мгновение; затем она позвала подруг и с плеском побежала к берегу и дальше через травяной луг к дворцу. Он смотрел на ее мелькающие длинные, мокрые ноги, на круглые ягодицы, подрагивающие и меняющие форму под льняным набедренником, и внезапно его дыхание стало неглубоким и частым.

— Я ничуть не удивлена, — сказала она вслух, — он давно готовился; поставил себе цель и практиковался.

При этом воспоминании его поясница дернулась. Он страстно желал, чтобы она вышла из-за ширмы, но извращенно хотел задержать этот момент, так, чтобы до конца насладиться ожиданием. Наконец это случилось. Две служанки вывели Гесерет и тихо скрылись, оставив ее одну стоять посередине палаты.

— Но хватит об этом, — объявил голос из приемника уже не так жестко. — Вы еще услышите о человеке, который спас нас всех, время от времени я буду сообщать вам последние новости о нем. Старый Уолт не собирается забывать… А пока давайте послушаем музыку. Как насчет настоящего пятиструнного банджо, друзья? Подлинная американская музыка былых времен. «На ферме Пенни». Исполняет Пит Сигер, величайший из фолк-музыкантов.

Ее ночное платье ниспадало от горла до лодыжек. Оно было сшита из редкого драгоценного шелка из восточных стран, цвета сливок и такого тонкого, что, казалось, он плыл вокруг девушки подобно речному туману, колышущемуся с каждым ее вдохом. В углу позади Гесерет стояла масляная лампа на треноге, и мягкий желтый свет пронизывал шелк, подчеркивая округлости бедер и плеч невесты, так что они мягко светились, как полированная слоновая кость. Ее голые ступни и кисти рук были окрашены хной, а косметика – начисто смыта с лица, и молодая кровь под безупречной кожей нежно румянила щеки, а губы дрожали, будто Гесерет собиралась заплакать. Она опустила голову в трогательной девичьей манере и взглянула на него из-под опущенных ресниц. У нее были зеленые глаза, и его кровь снова взволновалась, когда он заметил в них тот же озорной блеск, который когда-то так заинтересовал его.

Наступила пауза, а затем из динамика полились мощные звуки симфонического оркестра.

Бонни сказала задумчиво:

– Повернись, – сказал он тихо, но в горле у него пересохло, будто он поел зеленой хурмы. Она повиновалась, но двигалась медленно, как во сне, покачивая бедрами; ее живот слегка просвечивал сквозь шелк. Ее ягодицы покачивались, круглые и блестящие как яйца страуса, и блестящие локоны колыхались.

— Хоппи не полностью завладел ситуацией. Есть еще несколько цепей, которые ему не подчиняются.

– Ты красива. – У него перехватило горло.

Внезапно симфонический оркестр замолчал. Снова наступило молчание, а затем что-то, записанное на повышенной скорости, неистово запищало и резко оборвалось. Не совладав с собой, Бонни улыбнулась. Наконец с опозданием зазвучало:

Теперь как будто бы улыбка приподняла уголки ее губ, и девушка облизала их кончиком языка, розовым, как у котенка.

– Я рада, что мой господин регент находит меня красивой.



Пришли плохие времена
На ферму Пенни…



Он поднялся с ложа и подошел к ней. Затем взял ее за руку – та в его руке оказалась теплой и мягкой. Он повел Гесерет к ложу, и она пошла за ним без колебания. Она встала на колени на белой овчине и свесила голову так, что волосы закрыли ей лицо. Наг встал над ней и наклонился вперед, так что его губы коснулись ее волос. Она источала неуловимый аромат здоровой молодой женщины в первом приливе физического возбуждения. Он погладил ее по волосам, и она взглянула на него сквозь темную завесу волос. Затем он развел локоны и одной рукой взял ее за подбородок. Медленно, дразня себя, он поднял ее лицо.

Фольклорный певец пел гнусавым тенором, аккомпанируя себе на пятиструнном банджо. Собравшиеся в комнате сидели и слушали, подчиняясь долгой привычке; музыка исходила из радио, от которого они зависели в течение семи лет; они научились слушать, это стало рефлексом. И все же Бонни чувствовала стыд и отчаяние, разлитые вокруг нее. Никто в комнате полностью не понимал, что случилось; она и сама ощущала только оцепенелое замешательство. Дейнджерфильд вновь был с ними и все же не был; они получили пустую оболочку, видимость, но, в сущности, можно ли было считать это реальностью? Некий искусственный образ, привидение; он не был ни живым, ни жизнеспособным. Он имитировал внешнее движение, но был пуст и мертв. Ему было свойственно специфическое законсервированное качество, как будто холод и одиночество каким-то образом объединились, чтобы создать вокруг человека на сателлите новую скорлупу. Футляр, который покрыл живое вещество и подавил его.

– У вас глаза как у Иконы, – прошептала она. Иконой звали его ручного леопарда: животное всегда пугало и завораживало ее. Сейчас она ощущала то же, поскольку Наг с его желтыми безжалостными глазами был гладким и вальяжным, как большой кот. Чутьем женщины она угадывала в них жестокость и беспощадность, которые вызывали в ней никогда прежде не испытанные чувства. – Вы также красивы, – прошептала она, и это было верно. В этот миг она поняла, что он – самое красивое существо, какое она когда-либо знала.

Убийство, медленное уничтожение Дейнджерфильда, думала Бонни, было обдуманным и исходило не из пространства, не свыше, а снизу, из знакомого земного пейзажа. Дейнджерфильд не умер от долгой изоляции; ему нанесли удар старательные приборы, принадлежащие тому миру, с которым он пытался поддерживать связь. Если бы он мог отключить их от нас, думала она, он был бы сейчас жив. В тот самый момент, когда он слышал нас, принимал нас, его убивали — а он об этом и не догадывался.

