Рыгай, действительно, пасся на грядке с Abelmoschus humungous, радостно носясь по ней из конца в конец и выбирая ростки посочнее. Блайт чуть не убил собаку - его с трудом отговорил Кейн, сообщив, что прореживание только стимулирует развитие оставшихся растений и вообще оказывает благотворное действие.

След был взят у каюты Кэрли. Идти по нему оказалось не так уж трудно - по коридору шла полоса шириной почти в метр, усыпанная оранжевой шерстью. Она привела всех туда, где раньше был люк шлюзового коридора. Сейчас исковерканные обломки люка валялись на полу. Края их были оплавлены, словно они побывали в пламени гигантской горелки или в крепкой кислоте.

- Какой ужас, - сказал Ухуру, записывая что-то на клочке бумаги. - Придется мне дополнить список. Принесите еще и люк, если найдете.

- Какая мощь! - восхищенно произнес Кейн, взвешивая на руке обломок люка. - Это в самом деле поразительные существа.

- Кошмарные существа, вот что я вам скажу, - поежилась Рэмбетта. - Давайте-ка отыщем Кэрли и улетим отсюда к дьяволу. Кто хочет их изучать, пусть делает это без меня.

Станция выглядела точно такой же, какой они ее оставили, только теперь здесь по полу во всех направлениях разбегались, пересекаясь между собой, тысячи полосок оранжевой шерсти самого разного размера. Все столпились в центре управления.

- Надо разделиться на группы, - сказал Билл, разрывая на части список, который передал ему Ухуру, и вручая каждому по кусочку. - Станция слишком велика, чтобы ходить всем вместе. Возьмите каждый по кусочку списка и ищите то, что там значится. Только смотрите, не разбредайтесь поодиночке, это может кончиться для вас не самым лучшим образом.

- Вы только посмотрите на следы, - простонала Киса. - Должно быть, эти существа бродят здесь сотнями. По-моему, незачем нам тут оставаться. Что, если они уже съели Кэрли? Надо починить корабль и улететь с этой несчастной планеты.

- Прежде всего мы должны разыскать своего боевого товарища Кэрли, - изрек Билл в лучших воинских традициях. - Дело не только в том, что он наш хороший приятель: без него мы не сможем управлять кораблем, и никакой ремонт тут не поможет. А вторая наша задача - найти материал, который нужен Ухуру для ре-монта.

- А третья наша задача - собрать образцы, - добавил Кейн. - Помните, что научные исследования нужно продолжать в любых условиях, даже тогда, когда сражаешься не на живот, а на смерть.

- Вам образцы нужны, что ли? - спросил Мордобой. - Так пошли в подвал со мной и с Биллом. Будьте уверены, там их сколько угодно.

- Я остаюсь с Рэмбеттой, - заявил капитан Блайт. - Она вооружена до зубов.

- А я сделал огнемет из сварочного аппарата, - радостно сказал Ларри, а может быть, Моу. - Если только увижу, как что-то шевелится и что это не кто-нибудь из нас, поджарю на месте.

- Жаль, нет у меня большой бензопилы, - сказал Мордобой. - Я бы резал их направо и налево, как в Техасе. Я это смотрел по видео.

- Что такое Техас? - спросила Рэмбетта.

- Что такое бензопила? - спросил Кристиансон.

- По-моему, Техас - это звезда, - сказал Блайт.

- Двойная звезда? - спросил Билл.

- Нет, одинокая, - сказал Блайт.

- Заткнитесь все! - крикнула Рэмбетта. - Каждая минута, что мы стоим тут и болтаем, - это лишняя минута, за которую они могут сжевать Кэрли. Наверное, мы опять надышались спор.

Веревка все еще была привязана к массивному столу, и Билл начал спускаться вслед за Мордобоем в дыру, за которой их поджидали неведомые опасности.

У него заметно тряслись поджилки. И сам он тоже. Кейн последовал за Биллом, счастливый, потому что надеялся заполучить свои образцы, и спокойный, потому что знал, что андроиды инопланетянам не по вкусу. Рыгай, как и в прошлый раз, остался сторожить наверху.

- Хотел бы я иметь огнемет вместо фонарика, - пожаловался Билл, озираясь по сторонам. - Фонарик, конечно, замечательный и все такое, но если на меня нападут... Огнемет все-таки лучше.

- Все, что нам нужно, - это топор, - угрожающе прорычал Мордобой. - Пойду-ка поброжу один в темноте и найду его.

- Смотрите! - позвал Кейн - Это в высшей степени интересно.

- Что вы там обнаружили? - спросил Билл, идя на свет фонарика, который держал Кейн. Мордобой уже отправился бродить в одиночку.

- Посмотрите на эти стручки, - сказал Кейн. - В этой луже почти все уже вылупились. Где-то поблизости должны находиться целые полчища маленьких чудищ. Может быть, мне удастся отловить несколько штук живьем. Разумеется, мне будет жаль, если кто-нибудь из них прилепится к вашей голове и, возможно, даже убьет вас, но подумайте на минуту, какую невероятную ценность это может иметь для расширения научных знаний!

- Думаю, - отозвался Билл. - Думаю, что я и сам бы не прочь отсосать немного вашего мозга через нос и посмотреть, откуда в нем заводятся такие мысли.

- Да, я понимаю, что вы хотите сказать. Но смотрите, некоторые из этих стручков как раз сейчас вылупляются. Поглядите хорошенько вот на этот.

- Если вы не возражаете, я лучше буду держаться подальше.

- Он светится каким-то зловещим светом, - продолжал Кейн, сунув фонарик под мышку и лихорадочно записывая что-то в блокнот. - Он шевелится. Посветите вон оттуда, чтобы мне было лучше видно.

- Это не самое лучшее из всего, что сейчас можно придумать, - сказал Билл.

- Не говорите глупостей. Я должен продолжать наблюдения. Мне не угрожает опасность...

- Осторожнее! - крикнул Билл, увидев, что стручок лопнул, и из него выскочило крохотное существо.

- Ой! - завопил Кейн, отмахиваясь от существа своим фонариком. - Больно!

- Тихо вы там! - донесся до них крик Мордобоя. - От вас столько шума, что и мертвый проснется!

Билл вместе с Кейном колотили фонариками по милому крохотному чудищу до тех пор, пока оно не перестало шевелиться.

- Хорошо, что здесь так темно, - сказал Билл. - Если бы было лучше видно, я никогда не смог бы убить такую милую крохотную зверюшку. И один мой знакомый андроид был бы уже покойником.

- Ничего не понимаю, - говорил Кейн, дрожа от волнения - Я был уверен, что они не могут на меня напасть. Вероятно, я недооценил их приспособляемость.

- Хотите взять эти остатки? - спросил Билл, направляя луч фонарика на растоптанную кучку шерсти и испытывая угрызения совести за убийство такого милого крохотного зверька. - Поизучаете их немного.

- Нет уж, спасибо, - ответил Кейн. - Оно хотело меня убить. Такие смертоносные существа нужно уничтожать без всякой пощады. Их нельзя держать ни в зоопарках, ни в лабораториях - они могут сбежать и натворить ужасных бед.

- Эй! Эге-гей! - донесся до них крик Мордобоя.

- Что с тобой? - крикнул Билл. - На тебя прыгнуло чудище?

- Нет! - крикнул Мордобой в ответ. - Я нашел топор!

- Прекрасно, - сказал Кейн, направляясь со всей возможной поспешностью к спасительной веревке. - Нам пора отходить. Если Кэрли здесь, у него нет никаких шансов - Погодите! - прокричал Мордобой. - Тут вокруг меня летает целая стая этих милых крохотных смертоносных зверюшек! Хорошо, что темно, так что не жалко рубить их топором.

Кейн уже наполовину поднялся по веревке, изо всех сил отбрыкиваясь от окружившего его облака шерсти. Подгоняемый страхом Билл в мгновение ока догнал его. Один за другим они вскарабкались по веревке к дыре, где Рыгай мужественно сдерживал натиск чудовищ, рыча, лая и щелкая челюстями с такой яростью, словно они покушались на его любимую окру.