Он и сейчас не догадывается, решила она. Может быть, он сбит с толку, если вообще способен что-нибудь понимать в настоящий момент, способен хоть к какой-нибудь форме осознания.

Он поцеловал Гесерет, и его рот поразил ее. У него был вкус спелого плода, какого она никогда не ела прежде, и весьма естественно она тоже открыла рот, чтобы насладиться этим вкусом. Его язык двигался быстро, как у змеи, но это не остановило ее. Гесерет закрыла глаза и коснулась его своим языком. Затем Наг положил одну руку ей на затылок и крепче прижался ртом к ее рту. Она настолько потерялась в его поцелуе, что, когда рука накрыла ее грудь, оказалась не готова к этому. Ее глаза широко открылись, она глубоко вдохнула и попыталась отстраниться, но он держал ее и теперь ласкал нежными, но умелыми движениями, и это успокоило ее опасения. Он сжимал ее сосок, и вызванное этим чувство потекло по ее телу, струясь по рукам, доходя до кончиков пальцев ног. Она почувствовала острое разочарование, когда Наг убрал руку. Он поднял Гесерет на ноги, и теперь она стояла на овчине выше его, а ее груди были на уровне его лица.

— Это ужасно, — произнес Джилл без всякого выражения.

Одним движением он сорвал с нее шелковую рубашку, и та упала на пол. Затем глубоко вобрал ее набухший сосок в рот, и она громко вскрикнула. В то же самое время его рука прошла между ее бедрами и прижалась к покрытому мягкими волосами лону.

— Ужасно, — согласилась Бонни, — но неизбежно. Он был там слишком уязвим. Если не Хоппи, то кто-нибудь другой однажды сделал бы то же самое.

Она не имела ни малейшего намерения противиться тому, что он делал с ней. Вместо этого она полностью отдалась ему. Из-за рассказов девушек-рабынь она боялась, что он может причинить ей боль, но его руки, пусть быстрые и сильные, были нежны. Казалось, он знал ее тело лучше, чем она сама, и играл на нем с таким искусством, что девушка все глубже, быстрее погружалась и тонула в этом море новых ощущений.

— А нам-то что делать? — спросила миссис Харди. — Если вы совершенно уверены, то нам лучше…

— О, — сказала Бонни, — мы абсолютно уверены. Сомнений быть не может. Вы думаете, мы должны снова составить делегацию и пойти к Хоппи? Попросить, чтобы он остановился? Интересно, что он на это скажет.

Она вынырнула только один раз, когда внезапно открыла глаза и обнаружила, что на нем тоже нет одежды и он стоит перед ней голый. Она вспомнила сон, в котором у него была внизу такая же вещь, как у жеребца Звездочета. Она с трепетом посмотрела вниз, но эта вещь была не как во сне: она была гладкой и розовой и, однако, твердой как кость, совершенной и чистой по форме, точно колонна в храме. Ее опасения исчезли, и она снова отдалась его рукам и рту. Был только один острый момент жгучей боли, но это случилось намного позже, и он был мимолетен и почти сразу сменился непривычным, но замечательным чувством наполненности. Затем, еще позже, она услышала, как Наг вскрикнул над ней. Этот звук породил что-то и в ее собственном теле, превращая почти невыносимое удовольствие в особый вид боли; она изо всех сил обхватила его руками и ногами и закричала с ним вместе.

Интересно также, думала она, насколько мы сможем приблизиться к знакомому маленькому домику прежде, чем будем уничтожены. Возможно, мы находимся слишком близко от него и сейчас.

Еще два раза в течение этой чересчур короткой волшебной ночи он вынуждал ее кричать в таком же безумии удовольствия, и когда рассвет залил палату розовым и серебряным светом, она лежала неподвижно в его объятиях. Она чувствовала, что жизненные силы словно вытекли из нее, а кости стали мягкими и пластичными, как речная глина. Глубоко в животе она ощущала легкую боль и наслаждалась ей.

Ни за какие сокровища мира, думала она, я не подойду ближе. Думаю, что на самом деле я уеду подальше; я попрошу Эндрю поехать со мной, а если он не согласится, Стюарта, а не его, так кого-нибудь еще. Я все время буду в движении; я не останусь долго на одном месте и, может быть, таким образом спасусь от Хоппи. И плевать мне сейчас на остальных: я слишком напугана. Я забочусь только о себе.

Он выскользнул из ее рук, и ей хватило сил только чтобы запротестовать:

— Послушай, Энди, — сказала она Джиллу, — я хочу уехать.

– Не уходите. О! Пожалуйста не уходите, мой господин. Мой прекрасный господин.

— Ты имеешь в виду: уехать из Беркли?

– Я не надолго, – прошептал он и осторожно вытянул из-под нее овчину. Она увидела на снежно-белой овечьей шерсти пятна крови, яркие как лепестки розы. Она испытала только краткую боль, когда он пронзил ее женственность.

— Да, — подтвердила она, — вдоль побережья к Лос-Анджелесу. Я знаю, мы можем уехать; мы доберемся туда, и у нас все будет в порядке. Я знаю.

Наг вынес овечью шкуру на террасу; она наблюдала за ним через дверной проем, когда он вешал ее на парапет. Далеко внизу послышались тихие приветствия – ожидавшие внизу люди увидели это несомненное доказательство ее девственности. Ее совсем не заботило одобрение толп земледельцев, но она смотрела на голую спину мужа и чувствовала, как ее грудь и чрево набухают от любви к нему. Когда он вернулся, она протянула к нему обе руки.