- Тащите сюда вон тот матрац, - сказал Билл, вслед за Кейном выбравшись наконец из дыры. - Как только вылезет Мордобой, надо будет заткнуть этот вход в ад.

- Еле ушел, - сказал Мордобой, выскочив наверх сквозь дыру и помогая повалить стол поверх матраца. - Еще бы немного, и мне крышка.

- Молодец, собачка, - сказал Билл Рыгаю и потрепал его по голове.

- Нашли Кэрли? - спросила Рэмбетта, входя в комнату вместе с капитаном Блайтом и Кристиансоном.

- Нет, но там полно этих зверюшек, - ответил Мордобой: - Их там видимо-невидимо.

- А у нас тут свои проблемы, - сказал Блайт. - Получше смотрите под ноги.

- На нас напали те, что шмыгают, - объяснил Кристиансон. - Вроде того, которого раздавил Билл. Их тут, наверное, сотни.

- Вблизи они похожи на маленьких крабов, - сказала Рэмбетта. - И еще в них есть что-то от мышей. Зловредные создания. Посмотрите, как они отделали Блайту ногу.

У капитана одна штанина была изодрана в клочья, а лодыжка обмотана окровавленным бинтом. На ботинках Кристиансона виднелись многочисленные следы укусов.

- Ну, тут вам образцов будет сколько угодно, - сказала Рэмбетта Кейну. - Только стой и собирай не сходя с места.

- Благодарю вас, я на время прекратил сбор образцов, - презрительно фыркнул андроид. - Возможно, что мне вообще не суждено оказаться на переднем крае науки. Работа с растениями тоже имеет кое-какие преимущества. Растения сидят, куда посадишь, и, как правило, не прыгают на вас с агрессивными намерениями.

- Все, что было в нашем списке, мы нашли, - сказал Блайт. - Но никаких следов Кэрли. Очень жаль, что я проспал занятия по ремонту автопилотов, но теперь исправлять эту маленькую ошибку уже поздно. Так что нет смысла мучиться угрызениями совести, все равно ничего не поделаешь.

- Станция огромна, - сказал Кристиансон. - Кэрли может быть где угодно. Понадобится не одна неделя, а то и не один месяц, чтобы обследовать каждый темный и опасный уголок, особенно если при этом придется постоянно увертываться от мерзких инопланетян. Мы можем погибнуть прежде, чем его найдем.

- Чем больше убиваешь, тем больше их становится, - сказал Блайт. - Выиграть эту битву у нас нет никаких шансов. И подумать только, ведь все из-за того, что я такой лакомка. Я уже жалею, что держал пончики под замком. Наверное, это было не правильно, но что сделано, то сделано.

— Нет, ты только погляди, какая любопытная фреска! Я видел самые знаменитые, но ничего подобного…

- Раз уж вы взялись каяться, - вставила Рэмбетта, - не забудьте пожалеть и о том, что не давали нам воды.

Искендер снова ожил. Он был как ищейка, распутывающая след. Он ощупывал тело фрески, трогал ее ногтем, принюхивался к ней. Шерлок Холмс, только без лупы.

- Да, и это тоже, - простонал Блайт.

— Идем, — сказал Илья. — У тебя еще будет время повозиться с нею.

По полу прошмыгнуло инопланетное существо, похожее одновременно и на мышь, и на краба. Прежде чем Билл сообразил, что происходит, нога его дернулась и раздавила инопланетянина.

Искендер эту реплику даже не расслышал.

- Неплохо сработано, - заметил Кристиансон. - Конечно, нога у вас великовата и не слишком красива, но инопланетян она давит отлично.

— Ты обратил внимание, фигуры исполнены разной техникой. — Искендер провел ладонью по изображению старца. — Здесь — традиция. Работа по свежему покрытию. По влаге. Как в акварели. Но ангел!.. — Искендер наконец обернулся. — Это не покраска, это пропитка… — Он понял, что его слова отскакивают от Ильи, и стал говорить раздельно и с нажимом, словно старался втиснуть слова в Илью. — Подойди. Ну пожалуйста. Это надо видеть. Краситель не снаружи, его как бы влили в основу. Как жидкость в сосуд. И художник добился желаемого впечатления: кажется, что ангел не написан, что он — внутри фрески…

- Очень странно, - сказал Билл, соскребая остатки существа с подошвы. - Эта нога как будто сама решает, что ей делать. Она их давит прежде, чем я об этом подумаю.

Илья послушно взглянул на ангела, опять попытался поймать его взгляд. Не получилось. Подошел. Сунул палец в дырку от пули. Пощупал. Пуля была на месте.

- Если бы мы не подвергались такой смертельной опасности, было бы интересно получше изучить этот феномен, - сказал Кейн. - Может быть, это что-то вроде наследственной памяти. Я, кажется, припоминаю, что слоны очень любят давить мышей. Но поскольку речь идет о жизни и смерти, все исследования придется, конечно, отложить на будущее, а пока только скажем ей спасибо за такую быструю реакцию.

— Отчего же он не вытек из этой дырки?

Сказал — и тут же пожалел. Не нужно было так говорить. Никак не избавлюсь от манеры опошлять не свои мысли. От дешевой клоунады.

Билл раздавил еще одного инопланетянина.

— Вот что, дорогой…

- Сюда! - крикнула из дверей Киса. - Все за мной! Мы нашли то, что осталось от Кэрли!

Илья вдруг осознал, что произносить слова ему трудно. Язык был тяжелым. Уже который месяц Илья был в постоянном напряжении. Не только днем, но и ночью. Равнодушие — ко всему, ко всему — разрасталось в нем, как раковая опухоль. Оно меня и убьет… Может быть, пока я паразитировал на любви Марии, мой собственный генератор заржавел, как говорят медики — атрофировался? Если так, не долго музыке играть…

Кстати: а с какой целью я хотел повидать Строителя?..

Илья попытался вспомнить — и не смог.

Глава 13

Самое правильное — повернуть назад… Да и время поджимает.

- Смотрите под ноги! - предупредила Киса, ведя всех за собой. - Тут везде полным-полно инопланетян.

— Время поджимает, — сказал Илья, но пошел не к выходу, а к дощатому трапу, ведущему наверх.

- Которых? - спросил Кейн.

Монотонный подъем освободил их головы от мыслей. На крышу они вышли через полукруглый проем, ожидающий витража. Здесь было хорошо. Легкий ветерок, на который внизу не было даже намека, сразу наполнил и расправил легкие. Горы приблизились; теперь было видно, что они материальны и прочно стоят на земле, а не плывут призрачным миражом над раскаленной дымкой, из-за которой не разглядишь горизонта. Пахло металлом, конкретно — легко горчащей медью. Ее желто-красные листы уже закрыли часть крыши, и на западном крыле пульсировали сполохами белого пламени. Дороги были отчетливы, покуда их различал глаз. Машины жили на них своей нарисованной компьютерной жизнью. Погоню не видать, с облегчением отметил Илья. К погоням он привык, потому не очень-то и опасался. Но предстоящее дело было деликатным; спешка могла его скомкать.

- Мерзких, страшных, смертельно опасных, - огрызнулась Киса. - Какие еще они бывают?

- Говоря \"которых\", я имел в виду стадии их жизненного цикла, - пояснил андроид.

Здесь, на крыше, звуки, на которые они шли, не стали громче — их скрадывало пространство, — зато оно же очистило их, освободив от посторонних шумов. Поднявшись на гребень крыши, они наконец увидали Строителя. Он сидел в тени купола, его глаза были закрыты. Он играл свободно, очевидно, не думая о музыке, не замечая ее. Медитируя таким образом. Во всяком случае, их шагов он не услышал.

- А что, вам нужны еще образцы?