Джилл сказал:

– Вы великолепны, – прошептала она и заснула в его объятиях. Намного позже она стала постепенно просыпаться и обнаружила, что все ее существо наполнено такой легкостью и чувством радости, каких она никогда не знала прежде. Сначала она не была уверена относительно источника своего благополучия. Затем ощутила движение его крепкого мускулистого тела в своих руках.

— Я не могу, дорогая, я должен вернуться в Вест-Марин. Там мое дело — я не могу бросить его.

Когда она раскрыла глаза, он смотрел на нее странными желтыми глазами и мягко улыбался.

Она в испуге спросила:

– Какая прекрасная царица получилась бы из тебя, – сказал он тихо. Он искренне думал так. В течение ночи он обнаружил у нее качества, о которых прежде не подозревал. Он ощутил, что нашел в ней ту, чьи желания и инстинкты находились в совершенной гармонии с его собственными.

— Ты собираешься вернуться?

– И каким прекрасным фараоном были бы вы для Египта, – улыбнулась она ему в ответ и чувственно потянулась. Затем тихо засмеялась, протянула руку и коснулась его щеки. – Но это невозможно. – Улыбка исчезла, и она тихо и серьезно спросила: – Или возможно?

— Да. Почему бы и нет? Не бросать же все из-за того, что натворил Хоппи. Неразумно просить нас об этом. Даже Хоппи не требует ничего подобного.

– Есть только одно препятствие на нашем пути, – ответил он. Ему не нужно было говорить ничего больше – он увидел хитрое, жадное выражение, появившееся в ее глазах. Она была всецело с ним.

— Но он потребует! — воскликнула она. — В свое время он потребует все. Я знаю. Я предвижу это.

– Вы – кинжал, а я буду ножнами. Неважно, что вы попросите у меня, я никогда не подведу вас, моего прекрасного господина.

Он приложил палец к ее губам, воспаленным и распухшим от его поцелуев.

— Тогда мы подождем, — ответил Джилл, — до тех пор. А пока давайте работать. — Он обратился к Харди и Стюарту: — Я собираюсь спать, потому что, видит бог, нам есть что обсудить завтра.

– Я ясно вижу, что нам не нужно много слов, ведь наши сердца бьются в одном ритме.



Он поднялся на ноги.

Свита царя Апепи почти месяц после свадьбы оставалась в Фивах. Они были гостями фараона Нефера Сети и его регента и развлекались по-царски. Таита поощрял эту задержку. Он был уверен, что Наг не предпримет никаких действий против Нефера, пока Апепи и его дочь будут в Фивах. Царские гости проводили дни, охотясь с соколами и без них, посещая многочисленные храмы на обоих берегах реки, посвященные всем богам Египта, или состязания между отрядами Северного и Южного царств – гонки на колесницах, состязания в стрельбе из лука и в беге, даже состязания в плавании, на которых отобранные претенденты переплывали Нил ради приза, золотой статуэтки Гора.

— Ситуация может измениться сама собой. Мы не должны отчаиваться. — Он хлопнул Стюарта по плечу. — Правильно?

В пустыне они охотились с мчащихся колесниц на газелей и сернобыков ориксов, или, с быстрыми соколами, на больших дроф. В клетках дворца не осталось царских соколов – их по обычаю выпустили на волю во время похорон отца Нефера.

На берегу реки гости охотились с соколом на цапель и уток и били гарпунами усатых сомов на мелководье. Они охотились также на «водяных лошадей», могучих гиппопотамов, с флота боевых галер, и Нефер лично стоял у рулевого весла собственной галеры под названием «Глаз Гора».

Стюарт сказал:

Принцесса Минтака стояла около него и взвизгивала от волнения, когда огромные животные выныривали на поверхность и в их спины вонзалось множество копий, а вода розовела от крови.

— Я однажды прятался в люке. Неужели я снова должен пройти через это? — Он посмотрел на остальных, ожидая ответа.

В эти дни Минтака часто была рядом с Нефером. Она ехала в его колеснице, когда они охотились, и подавала ему копье, когда они подъезжали близко к мчащимся галопом сернобыкам. Она несла на руке собственного сокола, когда они обследовали тростниковые заросли в поисках цапель. Во время вылазок на охоту в пустыне она сидела рядом с ним и готовила ему вкусное угощение. Выбирала самые сладкие виноградины, очищала их длинными, заостренными пальцами и клала ему в рот.

— Да, — ответила ему Бонни.

Каждый вечер во дворце давали пиры, и там она также сидела рядом с Нефером, на традиционном женском месте, слева – чтобы не блокировать руку с мечом своего мужа. Она заставляла его смеяться своим хитроумным шуткам и изумительно подражала Гесерет, жеманничая, поводя глазами и упоминая о «моем муже, регенте Египта» точно таким тоном, каким сейчас говорила Гесерет.

— Хорошо, — сказал он, — но я выбрался из люка, я не остался в нем. И выберусь снова. — Он тоже встал. — Джилл, вы можете ночевать со мной в моей комнате, а вы, Бонни, оставайтесь у Харди.

— Да, — встрепенулась Элла Харди, — у нас хватит места для вас, миссис Келлер, пока мы не сможем найти вам что-нибудь получше.

Хотя они старались, но никогда не могли остаться совсем одни. Наг и Апепи следили за этим. Когда Нефер обратился за помощью к Таите, даже он не смог организовать им тайную встречу. Неферу не пришло в голову, что Таита и не старался это сделать, потому что был так же настроен сохранить их невинность, как и другие. Давным-давно Таита устроил свидание Тану и его возлюбленной Лостры, и эхо этой встречи, подобно грому, не затихало долгие годы. Когда Нефер и Минтака играли в бао, рядом всегда были девушки-рабыни, а поблизости – придворные и вездесущий господин Асмор.