Они переглянулись — и не стали его окликать, чтобы не упустить неожиданный подарок: возможность неспешно понять человека, которого им предстояло обыграть. Но из этой затеи ничего не вышло. Правда, Искендер все же проявил упорство и побарахтался несколько секунд: сдаться сразу у него не было оснований. Ведь когда-то — в прошлой, московской жизни, — ему пришлось немало порисовать в студии, в том числе и портреты с натуры. Преподаватель учил не копировать жизнь, а линией и объемом передавать состояние души человека, «а если повезет, — говаривал он, — то и отношения его с Богом. Всегда ищите именно это, и тогда дома, которые вы построите, будут не загоном для рабов, а местом, где отдыхает и трудится душа». Искендеру нравился такой подход, он старался развивать в себе это. Уж как оно получалось — сейчас трудно судить; наверное, какие-то успехи были (или он их воображал: наш ум при каждом удобном случае лепит утешительные фантомы — иначе как жить?), но с тех пор Искендер считал себя физиогномистом. А тут случилась осечка. Ничего не приходило в голову. Не было зацепок. Мужик был самый обыкновенный. Таких Искендер навидался несчетно. Вот когда что-нибудь произойдет необычное — и Строителю придется раскрыться, — тогда и снимем с него скальп, решил Искендер и переключился на более простую задачу: попытался понять по движениям пальцев и по состоянию мышц лица Строителя — действительно ли он не услышал пришедших или только делает вид, что медитирует. Но и на этой простенькой задачке он неожиданно для себя поскользнулся. Он вдруг понял, что перед ним нечто большое. И непостижимое для него. Откуда возникло это чувство? Вот на этот вопрос Искендер мог ответить сразу: страх и зависть. Страх и зависть, господа! — как в том знаменательном случае с баварским домом; в том случае, который так легко, без малейшего усилия — как Архимед собирался справиться с Землей — повернул его жизнь…

- Нет, - покачал головой Кейн. - Я просто хотел бы знать, что мне делать - отмахиваться от них руками или увертываться, если окажусь у них под ногами.

- Здесь по большей части та стадия, которая шмыгает, - сказала Киса, сворачивая налево, по темному извилистому коридору мимо скрытого в зловещей тени автопогрузчика. - Но попадаются и те, что побольше. Ларри сжег из своего огнемета одного размером с Кэрли. Ну и вони было!

Внезапная ненависть, желание растоптать, задушить, уничтожить этот источник страха и зависти, захлестнуло Искендера. От прихлынувшей крови он перестал видеть — и торопливо прикрыл глаза. Не дай Бог, Строитель сейчас его увидит — он же все поймет! И тогда затея провалится, даже не начавшись… Расслабься. Расслабься. Ты сможешь. Ты не только не уступишь — ты победишь его. Это твой шанс. Сколько можно бегать от себя? Я уничтожу его — и верну своей душе покой…

- А что с Кэрли? - спросил Мордобой, пришибив обухом топора прошмыгнувшего мимо инопланетянина. - Не то чтобы я его очень любил, но раз уж он наш единственный шанс слинять отсюда, мне его малость не хватает.

Со стороны можно было подумать, что Искендер просто слушает музыку. Он настолько погрузился в самовнушение, что не заметил, когда музыка закончилась. А когда осознал это и открыл глаза — в них была безмятежность. До доброты так и не удалось дотянуть, ну да не беда! — если Строитель решит, что я примитив, дорога к решению задачи будет свободна от подозрений, а это — немалое подспорье.

- Слишком страшно объяснять, - сказала Киса с содроганием. - Подожди, сам увидишь. Он вот тут, где раньше была реакторная.

Что до Ильи, то с ним произошло нечто странное: ненависть, переполнявшая его вот только что, когда он поднимался на эту крышу по слегка пружинящим трапам, исчезла. Илья смотрел на сидящего перед ним человека — и не чувствовал его. Ненависти не во что было упереться. Ведь почитай только что Илья твердил себе, что это он, он, Строитель стоит между ним и Марией, он похитил ее, он уже растоптал твое прошлое и посягает на будущее… А сейчас от этого чувства не осталось ничего. Ничего. Даже пепла не осталось. Илья растерянно искал в себе опору — хоть какую-нибудь! он был уже согласен на любую! — и как только произошла эта малодушная сдача, в нем вдруг сформировалась мысль, простая и очевидная: а чего я взъелся на мужика? — в самом деле. Ведь он не уводил у меня Марию; он не мог забрать у меня то, чего я не имел; ведь я имел не ее, а только то, что она давала мне… Илья всегда это чувствовал, хотя и боялся это чувство назвать, не выпускал из тьмы, и только сейчас, здесь (конечно же вынужденно, потому что искал опору) назвал точными словами: а ведь она никогда и не была моей…

- Была? - переспросил Билл, но прежде чем Киса успела ответить, они вошли, и он увидел и унюхал все, что хотел знать.

Предстояло решить: это меняет что-нибудь в его жизни?

В огромном зале кишмя кишели сотни маленьких инопланетян, которые шмыгали повсюду, словно фантастически безобразные пчелы в некоем небывалом улье. Но самое ужасное было то, что Билл понял, какая судьба постигла остальных членов экипажа станции космической связи. Они висели на стенах, как говяжьи туши, частично укутанные в коконы из чего-то похожего на паутину. Жизненные силы были давно из них высосаны, и они превратились в мумии.

- Кэрли вон там, - показала Киса, и они, увертываясь и отшвыривая ногами шмыгавших вокруг существ, пробрались в дальний конец комнаты, где Ларри и Моу отгоняли инопланетян от свежего кокона.

Едва вопрос был задан, как Илья уже знал и ответ. Но опять не придал ему словесную форму; потом, потом — в другом состоянии все назову, каждой вещи определю ее место. А пока пусть идет как идет. Естественно. Свободно. Я здесь из-за клада, напомнил себе Илья. Ничего личного. Это избитое определение так точно описывало ситуацию, что Илья даже ухмыльнулся от удовольствия. Как жаль, подумал он, что это не я подарил миру такую простую и емкую формулу: ничего личного. В тяжелые минуты я бы вспоминал о своем «творческом» достижении — и это бы меня утешало: не зря жил…

- Он шевелится, - сказал Билл.

Ирония — всегда хороший знак; самоирония — свидетельство силы и свободы.

- Они откусывали от него по кусочку, - сообщил Моу. - Посмотри на его ухо.

Наконец-то Билл мог различить клонов: в руках у Ларри был огнемет, у Моу огнемета не было, а Кэрли был тот, который наполовину превратился в мумию.

Пустота уходила. С каждым мгновением Илья чувствовал себя все уверенней. Еще чуть-чуть — и он сможет сосредоточиться на интеллектуальной схватке, ради которой он сюда явился…

- Но в нем еще порядочно жизненной силы, - сказал Мордобой, одним ударом топора размозжив головы сразу двум инопланетянам. - Сдается мне, он что-то хочет сказать.

- Очень трудно понять, что он говорит, у него весь рот забит паутиной, - сказал Кейн. - Не то он говорит \"Спасите меня\", не то \"Прикончите меня\", не то \"Сделайте что-нибудь, ради Бога\". По крайней мере, мне так кажется.

И тут Н перестал играть и открыл глаза. Двое боевиков не произвели на него впечатления. Н видел их впервые, зачем они здесь — ему было неинтересно. Любопытные заглядывали на стройку едва ли не каждый день, на них не обращали внимания. Храм восстанавливали для людей; для всех; значит — и для этих тоже. Оружие не делало их ни лучше, ни хуже. Оно было только знаком, что они — парии. Где-то под толщей памяти забарахталась мыслишка о том, что именно парии — ближе всех к Богу, но Н сходу забраковал ее, и она утонула без следа. Ведь кто-то же придумал эту глупость (с умыслом, конечно), и она засоряет твою память, как ненужная информация — компьютерную «корзину». Бог всего лишь зритель. Он равноудален от всех. Вряд ли Он равнодушен (иначе зачем было сотворять человека? кстати: сотворил — значит, творил совместно с кем-то, ясное дело — совместно с природой: из ее материала — по собственному замыслу; насколько удачному — не нам судить), так вот — вряд ли Он равнодушен; только от Его сочувствия — если оно есть — теплей не становится. Согреваемся сами…

- А мне нет, - возразил Билл. - По-моему, это скорее \"Помогите!\", Давайте вытащим его.

Н тяжело поднялся на затекших ногах, привычно спрятал свирель на груди. Боевики были немного ниже его, от них пахло немытым телом и порохом. Красивые ребята.

- А может, не стоит? - спросил Мордобой. - Если он хочет, чтобы мы его прикончили, может, так и сделать? У меня это здорово получается.

— Я — муж Марии, — сказал блондин.

- Ты что, спор нанюхался, Мордобой? - накинулась на него Рэмбетта. - Нельзя же убивать единственного человека, кто может починить автопилот.

- А, я забыл, - смущенно ответил Мордобой. - Просто мне охота поработать топором.

XVI

- Вот и поработай - помоги его высвободить, - сказала Рэмбетта, принимаясь разрезать кокон ножом.

Н проснулся от необычной мелодии — и сразу понял, что это человеческий голос. Это его я слышал во сне, подумал Н, и сон был спровоцирован этим голосом, лепился к нему; жаль, что не могу вспомнить…

Пока они, с головы до ног покрытые паутиной, высвобождали Кэрли из кокона, слоновья нога Билла с топаньем гонялась за инопланетянами по всему залу, увлекая его за собой.

Это было пение. На незнакомом языке. Высокие звуки снова и снова пытались взлететь к недостижимому Богу — и срывались, планируя в раскачку, как умершие листья клена. А вот и словомаркер, подсознательно Н ждал его: «аллах». Значит, это намаз.

- Если бы не смертельная опасность, я счел бы это в высшей степени увлекательным, - сказал Кейн, прикончив инопланетянина своим фонариком. - Похоже, у них здесь главная кормушка.

- Похоже, это такое место, откуда я хотел бы поскорее унести ноги, - отозвался Билл, продолжая скакать по залу. - Как там у вас дела, Рэмбетта?

- Готово, - откликнулась та. - Все на выход!

Голос был незнаком. Совершенно иной тембр, чем у Искендера. Впрочем, был ли Искендер мусульманином, Н не знал, как-то до сих пор не задумался об этом. Повода не было, даже такого ничтожного, как сейчас. Пожалуй, стоит сказать, что об Искендере Н вообще не думал. Это был неплохой работник; он не отлынивал и брался за любое дело; по двум-трем его деликатным советам Н понял, что он неплохо знает строительство, а может быть и архитектуру. Ел из общего котла, ночевал здесь же в храме, на хорах: купил себе спальник, сделал подстилку из свежего сена, — что еще нормальному мужику надо? А что у него на душе, а тем более — на уме… Н и в прежние времена, когда его профессией было думать, делал это только по конкретному поводу, решая конкретные задачи. Когда возникала какая-то помеха, неясность, дискомфорт. Этого процесса — думанья — Н не замечал, все происходило как-то само собой. И почти всегда — сразу. Иногда он даже не успевал подумать. Разумеется, что-то в нем «думало» (возможно — снимало необходимый ответ с информационного поля Земли, либо вытаскивало из глубин неосознаваемой памяти и соединяло прежде несоединимое; именно это и называется интуицией). Для запуска этого процесса от Н требовалось единственное: сосредоточиться. Это он умел. На секунду-другую, максимум — на пять. Обычно решение возникало сразу; но случались и пробуксовки; если дело происходило при свидетелях, Н говорил: об этом надо подумать, — и тут же выбрасывал из головы (уточним: из оперативной памяти) нерешенную задачу. Никогда себя не заставлял, не мучил: думай, думай… И в самом деле: зачем из себя выжимать то, чего в тебе нет? зачем выдумывать ответ, если он заведомо будет неверным? Пусть этот паллиатив сейчас тебя устроит; но ведь потом все равно придется признать ошибку и проделать работу заново, только на этот раз с большими затратами: ведь по неверному пути ты успел вон куда забрести!.. Еще студентом Н понял, почему никогда не надо себя насиловать. Любая задача не решается сразу по одной из двух причин: либо для ее решения у тебя недостает информации, либо ты слишком утомлен (энергетически пуст). И все! Значит, достаточно спокойно подождать, пока обстоятельства сложатся более благоприятно — и однажды нужный ответ всплывет; тебе даже нагибаться не понадобится — он просто окажется в твоих руках… Этой премудрости Н не учили — сам познал. Почему другим это не открылось — вот что удивительно. Ведь у жизни один задачник на всех; ну, не всем попадаются одни и те же задачки, так ведь различие только в антураже: в одних задачках считают яблоки, а в других — ведра с водой. Но выводы, которые за этим следуют (законы жизни), — одни на всех. Задачку и вывод из нее разделяет всего лишь шаг. Так почему учителя (и родители) этому не учат? И почему их этому никто не учил?..

- Я иду туда, куда меня тащит нога, - вскричал Билл, раздавив еще одного инопланетянина и направляясь к пульту управления, где их было видимо-невидимо. - Мне тут хватит работы на много лет.

Инопланетяне кишели повсюду, от их омерзительного шмыганья начинала кружиться голова, а от многочисленных укусов болело все тело. По какой-то неведомой причине они не трогали только пса, держась от него подальше.

Свой урок Н вспоминал только при случае. И всегда — с улыбкой. Как детскую болезнь. Сюжет был обычный: подвернулась заманчивая проблемка… Это сейчас понятно, что чепуховая, а тогда-то полагал, что получил шанс облагодетельствовать человечество. Сколько было счастья! как спешил! — пока однажды утром вдруг понял, что больше не хочет этим заниматься. Не хочет — и все. Ни этой проблемой, ни другими — вообще ничем. Все было скучно, серо. И впереди серо, и позади, и в душе. (Диагноз простой: переутомление. Но это потом для него стало просто, а тогда он этого еще не знал. Не пережил. Не увидел на себе, как с нарастанием переутомления отключаются одна за другой тонкие структуры, а значит и возможность увидеть себя со стороны и понять происходящее.) Впрочем, была ли тогда при нем душа? Вряд ли. Ведь не было сил, чтоб ее удержать, а без нее все стало пресным и каким-то пустым… Кстати — и мозг, получая мизерную энергетическую пайку, работал только на холостых оборотах; вытащить из него даже самую примитивную мыслишку не представлялось возможным. И это счастье: ведь если бы тогда Н был бы способен думать, то раньше или позже задал бы себе вопрос: а зачем вообще так жить? какой смысл? Будь он человеком эмоциональным — вполне мог бы спиться или погрузиться в наркоту; даже суицид был бы реальным, естественным выходом. А так он просто впал в своеобразный анабиоз — это и спасло. Хороший был урок. С тех пор Н никуда не спешил, и при первых же признаках утомления откладывал любую работу. И на завтра все получалось легко и красиво. Неожиданно даже для него. Ведь еще вчера он видел развитие процесса совсем иным — и вот на тебе!.. Пожалуй, такие мгновения были самым большим украшением его жизни. Его экспромты, его способность сразу находить ответ на вопросы, о которых он еще минуту назад и слыхом не слыхивал, производила колоссальное впечатление на его коллег, в особенности зарубежных. Его щедрость на идеи шокировала их; они охотно принимали его в свои академии (ведь надо же как-то человека отблагодарить), но от этого он не становился для них ни ближе, ни понятней. Впрочем, где-то в самом начале нашей истории мы уже обсуждали эту тему.

- Надо сматываться отсюда, - крикнул Мордобой, носясь вслед за Биллом по всему залу и радостно размахивая топором. - Кончай от меня бегать!