— Благодарю, — машинально сказала Бонни, — это замечательно.

Нефер изучил сильные стороны невесты и узнал некоторые слабые: она всегда чересчур тщательно защищала свой домашний замок, и если Нефер наступал в том секторе не слишком рьяно, – иногда открывала свои фланги. Дважды он воспользовался этим и разбил ее защиту, но в третий раз чересчур поздно обнаружил, что Минтака предвидела его уловку и устроила западню. Едва Нефер открыл свой западный замок, она ударила фалангой в брешь и так очаровательно смеялась, вынудив его сдаться, что он почти, но не совсем, простил ее.

Она потерла глаза. Хороший сон, думала она. Он поможет. А потом что? Мы просто подождем и увидим.

Их игра становилась все более состязательной, и скоро накал соперничества достиг огромной силы, так что даже Таита целыми часами наблюдал за ними и иногда кивал в знак одобрения или улыбался бледной старческой улыбкой.

Если доживем до утра.

Джилл вдруг спросил:

Их любовь была так очевидна, что озаряла всех вокруг, и везде, где они появлялись вместе, вспыхивали улыбки и звучал смех. Когда колесница Нефера мчалась по улицам Фив с Минтакой на площадке в роли его копьеносца и ее темные волосы развевались на ветру подобно знамени, женщины выбегали из домов, а мужчины бросали работу, чтобы прокричать приветствия и добрые пожелания. Даже Наг мягко улыбался, глядя на них, и никто не замечал, как глубоко его возмущало то, что внимание народа отвлекают от его собственного бракосочетания и невест.

— Бонни, тебе легко поверить в то, что сделал Хоппи? Или нет? Ты хорошо его знаешь? Ты понимаешь его?

Только господин Трок был мрачен и на охотничьих вылазках, и на завтраках на природе, и на пирах во дворце.

— Я думаю, — ответила она, — в нем взыграло честолюбие. Но этого следовало ожидать. Сейчас он достиг большего, чем любой из нас, у него, как он сам говорит, длинные, длинные руки. Он прекрасно компенсировал то, чего ему недоставало. Тебе бы следовало им восхищаться.

Время, которое они проводили вместе, пролетало слишком быстро.

— Да, — согласился Джилл, — пожалуй. Даже весьма.

– Вокруг нас всегда столько людей, – шептал Нефер над доской для игры в бао. – Как я хочу остаться наедине с вами хотя бы на несколько минут. Всего через три дня вам пора будет вернуться в Аварис вместе с отцом. Возможно, пройдут месяцы или даже годы, прежде чем мы встретимся снова, а я столько хочу вам сказать – но без всех этих глаз и ушей, нацеленных на нас, будто стрелы на тетиве.

— Если бы я только могла поверить, что он этим удовлетворится, — сказала она, — я бы так не боялась.

Она кивнула, затем протянула руку и передвинула камень, который он не заметил по рассеянности. Он поглядел вниз и придал ее ходу мало значения, пока не понял, что его западный замок сейчас – под двойной атакой. Тремя ходами позже она прорвала его фронт. Он какое-то время продолжал вести сражение, но его силы были в беспорядке, и проигрыш был неизбежен.

— О ком я сожалею, — вздохнул Джилл, — так это о Дейнджерфильде. Больной, обреченный лежать неподвижно — и слушать.

– Вы поймали меня, когда я отвлекся, – проворчал он. – Как все женщины.

Она согласилась, но отказалась представить себе эту картину. Она могла не вынести этого.

– Великий, я и не отказываюсь от того, что я женщина. – Минтака произнесла его титул с иронией, которая колола, как украшенный драгоценными камнями кинжал, что она носила на поясе. Затем она наклонилась ближе и прошептала: – Если я останусь наедине с вами, вы обещаете уважать мое целомудрие?



– Клянусь раненным глазом великого бога Гора, что пока жив, никогда не опозорю вас, – сказал ей искренне.

Эди Келлер в халате и тапочках бежала по тропинке к дому Хоппи.

Она улыбнулась.

— Скорее, — подгонял ее Билл, — он знает о нас. Мне сообщили: мы в опасности. Если мы подберемся к нему поближе, я смогу изобразить кого-нибудь из мертвых, чтобы напугать его. Он боится мертвых. Мистер Блэйн говорит: это потому, что они для него, как отцы, много отцов и…

– Мои братья были бы не очень довольны, услышав это. Им подошел бы любой предлог, чтобы перерезать вам горло. – Она скосила на него великолепные темные глаза. – А если не горло, то подошла бы любая другая часть вашего тела.

— Тише ты, — сказала Эди, — дай мне подумать.



Видимо, она заблудилась в темноте; она не могла найти тропинку через дубовую рощу и остановилась, тяжело дыша, пытаясь сориентироваться в тусклом свете месяца над головой.

Им повезло на следующий день. Один из царских охотников спустился с холмов над деревней Дабба и сообщил, что из восточной пустыни вышел лев и ночью совершил набег на загоны с рогатым скотом. Он перепрыгнул через частокол и убил восемь испуганных животных. На рассвете толпа сельских жителей, размахивая горящими факелами, трубя в рога, гремя в барабаны и громко крича, прогнала его.

Направо, думала она. Вниз по склону холма. Не упасть бы — Хоппи услышит шум; он может слышать на большом расстоянии почти все. Она спустилась, затаив дыхание, шаг за шагом.

– Когда это случилось? – спросил Наг.

— Я подготовил хорошую имитацию, — бормотал, не умолкая, Билл, — вот как это будет: когда я окажусь поблизости от него, я свяжусь с кем-нибудь из мертвых. Тебе будет немного неприятно, вроде как что-то хлюпает… но это продлится всего несколько минут, а затем они смогут говорить с ним прямо изнутри тебя, ладно? Потому что, как только он услышит…

– Три ночи тому назад, ваша милость. – Человек пал ниц перед троном. – Я отправился вверх по реке, сразу как смог, но течение было очень сильное, а ветер – встречный.

— Ладно, — сказала Эди, — только недолго.

– А что со зверем? – нетерпеливо перебил царь Апепи.

— Ну, тогда знаешь, что они скажут? Они скажут: «За наши безрассудства нам преподан жестокий урок. Господь содеял это, чтобы заставить нас прозреть». А знаешь, кого я изобразил? Священника, который читал проповеди, когда Хоппи был ребенком и папаша принес его в церковь на спине. Это был самый ужасный момент в жизни Хоппи, и он вспомнит его, хотя прошло столько лет. Знаешь почему? Потому что священник заставил каждого в церкви посмотреть на Хоппи. Это было жестоко, и отец Хоппи никогда больше не ходил в церковь. Вот почему Хоппи стал таким: из-за священника. И Хоппи до сих пор боится его по-настоящему, а если он услышит его голос…

– Он вернулся в холмы, но я послал за ним двух своих лучших нубийских следопытов.

— Заткнись, — сказала Эди, доведенная до отчаяния. Сейчас они были выше дома Хоппи, она видела внизу его огни. — Пожалуйста, Билл, пожалуйста.

– Кто-нибудь видел его? Большой он? Лев или львица?

— Но я же должен тебе объяснить, — продолжал Билл. — Когда я…

– Деревенские жители говорят, что это крупный самец с большой гривой, густой и черной.

Он замолчал. Внутри ее теперь не было ничего. Она стала пустой.

На протяжении шестидесяти последних лет в приречных землях о львах почти не слышали. Они были царской добычей, и все фараоны безжалостно охотились на них, не только из-за ущерба, причиняемого домашнему скоту крестьян, но также и потому, что львы были самым желанным трофеем царской охоты.

— Билл, — позвала она.

Он ушел.

В ходе долгих, ожесточенных войн с гиксосами фараоны обоих царств были заняты боевыми действиями и на львов охотились редко. Кроме того, человеческие тела, остававшиеся на полях сражений, были для львиных прайдов источником легкой добычи. Несколько минувших десятилетий звери процветали, и их число увеличилось во много крат – как и их смелость.

Перед ней в лунном свете покачивалось что-то, никогда не виденное ею; оно поднималось, подпрыгивая, и его длинные белые волосы струились за ним, как шлейф. Оно поднималось, пока не оказалось вровень с ее лицом. Маленькие слепые глаза… широко разинутый рот… все оно состояло из небольшой головы, тяжелой и круглой, похожей на бейсбольный мяч. Из его рта вырвался писк, а затем оно снова свободно поплыло вверх. Эди наблюдала, как оно все больше и больше набирало высоту, плавно поднимаясь выше деревьев, плывя в непривычной атмосфере, которой раньше оно никогда не знало.

– Я сейчас же прикажу погрузить на корабли колесницы, – решил Апепи. – Если плыть по течению реки, мы сможем прибыть в Даббу завтра рано утром. – Он усмехнулся и ударил кулаком по жесткой ладони своей удерживающей в боях меч руки. – Клянусь Сеуетом, я хотел бы воспользоваться случаем и поохотиться на этого старого льва с черной гривой. С тех пор как мне пришлось отказаться от убийства египтян, я истосковался по настоящим развлечениям.

— Билл, — сказала она, — он вынул тебя из меня. Он вытащил тебя наружу.

Наг нахмурился, услышав эту остроту.

И ты уходишь, поняла она. Хоппи заставляет тебя.

– Великий, вы послезавтра утром собирались отплыть обратно в Аварис.

– Вы правы, регент. Однако большая часть нашего багажа уже погружена, и флот готов отплыть. Кроме того, Дабба – по дороге. Я могу позволить себе потратить день или два, чтобы поучаствовать в охоте.

— Вернись, — сказала она, но это теперь стало неважным, потому что он не мог жить вне ее. Она знала. Так сказал доктор Стокстилл. Биллу нельзя было рождаться, и Хоппи догадался об этом и заставил его, зная, что Билл умрет.

Наг колебался. Он не настолько увлекался охотой, чтобы пренебречь многочисленными государственными делами, ждущими его внимания. Он с нетерпением ожидал отъезда Апепи, чье необузданное, грубое поведение в Фивах давно ему надоело. Он также вынашивал и другие планы, к осуществлению которых можно было приступить только, когда Апепи оставит Фивы. И все же он не мог допустить, чтобы гиксосский фараон охотился в Верхнем Царстве один. Было бы не только невежливо, но и нецелесообразно позволить Апепи находиться в Южном царстве, как если бы он имел на то естественное право.

Ты не успеешь показать свою имитацию, поняла она. Я говорила тебе: потише, а ты не слушался. Напрягая глаза, она видела в небе — или думала, что видит, — твердый маленький объект со струящимися за ним волосами… а затем он бесшумно исчез.

Она осталась одна.