Короче говоря, Н никогда не искал работы для своего ума; напротив, думал только по необходимости — чтобы обрести свободу. И с большой неохотой задумывался о людях, с которыми его сталкивала судьба. Об этом мы тоже говорили, но напомню. Для него было аксиомой, что чужая душа — потемки. Даже самый близкий человек непостижим. Ты его наблюдаешь, слышишь, чувствуешь каждый день — что с того? Ты воспринимаешь только его оболочку, его игру. Его маску. Он хочет тебе понравиться — на нем одна маска, ему наплевать на твою реакцию — на нем другая. А что под маской… Чтобы как-то общаться — и при этом побеждать — ты начинаешь придумывать этого человека. Ты его воссоздаешь. Это несложно: достаточно воспользоваться методикой, которую употребил Господь. Материал — природа, матрица — твоя собственная личность. «И сотворил его по своему образу и подобию». Правда, при первом же испытании на лице этого гомункулуса проступает совсем иная морда, и ведет он себя совсем не так, как ты полагал; что поделаешь: издержки производства. Господь тоже придумал нас другими — а вон что получилось. Главное — относиться к таким метаморфозам философски, не воспринимать их сердцем, а то ведь как оно бывает: одна царапина, другая, а там, глядишь, появляется загрудинная боль, и доктора говорят: инфаркт…

- Это не я, это моя нога! - крикнул в ответ Билл, увлекаемый ногой к очередному скоплению инопланетян. Он потерял равновесие и с грохотом свалился на пол посреди остатков кокона.

- Помогите! - умоляющим голосом завопила Киса. - Я запуталась в этом коконе правой рукой!

Истины ради надо признать, что Н не всегда был таким. В детстве его огорчало несовершенство людей. Но когда он понял, что находится внутри спектакля (только мама при общении с ним снимала маску; отца он помнил мало, и совсем не помнил, о чем с ним говорил; это был большой, молчаливый человек с тяжелым взглядом, никогда ни единым словом не выдавший того, что было у него на душе; он оставил после себя свою копию — меня, иногда думал Н; в этом был какой-то смысл, Н чувствовал это, но никогда, ни разу не попытался материализовать это чувство в мысль; наверное, потому, что чувство было истинным, а мысль — даже самая мудрая — всего лишь ее упрощенная модель), — так вот, когда Н понял, что находится внутри спектакля, он сказал себе: все, больше я в эти игры не играю. Ему незачем было ни утверждаться в чьих-то глазах, ни самоутверждаться, поэтому он старался ничем не выдать своего неприсутствия. Он это делал добросовестно. Как лоцман, проводящий корабль между рифами, он маневрировал между людьми, избегая по возможности не только столкновений, но и контактов. Была б его воля — он стал бы невидимкой. Я понимаю тоску Уэллса по бесконтактной жизни, иногда думал он после очередного наезда на него какого-нибудь интеллектуального кровососа. Жизнь монаха-схимника, заточившего себя во тьме подземной пещеры, представлялась ему привлекательной. И я бы так мог, думал он, ведь я не ищу развлечений, не ищу впечатлений, не ищу новой информации. Но Господь пока не придумал такой кельи, в которой я мог бы обрести покой. Меня бы не спасла писанина, ведь любой текст — это проявление тоски; это руки, которыми человек шарит во тьме, в пустоте, пытаясь избавиться от одиночества, пытаясь поймать хоть чью-нибудь такую же ищущую руку. Кстати, о спасительной в таких обстоятельствах фантазии Н даже не вспоминал. Может быть потому, что фантазером никогда не был, разве что в детстве; но детство он помнил плохо, как отдельные кадры из старогопрестарого кино. Тут подходит другое объяснение: любят фантазировать, находят в этом утешение и самоутверждение люди с поэтическим складом души и огромной памятью, но при этом лишенные таланта. Иначе говоря — у них нет сил сделать свою жизнь комфортной, вот они и придумывают жизнь иную, жизнь, в которой они были бы демиургами, хозяевами не только собственной судьбы, но и всего спектакля. Как они действуют? Они вытаскивают из памяти подходящие фрагменты — и лепят из них нечто, как им кажется, свое, а по сути — авторизованные варианты знакомых с детства сказок. В этом «творчестве» столько же самостоятельности, как и у калейдоскопа, узоры которого не могут быть оригинальными, поскольку заранее обусловлены заложенными в тубус цветными фрагментами. Еще одно объяснение, так сказать, «физиологическое»: если нет таланта, а избыточная информация, обретшая жизнь благодаря избыточным чувствам, начинает бродить, пучить, травить душу голодным тщеславием, то освобождаешься и утешаешься компиляцией… Нет, нет, — даже заточенный во мраке подземной норы какого-нибудь киевского Печерского монастыря Н не спасался бы фантазией, потому что фантазию порождают внутренние мотивы, а он отзывался (парируя их — и тем возвращая себе призрачный комфорт) только на внешние. Может быть, оказавшись в пещере, он погрузился бы в медитацию, в безвременный анабиоз, не заказывая своим внутренним часам срока пробуждения, и если бы одиночество удалось, то он даже бы не заметил, как его душа, проголодавшись и осознав, наконец, что спектакль закончился, отлетела бы, не причиняя боли телу, к месту новой прописки.

- Я запутался обеими правыми руками! - вторил ей Билл. Мордобой помог Кисе и Биллу высвободиться из хрустящей паутины и взвалил Билла на плечо. Нога Билла все еще пыталась давить инопланетян, но, не доставая до пола, колотила Мордобоя по спине.

- Закройте дверь! - крикнула Рэмбетта, когда они выбежали из зала. - Заприте ее!

(Я вынужден разочаровать читателя, которому литература внушила, что сильная личность, какой-нибудь аббат Фариа, в этих обстоятельствах тут же начнет искать выход из ситуации, копать лаз наружу — к воле, к солнцу. Аббата Фариа побуждала к действию не внутренняя потребность, а внешний магнит — клад Борджиа. И не столько возможность попользоваться «благами» жизни, возможность реализовать любые фантазии. Нет! — он хотел всего лишь удовлетворить любопытство, проверить ответ: правильно ли он решил задачу. Не будь этого позыва — не было бы и подкопа. Ситуация любопытная; она показывает, что Дюма был неплохим психологом. Поэтому он и не дал Фариа выйти на волю, умертвил его в подземелье: ну зачем, сами посудите, такому человеку клад? Иное дело — Эдмон Дантес, простой, как телеграфный столб, живущий по понятиям, при первой же возможности дающий волю своим страстям; в общем — один из нас. Виртуально реализуя свою мечту о несметном сокровище, Дюма — тоже один из нас — вручил ему клад. И что же? — в финале Дантес осознает, что для счастья нужен не весь мир, а единственная женщина и покой.)

- Какой в этом смысл? - поинтересовался Кейн. - Мы имеем дело с исключительно могучими существами.

Покой…

- Прекратите свои пораженческие выступления, - воскликнула Киса, отдирая от правой руки прилипшие клочья паутины. - Эти твари похуже чинджеров. Мы все погибнем!



- Там, в коридоре, стоит автопогрузчик, - сказал Кейн. - Кто-нибудь умеет им управлять?

Дремота все еще не отпускала Н; мысли жили самостоятельной жизнью, они выплывали ниоткуда и едва становились отчетливыми, сформированными, как тут же делились, подчиняясь собственной логике, — забавный процесс, который впервые Н наблюдал еще в школе, в одном из первых классов, когда примитивный микроскоп с небрежно намалеванным на латунном тубусе инвентарным номером открыл ему жизнь в параллельном мире капли воды. Это было потрясение! Он смотрел, как снуют и делятся полупрозрачные существа, капля была их вселенной, им было хорошо. Возможно, они чувствуют мое присутствие, думал тот мальчик, тогда я для них бог. Или не бог? — ведь это не я их создал. Но я могу набраться терпения и дать высохнуть этой капле; чем это для них станет? — вселенской катастрофой? или незаметным угасанием?..