– Великий, – вмешался Нефер, прежде чем Наг придумал подходящий отказ, – мы с величайшим удовольствием присоединимся к охоте. – Он увидел возможность великолепно развлечься, поскольку никогда раньше не имел случая охотиться за львом на колеснице и не проверял свою храбрость в таком деле. Но в сто раз важнее было другое: охота могла бы задержать нежелательный отъезд Минтаки. Это счастливое обстоятельство могло бы даже обеспечить им возможность, пока ускользавшую от них, провести короткое время наедине. Прежде чем Наг смог воспротивиться, Нефер обратился к охотнику, все еще лежавшему ниц, прижав лоб к покрытому плиткой полу. – Ты правильно поступил. Управляющий дворцом даст тебе за работу золотое кольцо. Возвращайся в Даббу сейчас же, на самой быстрой фелюге нашего флота. Подготовься к нашему прибытию. Мы отправимся охотиться на этого зверя все вместе.

Зачем теперь продолжать? Все было кончено. Она повернулась и стала взбираться на холм, опустив голову и закрыв глаза, находя путь ощупью. Назад — домой, в свою кровать. К глазам ее подступили слезы, она чувствовала, как они бегут по щекам. Если бы ты только мог помолчать, думала она. Он бы тебя не услышал. Говорила же я тебе, говорила…

Нефер сожалел лишь об одном: во время его первой охоты на льва Таиты не будет с ним, чтобы поддержать советом. Старик удалился в пустыню, в очередной из своих периодических таинственных походов, и никто не знал, когда он вернется.

Она побрела обратно к дому.





Ранним утром следующего дня группа охотников высадилась на берегу реки ниже деревни Дабба. Затем с небольшой группы легких судов и галер выгрузили лошадей и двадцать колесниц. Копьеносцы тем временем острили лезвия копий, заново натягивали охотничьи луки и проверяли баланс и прямизну стрел. Пока поили, кормили и чистили лошадей, охотники от души позавтракали продуктами, принесенными жителями деревни.

Паря в воздухе, Билл Келлер мог немного видеть, немного слышать, ощущать, что вокруг него находятся живые существа — деревья, животные, — и плыть среди них. Он чувствовал, что на него действует сила, поднимающая его, но он вспомнил свою имитацию и изобразил ее. Его голос слабо вырвался в холодный воздух, затем он услышал его и воскликнул:

Настроение у всех было приподнятое, и Апепи послал за следопытом, который принес весть с холмов.

— За наши безрассудства нам преподан жестокий урок!

– Это очень большой лев. Самый большой, какого я видел к востоку от реки, – сказал следопыт, и их волнение усилилось.

Его визг отдавался у него в ушах, и он с наслаждением вслушивался в него.

– Ты действительно видел его? – спросил Нефер. – Или только его следы?

Сила, его поднимавшая, исчезла. Он поплыл, счастливо покачиваясь, затем начал снижаться. Он спускался все ниже и ниже и, как раз перед тем, как коснуться земли, отклонился в сторону, пока, ведомый живущим внутри него инстинктом, не повис неподвижно над домом и антенной Хоппи Харрингтона.

– Я видел его ясно, но только издалека. Он высокий, как лошадь, и ступает важно, как царь. Его грива развевается на ветру как сноп проса дурра.

— Господь сделал это! — закричал он своим слабеньким голоском. — Теперь мы видим, что пришло время выступить против ядерных испытаний в атмосфере. Призываю вас всех написать письма протеста президенту Джонсону.

– Клянусь Сетом, этот парень – поэт, – презрительно усмехнулся Наг. – Придерживайся фактов и избегай красивых слов, плут.

Он не знал, кто такой президент Джонсон. Возможно, кто-нибудь из живущих. Осмотревшись, он не увидел его; он видел только дубовые рощи, полные живых существ, да бесшумно летящую птицу с гигантским клювом и пристальными глазами. Билл взвизгнул в испуге, когда птица с коричневыми перьями бесшумно спланировала вниз, прямо на него.

Охотник коснулся кулаком сердца, чтобы показать раскаяние, и продолжил рассказ в приземленном тоне.

Она издала смертоносный жестокий звук, в котором слышалось желание растерзать его.

– Вчера он залег в лесистом вади в двух лигах отсюда, но с наступлением ночи ушел оттуда искать добычу. Прошло четыре дня, с тех пор как он кормился, и он голоден и опять охотится. Ночью он попытался напасть на сернобыка, но тот лягнул его и убежал.

— Призываю вас всех, — кричал Билл, летя в темном прохладном воздухе, — написать письма протеста!

– Где ты надеешься найти его сегодня? – спросил Нефер более добрым голосом, чем Наг. – Если он охотился, то хочет не только есть, но и пить. Где он будет пить?

Сверкающие глаза птицы неотрывно следили за ним, пока он и она скользили над деревьями в слабом лунном свете.

Охотник посмотрел на него с уважением, не только из-за его царского положения, но и из-за продемонстрированного им знания повадок диких животных.

Сова настигла его и проглотила в один присест.

– После попытки убить сернобыка он ушел на каменистые земли, где мы не смогли найти его следы. – Апепи сделал жест досады, и охотник поспешил продолжить. – Но я думаю, этим утром он пил в маленьком оазисе. Это неприметное место знают почти одни только кочевники.

– Сколько времени займет путь туда? – спросил Нефер, и охотник описал рукой часть дуги, обозначая перемещение солнца в течение трех часов.

– Тогда не стоит попусту терять время. – Нефер улыбнулся ему и, обернувшись, крикнул командиру отряда колесниц: – Сколько еще ждать, солдат?

– Все готово, великий.

– Трубите посадку, – приказал Нефер. Взревели бараньи рога, и охотники разошлись по ждущим их колесницам. Минтака шла рядом с Нефером. В этой неофициальной обстановке всякое царское достоинство было забыто, и они стали просто юношей и девушкой на захватывающей охотничьей вылазке. Господин Трок разрушил иллюзию. Запрыгнув в колесницу и взяв поводья, он крикнул царю Апепи:

– Великий, принцессе ни к чему ехать с неопытным юношей. Сейчас мы охотимся не на газелей.

Нефер остановился и с возмущением посмотрел на Трока. Минтака положила маленькую ладонь на его обнаженное предплечье.

16

– Не дразните его. Он отличный боец с ужасным характером, и если вы бросите ему вызов, даже ваше положение не защитит вас.

Нефер яростно сбросил ее руку.

Снова он был внутри. И опять не мог ни видеть, ни слышать. На короткое время ему была дарована такая возможность, а теперь все кончилось.

– Честь не позволяет мне оставить такое оскорбление безнаказанным.

– Пожалуйста, сердце мое, ради меня, не придавайте этому значения. – Она впервые использовала такое обращение и сделала это преднамеренно, зная, какое впечатление это должно произвести на него: Минтака уже училась управлять его переменчивым настроением и характером с помощью чутья любящей женщины, далеко превосходившего ее возраст и опыт. Нефер моментально забыл Трока и свою замаранную честь.

Продолжая ухать, сова летела дальше.

– Как вы назвали меня? – спросил он хрипло.

– Вы не глухой, мой дорогой. – Он моргнул, во второй раз услышав проявление нежности. – Вы все хорошо слышали. – И она улыбнулась ему.

Билли Келлер сказал ей:

Апепи крикнул в тишине:

– Не волнуйся, Трок. Я посылаю свою дочь, чтобы она позаботилась о фараоне. Он будет в полной безопасности. – Он фыркнул от смеха и тряхнул поводьями. Когда его колесница рванулась вперед, он снова крикнул:

— Ты можешь меня слышать?

– Мы потеряли здесь впустую половину утра. Охотники, в погоню за зверем!

Нефер пристроил свою колесницу позади колесницы Апепи, круто подрезав повозку господина Трока. Проезжая мимо, он холодно посмотрел на Трока и сказал:

Может быть, она могла, а может быть — нет. Ведь это была всего лишь сова, ее органы чувств отличались от органов чувств Эди. Все вокруг было совсем по-другому. Смогу ли я жить внутри тебя? — спросил он сову. Никто не знает, что я запрятан здесь… у тебя свои полеты, свои пути. Вместе с ним в сове находились останки мышей и что-то еще, шуршащее и царапающееся, достаточно большое, чтобы пытаться выжить.

– Вы дерзки. Будьте уверены, что это не конец. Мы поговорим позже, господин Трок.

– Боюсь, теперь он ваш враг, Нефер, – проговорила Минтака. – У Трока скверная репутация и еще более скверный характер.

Ниже, приказал он сове. Он видел деревья ее глазами; он видел так ясно, словно все было залито светом. Миллионы отдельных неподвижных объектов… но вот он заметил что-то ползущее. Объект был живым, и сова свернула к нему. Ползущее существо не слышало ни звука, ни о чем не подозревало и продолжало себе извиваться, не пытаясь спрятаться.

Мгновение — сова проглотила его и полетела дальше.

Во главе с царским охотником, ехавшим без седла верхом на худой, но крепкой маленькой лошади, колонна поднималась в голые каменистые холмы. Они перешли на рысь, щадя лошадей, и давали им отдышаться после каждого крутого подъема. Через час им встретился один из нубийских следопытов, ожидавший их на вершине холма; он сбежал вниз поговорить с царским охотником. Они серьезно побеседовали, после чего охотник рысью вернулся к группе царственных охотников с известием:

Хорошо, подумал Билл. А что дальше? Сова летает всю ночь туда-сюда, потом купается, когда идет дождь, и долго, крепко спит. Может быть, это и к лучшему? Может быть.

– Нубийцы обследовали холмы, но вновь не нашли следов. Они уверены, что лев будет пить у источника, но, не желая тревожить его, ждали нас.

Он сказал:

– Веди нас к воде, – приказал Апепи, и они поехали дальше.

— Фергюссон не позволяет своим служащим выпивать. Это против его религии, да?

Перед полуднем охота спустилась в мелкую лощину. Они были недалеко от реки, но казалось, что далеко в пустыне, безводной и угрожающей. Охотник подскакал к колеснице Апепи и сказал:

А затем:

– Источник в начале этой долины. Зверь, вероятно, лежит поблизости.

— Хоппи, откуда исходит свет? От Бога? Ты знаешь, как в Библии? Я хочу сказать — это правда?

Само собой старый воин Апепи принял командование, и Нефер не оспаривал это его право.

Сова заухала.

– Разделимся на три группы и окружим оазис. Если мы обнаружим, где укрывается зверь, он окажется в кольце. Господин регент, вы возьмете левое крыло. Фараон Нефер Сети, возьмите центр. Я возьму правый фланг. – Он размахивал над головой тяжелым военным луком. – Кто прольет первую кровь, тот получит трофей.

— Хоппи, — сказал он изнутри совы, — прошлый раз ты говорил, что там сплошная тьма. Это действительно так? Там вовсе нет света?

Все они были опытными колесничими и стремительно и без задержек разделились на три отряда. Раскинули широкую сеть, чтобы окружить источник. Лук Нефера висел у него на плече, и он размотал с запястий поводья, чтобы в любой момент бросить их и освободить обе руки для лука. Минтака прижалась к его боку. Она держала наготове длинное копье, чтобы подать Неферу. За прошлые недели они отработали эту замену оружия, и он не сомневался, что она вложит копье в его ладонь именно в тот миг, когда оно понадобится.