- Я умею, - отозвался Билл. - Точно на таком я работал на базе снабжения.

- Тогда садись на него и завали эту дверь всем, что только найдешь тяжелого, - предложила Рэмбетта. - Может, это их удержит.

С тех пор прошло без малого полвека, а я ничуть не изменился, думал Н. Я все тот же пятиклассник, только с искалеченной душой: из нее вытравили, выжгли простодушие, этот бесценный дар, позволяющий быть самим собой. Чем была моя жизнь? — постоянным усилием вернуть себе утраченное, вернуть себе простодушие, а с ним — и покой. Я редко это осознавал, но подсознательно жил только этим. Усилие было, и была тоска (пожалуй, правильней было бы переставить их местами: сперва тоска — и уж затем усилие, чтобы избавиться от нее), но это усилие было усилием души, только ее, а мне… мне — недоставало мужества. Я знал, что нужно встать — и выбраться из колеи. Но куда?.. Я ощущал себя столпником, поднятым высоко-высоко над — а вокруг пустота. Чтобы справиться с сомнениями, я столько сил положил на философию и науку (сейчас об этом и смешно, и грустно вспоминать), столько сил! — пока не понял, что это Сатана мне нашептывает: в них, в них все ответы… Бедный Фауст… Сколько было разочарований! Как обесценивалось все, к чему только я ни прикасался! И разве я мог представить, что из этого ада меня выведет женщина? Какой простой ответ! Разве я не знал его? — конечно же знал… Нет — не знал, а чувствовал. Но сделать один шаг: от неосознанного чувства к осознанию — так и не решался, потому что там не о чем было думать, потому что это чувство не выдержало бы и малейшего прикосновения мысли. Даже сейчас я остерегаюсь об этом думать, потому что знаю: стоит коснуться пальцем — и все рассыплется на миллион песчинок, не имеющих ценности фрагментов. Мария… Она вернула меня к жизни, но не к прежней, нет; значит, надо формулировать иначе: она вернула мне меня. Из-под накопленных десятилетиями наслоений страхов, лицемерия, самоедства она освободила того мальчика с круглыми внимательными глазами, мальчика, которым я был всегда — только не мог им быть. А теперь могу. Она вошла в меня — и этого оказалось довольно. Все вернулось на свои места. Камень прошлого свалился с меня — и куда делся? — его просто не стало. Да! — ведь и другого камня — камня грядущих дней — не стало тоже. Вот откуда эта легкость, этот немыслимый покой, эта бесконечность сегодняшнего дня, это необременительное отсутствие цели. Так чем же занята моя душа?.. Н попытался заглянуть в себя — и не смог. Может быть потому, что был полон; потому, что там была Мария…

Билл завел погрузчик и уже через несколько минут ухитрился навалить у двери огромную кучу разнообразных тяжелых предметов. За все это время им на глаза попались только два инопланетянина, с которыми Мордобой управился топором прежде, чем нога Билла успела среагировать и стащить его с сиденья погрузчика.



- Этого должно хватить, - сказала Рэмбетта. - Возвращаемся на корабль. Не забудьте захватить все запчасти. Я сюда ни за что не вернусь.

Наконец открыл глаза.

Над головой был трудно различимый каменный свод. В этом приделе окон не было, лампадка перед иконой еле тлела, свет проникал только из центрального нефа. Солнце еще не вошло в него, но воздух уже светился как бы сам по себе, и взгляд черного ангела был не так требователен, как обычно. Интересно, почему сдвинут полог, предохраняющий фреску? Неужто опять ночью в храме побывал очередной искатель сокровищ? Редкий день проходил, чтоб по стройке не шлялся какой-нибудь любопытный посетитель; Н угадывал у некоторых специфический интерес, но виду не подавал и специальных мер по охране не предпринимал. Это не моя печаль, думал Н. Мое дело — строить. Если бы клад украли — насколько все стало бы проще! Появился бы шанс дождаться сына, подержать его на руках, прижать к груди. Я уже сейчас его люблю, но то было бы совсем, совсем другое чувство. Которое представить я не могу, как невозможно вообще представить чувство, — но как бы я хотел его пережить!..

За время их отсутствия Ухуру соорудил у выхода из шлюзового коридора новый люк из нескольких кусков железного лома. Он долго не хотел открывать, но в конце концов им удалось убедить его, что ни один инопланетянин поблизости не прячется.

Свечение воздуха в центральном нефе усилилось, взгляд черного ангела стал слепым. У него своя забота — вот и не хочет он в это дело вмешиваться. А ведь хорошо было бы знать, что имел в виду Господь, когда сделал меня единственным ключом к сокровищу. Уж точно Он не собирался меня напугать бессрочным смертным приговором: Он знает меня; знает, что для меня смерть — не аргумент. Может быть, дело совсем не во мне, а в тех людях, которых Он зачем-то искушает? Но Господь не станет опускаться до испытания искушением; это занятие совсем иного персонажа. В таком случае, возможно, эта история — урок? Но кому?..

Молитва кончилась; в наступившей тишине был слышен только храм, отзывавшийся низким гулом на мысли Н. Храм не осуждал, он лишь удивлялся человеческой слабости: зачем столько времени уделять мыслям, от которых все равно никакого проку. Ты прав, согласился Н, пора идти. Люди ждут; они здесь впервые; для них эти минуты — камертон последующих отношений с храмом; не будем лишать их нежданного очарования чистоты, переполняющей сейчас их души.

- Когда будете входить, учтите, я держу вас под прицелом огнемета, - предупредил он, чуть приоткрыв люк. - Если что-нибудь сюда прошмыгнет, тут же сожгу.

Вот уже вторую неделю Н ночевал в храме. В хате было душно, воздух не желал входить в распахнутые настежь окна, сон был рваный и тяжелый, после него весь день хотелось только одного: лечь и закрыть глаза. Просто зарыть глаза — и слушать гул солнца в каждой клеточке тела. А когда Н стал ночевать в храме, его тело опять обрело обычную легкость; точнее — Н опять перестал замечать свое тело.

Искать подходящее место не пришлось: войлок лежал там же, где когда-то и был положен Марией, стена была северной, поэтому не накалялась за день; однажды прогревшись до температуры окружающего воздуха, она держала ее практически круглые сутки. Очень комфортно. И сны здесь не снились. Конечно, уж наверняка каждую ночь что-нибудь снилось, без этого как же, но Н этих снов не замечал: ночь пролетала незаметно, пробуждение было легким, даже приятным; и по утрам Н ощущал себя… не пустым, нет, здесь требуется какое-то иное слово… может быть вот так будет понятней: он ощущал себя способным вместить все, что мог навалить на него новый день.

- Хороший огнемет, - заметил Ларри, пока они по одному протискивались сквозь щель. - Он легче моего.

Н неторопливо намотал портянки, натянул короткие кирзовые сапоги; сложил плед. Черный ангел, как и всегда, если подойти к нему близко, куда-то исчез, оставив вместо себя незамысловатую черно-белую репродукцию. Каждый мазок был различим и энергичен; несомненно — художник писал быстро, с удовольствием и даже вдохновенно; и конечно же постился перед этим недели две, медитировал и голодал — иначе откуда бы взяться такой чистоте и такой простоте…

Н закрыл фреску пологом и прошел по пружинящим под ногами звонким доскам к распахнутым воротам. Небо было другим. Не внешне; внешне в нем ничего не изменилось: зной наливался так же, как и вчера, стремительно обесцвечивая утреннюю голубизну; еще немного — и оно начнет дышать, пульсировать, давить землю волнами всего мыслимого спектра. Но что-то в нем стало другим. Н даже задуматься не пришлось, не пришлось анализировать своего чувства; он просто знал: будет дождь. Наконец придет дождь. Все-таки во мне еще сохранилось что-то настоящее, первозданное, с удовольствием подумал Н. Хотя возможна и иная версия: может быть я возвращаюсь к себе, к природе…

- Я сделал его из тостера, - сказал Ухуру. - В такие моменты приходится проявлять изобретательность. Как Кэрли?