Миллионы мертвых кричали в нем, требовали внимания. Он слушал, выбирал, повторял…

— Ты, грязный маленький уродец, — говорил он. — Все слушайте меня. Мы ниже уровня улицы… Ты, слабоумный осел, стой, где стоишь, стоишь… стоишь… Я поднимусь наверх и приведу сюда этих… как их… людей. Расчистите место — место для них…

Они приближались к оазису шагом, постепенно смыкаясь. Лошади чувствовали напряжение ездоков, и, возможно, чуяли запах льва. Они подергивали головами, вращали глазами и фыркали, высоко и нервно поднимая ноги.

Испуганная сова захлопала крыльями и поднялась выше, пытаясь избавиться от него. Но он продолжал выбирать, слушать и говорить.

Линия колесниц медленно смыкалась вокруг участка пустыни, покрытого низким кустарником и густой травой, скрывавшими источник. Когда кольцо замкнулось, Апепи поднял руку над головой, веля остановиться. Царский охотник спешился и пошел вперед, ведя свою лошадь. Он осторожно приблизился к редкому коричневому кустарнику.

— Стой, где стоишь, — повторил он. Снова показались огни дома Хоппи; сова сделала круг и вернулась, не в силах улететь. Он подчинил ее себе и подводил все ближе и ближе к дому Хоппи, направляя ее полет.

– Если бы лев был здесь, мы, конечно, уже увидели бы такое большое животное. – Голос Минтаки дрожал, и Нефер любил ее еще больше за это маленькое проявление страха.

— Ты, слабоумный осел, — опять сказал он. — Стой, где стоишь.

– Лев может прильнуть к земле так плотно, что сольется с ней – вы пройдете рядом, едва не задев его, не подозревая, что он рядом, – сказал Нефер.

Сова с криком снижалась, пытаясь освободиться. Он поймал ее, она сознавала это и ненавидела его.

Охотник делал несколько шагов вперед и останавливался, чтобы прислушаться и осмотреть каждый куст и каждый пучок густой травы на своем пути. На краю зарослей кустарника он наклонился и поднял горстку мелких камней, после чего начал бросать их во все возможные места укрытия.

— Президент должен прислушаться к нашим доводам, — сказал Билл, — прежде чем будет слишком поздно.

– Что он делает? – прошептала Минтака.

Поднатужившись, разгневанная сова сделала то единственное, что могла: отхаркнула его, и он полетел к земле, пытаясь уловить поток воздуха. Он с шумом плюхнулся в сухие листья и покатился среди зарослей, слабо взвизгивая, пока наконец не угодил в яму.

– Лев перед нападением рычит. Он пытается заставить его выдать себя.

Освобожденная сова взмыла вверх и исчезла.

Тишину нарушали лишь стук падавшей гальки, фырканье лошадей и беспокойное переступание их копыт. Все охотники положили стрелу на тетиву, готовые в мгновение ока натянуть ее. Внезапно в траве раздался пронзительный крик и топот. Все сразу подняли луки, копьеносцы тоже подняли свое оружие. Но тут же расслабились и растерянно смотрели, как темно-коричневый аист марабу поднялся в воздух и полетел по долине к реке.

— Взываю к человеческому состраданию, — провозгласил он, лежа в яме. Он говорил голосом священника из далекого прошлого. — Мы сами сотворили это, мы видим перед собой результат безумия, охватившего человечество.

Охотник постоял минуту, чтобы прийти в себя, и двинулся глубже в заросли, останавливаясь после каждого шага, пока не достиг источника. Солоноватая вода медленно сочилась, заполняя мелкое углубление в скалистой земле, едва пригодное для утоления жажды крупного хищника. Охотник опустился на одно колено, чтобы осмотреть края углубления в поисках следов, покачал головой и встал. Он быстро прошел обратно через кустарник, сел на лошадь и поскакал к колеснице Апепи. Другие охотники тоже подъехали, чтобы услышать новости, но охотник удрученно сказал Апепи:

Лишившись совиных глаз, он стал плохо видеть. Свет, казалось, померк, и все, что он мог различить, — несколько ближайших к нему теней. Это были деревья.

– Великий, я ошибся в своих предположениях. Лев не приходил сюда.

Неподалеку, на фоне тусклого ночного неба, угадывались очертания дома Хоппи.

– И что теперь, парень? – Апепи даже не старался скрыть разочарование и раздражение.

— Впусти меня, — сказал Билл, еле шевеля губами. Он перекатывался в яме, он колотился о ее стенки, покуда листья не превратились в труху. — Я хочу войти.

– Здесь мы скорее всего могли бы найти его, но есть и другие места. Он мог уйти с того места, где мы видели его последний раз, пересечь долину или, может, залечь где-нибудь неподалеку и ждать темноты, чтобы напиться. Дальше внизу есть заросли. – Он указал назад, на каменистые склоны.

Какое-то животное, услышав его, на всякий случай отскочило в сторону.

– Где еще? – задал вопрос Апепи.

— Внутрь, внутрь… — повторял Билл. — Я не могу долго оставаться снаружи, я умру. Эди, где ты?

– Есть еще один источник в следующей долине, но там расположились кочевники. Возможно, они спугнули зверя. Другой маленький источник – под теми холмами на западе. – Он указал на низкую гряду крутых красноватых холмов на горизонте. – Лев может быть в любом из этих мест или ни в одном, – признался охотник. – Он также мог вернуться и быть сейчас на краю равнины, где много воды. Возможно, его привлек запах рогатого скота и коз, не только жажда.

Он не чувствовал ее рядом, он чувствовал только присутствие фокомелуса в доме.

– Ты не имеешь ни малейшего представления о том, где он скрывается, не так ли? – спросил господин Наг. – Нужно отменить охоту и вернуться на лодки.