Это были не татары. Кавказцы. Скорее всего — из Дагестана: в рисунке лиц доминировала персидская линия. Старенький «транспортер», на котором они приехали, стоял боком, номера не видны, а то б и гадать не пришлось. Мулла в служебной униформе; один в очень приличном костюме, явно элитного изготовления, даже непонятно, как он согласился ехать в такую даль на этом «транспортере»; остальные пятеро были одеты просто, но прочно. Для работы.

Из-за контрфорса вышел Искендер. «Я уже заварил чай, — сказал он. — Завтракать они будут позже. Там кое-что осталось со вчерашнего дня, когда приспичит — подогреют.»

- Его немного покусали, особенно уши, но в основном с ним все нормально, - сообщил Моу. - Насколько с ним вообще что-нибудь может быть нормально.

Они прошли к длинному, сбитому из досок столу на неструганых козлах, за которым обычно кормились не только строители, но и вообще все, кого судьба приводила к храму. Н любил минуты, когда за столом собиралось множество непонятно откуда взявшегося народа. Казачки умели готовить. Вот, небось, Матвей Исаакович удивляется цифрам в этой статье расходов, с улыбкой думал Н. Но он и сам хлебосол, ему это на сердце не ляжет. Жаль, что ни разу сюда не приехал. Ему бы здесь понравилось.

- Кому-то надо стеречь люк, - сказал Ухуру, все еще облаченный в скафандр. - Нельзя пускать сюда этих чудищ.

После чая мулла сказал: «От своих отцов мы знаем, что это место особое. Бог сделал его таким, что здесь человек выходит с Ним на прямую связь. Поэтому здесь всегда был храм. Поэтому здесь всегда каждая душа могла утешиться. Перед Ним все равны — поэтому и тебе он велел любить людей всякой веры. Мы приехали помочь тебе, Строитель, и если ты позволишь, — один уголок храма оформим по-своему. Чтобы мусульмане не были обделены связью с Богом. Чтобы здесь любой правоверный не чувствовал себя униженным». У муллы был чудовищный акцент, русские слова давались ему непросто, но он подготовился заранее, это ясно, он старался — и гордился тем, как у него получается.

- Я буду стеречь первым, - сказал Ларри. - Пока вы не подлатаете Кэрли.

Из вежливости, из уважения к чувствам этих людей Н должен был сделать вид, что думает. Поэтому он ответил не сразу. Он поднял глаза и поглядел на северо-запад. Ни облачка, даже ни малейшей тени на небе. Но от земли шло явное ощущение энергетической пустоты, пересохшего резервуара. Еще вчера этого не было, а сегодня Н ощущал себя внутри огромного насоса. Поршень с нарастающей мощностью ходил туда-сюда, воздух засасывало в пустоту земли, он терял плотность, становился разреженным, как на горных вершинах. И хоть бы малейший ветерок… Удивительно: все расписано наперед, все заранее известно, а ты не знаешь даже того, что случится с тобой через час. Ты можешь чувствовать эту информацию, но прочитать ее тебе не дано. Кстати: если все заранее известно — какой прок Богу от этой его игрушки?.. Впрочем, если б я мог ответить на этот вопрос, я стал бы первым из людей, кто постиг смысл жизни.

Осмотр, наскоро проведенный в рубке управления, показал, что существенного ущерба Кэрли не претерпел - ему только обгрызли ухо и сильно искусали ноги. Однако его психологическое состояние оставляло желать много лучшего.

Еще весной внутри ватника Мария пришила ему глубокий карман — специально для бумаг. Н достал их — сложенные вдоль ксерокопии. Они были примяты и потерты на сгибах. Н нашел нужную почти сразу. Потом еще одну — увеличенный фрагмент. Взглянул с улыбкой на муфтия и его инвестора — давненько же поджидаю я вас, ребята! — и подвинул ксерокопии к ним через стол.

— Я слаб в чертежах, — сказал инвестор. По-русски он говорил свободно, и только сильный акцент выдавал, что живет он не среди русских. — Это с какой же стороны будет наш придел?

- Вы не знаете, когда случается что-нибудь очень скверное, это никогда не остается в памяти? - спросил он, пока Кейн обматывал его голову бинтом.

Н показал.

Пятеро рабочих уже толклись за его спиной, заглядывали через плечи, оживленно галдели на своем языке, тыча грубыми пальцами в чертеж.

- Конечно, - сказала Рэмбетта. - Так всегда бывает. Чего только не бывает, когда идет тотальная война. Но пусть даже война - это ад, мы все равно должны пройти сквозь ад, чтобы нанести поражение гнусным чинджерам...

— Вы хорошо подготовились, — сказал инвестор. — Это действительно мечеть. — При этих словах мулла утвердительно закивал. — Это больше того, на что мы рассчитывали. Если вы не возражаете, я бы дал нашим архитекторам поработать с этим проектом.

Н отрицательно качнул головой.

- Вот это да! - заметил Билл. - Ты говоришь прямо как сержант-вербовщик.

— А чертежику-то больше сотни лет! — Искендер наискосок перегнулся через стол, почти лег на него. — Сейчас все узлы решают иначе. И стены… у меня не было случая поговорить с вами о них… — Искендер повернул голову к Н. — В стенах такой толщины нет смысла. В самом деле, шеф, я мог бы, не меняя концепции, облегчить конструкцию раза в два. У меня есть ноутбук. Если позволите — я бы с удовольствием повозился.

Н опять качнул головой: нет.

- А я и была сержантом-вербовщиком! Как это ты догадался?

— Но почему же?

— Строитель прав, — сказал мулла. — Храм — не только место уединения с Богом. Храм — еще и хранилище времени. Он конденсирует время в своих стенах. Вместе с нашими молитвами. Не будем скупиться; банк должен быть надежным.

Вот так. Дай повод — всегда найдется умник, который обоснует любую точку зрения, подумал Н. На самом деле никакого подтекста в его позиции не было. Он знал одно: гения править нельзя. Нужно в точности выполнить программу. Выстроить храм таким, каким его задумал слепой монах. Ничего сложного, господа. Бог всегда дает поручение по плечу.

И Н с благодарной улыбкой кивнул мулле.



После обеда на северо-востоке появился грозовой фронт. Он не спешил. Ветра не было. Н отправил рабочих отдыхать, а сам остался в храме, поднялся на крышу и сел лицом к надвигающейся тьме. Достал свирель, но музыка не получалась. Звуки рассыпались; в них не было энергии сцепления. Не было не только чувства, но даже информации. Н спрятал свирель — и тут же о ней забыл. Насос, который выкачивал сущность из природы, теперь взялся и за него. Когда Н это заметил, оказалось, что мыслей в нем уже нет. Ни одной. Тело теряло плотность; еще немного — и под ватником от меня останется только оболочка, как от весенней змеи — сухая прошлогодняя кожа…

Он не знал — почему остался. В этом не было смысла. Но иначе он не мог. Что-то должно было произойти. Именно с ним. Почему-то он должен был пережить эту бурю. Я настолько преуспел в освобождении от мыслительной работы, думал Н, что Господу потребовалось сильнейшее средство, чтобы мне открылось… нет, не так, ведь это нечто и не было спрятано; как и все в природе, оно все время было на виду, но я был слеп, я осознанно не хотел воспринимать ничего нового, и Господу потребовалась буря, чтобы у меня, как сказал поэт, открылись очи…

Далекие молнии сшивали наползавшие друг на друга слои туч. Это действительно какое-то особое место, подумал Н. Вот уже второй раз я вижу здесь эту бурю. Несомненно — это она. Одно и то же лицо. Но в прошлый раз я не воспринял ее, как послание лично мне. Дичаю.

Н закрыл глаза — и мгновенно заснул. А проснулся от грохота. Звук не поспел за молнией, которая ударила в храм, поэтому Н ее не увидел. Зато как почувствовал! — храм наполнился молнией, ему передалась ее сущность; на какие-то миллисекунды храм стал плазмой; эти миллисекунды Н парил в воздухе, слушая, как гром, не скрывая своего разочарования, разваливается на множество оплавленных валунов.

Зрение восстановилось — и Н увидал перед собой стену. Совсем рядом. Сизая, местами черная, подсвеченная изнутри беззвучными молниями, она жила, она дышала, с каждым вздохом приближаясь к Н. Она начиналась от земли и поднималась в неоглядную вышину. Там стена уже ломалась, заваливаясь вперед, конструкция рушилась, оседая и распыляясь в бесформенные космы, которые летели вниз, к земле.

Следующую молнию, поразившую храм, Н разглядел. Она была неторопливой и толстой. Ей было трудно отвернуть, не попасть в Н, но в последний момент она это смогла. Она впечаталась в листы меди, уложенные на противоположном скате крыши, и опять храм, наполненный ею, потерял свою сущность, на миг стал плазмой, и опять этот миг Н парил в невесомости. Ни грохота молнии, раздирающей пространство, ни удара в тело храма Н не услышал. Но он почувствовал их своим телом, каждой клеточкой. Звук раздавил их, потом наполнил собой, потом исчез, оставив после себя разнобой разрушенной гармонии. Значит, я еще и оглох, понял Н. И тут же забыл об этом, потому что следующая мысль была куда важней. Эта молния — предупреждение, понял Н. Я видел, как непросто ей было отвернуть. Значит, я не там, где должен быть…

Контуженое тело слушалось плохо, приходилось думать о каждом движении. Н тяжело встал и нетвердой походкой пошел через гребень крыши. Первые крупные капли ударили в пересохшие серые доски. Вдруг наступила тьма, но какая-то особенная: она не мешала видеть каждую шероховатость досок, каждое темное пятно от капель; даже шляпки гвоздей были столь отчетливы, словно Н видел их через лупу. Место удара молнии чернело дырой. Медь по краям дыры оплавилась, доски под нею пытались гореть. Пока это у них получалось плохо: молния прожгла их так быстро, что они не успели прогреться до необходимой температуры. Когда Н подошел к проему, ведущему внутрь, с неба вдруг упала вода. Это был не дождь, не струи — вода обрушилась плотной, тяжелой массой. Она навалилась на плечи Н; если бы вода не стекала, она раздавила бы его. Ступнями Н ощутил, как храм вздрогнул от удара — и уперся, готовый терпеливо переждать и эту напасть.

Н опять потерял представление о времени. Он неторопливо спускался вниз по скользким сходням, струи воды текли по стенам и колоннам, по трубам опалубки, падали, рассеиваясь, пока долетали до бесконечно далекого дна центрального нефа. Электрические разряды, очевидно, осколки сотрясавших храм молний, бродили между колонн, обвивали их плющом, гонялись друг за дружкой резвящимися детьми. Пол храма был залит водой. Она поднялась так высоко, что захлестывала за голенища сапог; оберегающие мрамор доски всплыли, ставить ноги между ними было непросто.

Н вышел на середину нефа. Что делать дальше? Куда идти? Мыслей не было; да если б он и мог думать — его мысли не было бы за что зацепиться. То, что происходило вокруг, не имело к нему отношения. Никакого. Он был отгорожен толстым стеклом. Настолько толстым, что не чувствовал ничего. Это был крах. И урок. С чего вдруг я возомнил, что Бог будет для меня — именно для меня! — идти на грандиозные затраты, устраивать эдакое светопреставление? Послал бы какого-нибудь ангела, и тот нашептал бы на ухо директиву, обязательную для исполнения. Ведь не первый же раз…

В груди было пусто. Н даже не заметил, когда душа покинула его, но его это не удивило и не огорчило. Он еще успел подумать, что это неспроста, Очевидно, с меня сняли защиту, — такой была следующая мысль, — и душа улетела в безопасное место. Значит, и мне пора под крыло — к Марии…

Он повернулся к выходу, сделал шаг, втискивая ногу между досками, затем второй… Он еще успел осознать вспышку, озарившую храм (или она была в его мозгу?), но удара не почувствовал. Просто все исчезло.

Очнулся он на полу амвона. Буря ушла. В храме было сумеречно и тихо. Где-то еле слышно журчала вода, изредка тупо стучали падавшие с высоты крупные капли. Слух вернулся. И душа вернулась. Но не было тела. Вернее — Н не чувствовал его. Вот мозг он чувствовал, мозг был вполне материален, однако он существовал как бы сам по себе. Ничего, ничего, сказал себе Н, это достаточное доказательство, что я пока живой.

Только теперь он обратил внимание на какое-то движение над собой. Вгляделся — это был Искендер. Искендер как-то странно раскачивался, и в первый момент Н подумал, что он молится, но потом заметил, что руки Искендера упираются ему в бесчувственную грудь. Да ведь он массирует мне сердце, понял Н, мысленно улыбнулся — и сознание покинуло его.

Он очнулся опять от того же ощущения. Сердце то сдавливало, то отпускало. Вынужденное сопротивляться, оно неуклюже ворочалось. При этом оно захлебывалось кровью, пытаясь совладать с клапанами, вернуть им упругость и ритм. Н открыл глаза. В храме стало совсем светло. Храм был наполнен солнцем; тонкий пар плыл в его лучах, унося ввысь исчезающий запах озона.

Крышу придется укладывать заново…

— Ну и напугали же вы меня, шеф, — послышался голос Искендера. Он перестал массировать сердце, опустился с колен на задницу, но этого оказалось недостаточно — и он со вздохом облегчения улегся рядом с Н. — Я уж начал думать, что все, кранты…

Вот и обошлось без ухищрений Пенелопы. Форс-мажор. Потому и стены здесь такие: каково место — таковы и стены. Хотелось бы поглядеть, что уцелело от штукатурки. Впрочем, это ж не современные материалы — древний рецепт. Должна уцелеть…

— Я посплю несколько минут, — уже вялым голосом выговорил Искендер. — Сил совсем не осталось… А потом схожу за машиной. Или телегой…

Вода уже не журчала и капли не стучали. Где-то под теменем возникла точечная боль — и стала расползаться к лицу, вискам и затылку. Спазм проходит, сосуды раскрываются. Прости, Господь, но я Тебя так и не понял…

XVII

В этот день Н не вставал с постели даже по нужде. Не было сил — это само собой: все, чем был богат, ушло на возвращение к жизни. Впрочем, энергия — дело наживное: была бы емкость — натечет; куда больше его беспокоило нарушение координации. Даже простейшие действия не получались без контроля мысли. Чтобы приподнять руку, нужно было сосредотачиваться и понуждать конкретные мышцы. От попыток взять что-нибудь пальцами пока пришлось отказаться. Насиловать себя он не стал: во-первых, это противоречило его философии, а во-вторых, имело смысл подождать, пока хоть немного восстановятся силы. Тело умней нас; оно знает о себе даже то, чего мы не узнаем никогда; без наших подсказок и зачастую вопреки нашей помощи оно врачует себя, покуда есть чем, а самое главное — покуда душа на месте. Но как это непросто — жить, не противореча душе и не мешая телу!.. Банальность.

Уже на следующее утро Н обнаружил, что восстановился автоматизм некоторых движений. Тело как бы оттаивало. Не без труда, цепляясь за спинку кровати, Н смог сесть. С непривычки голова кружилась, поэтому Н снова лег и тут же уснул. Наверное, спал совсем недолго, но это было как раз то, чего ему недоставало: он проснулся с ощущением свежести. И потребностью думать, что в последнее время у него случалось редко. Он чувствовал, что должен что-то вспомнить — но что именно? Осторожные наскоки не помогли — чувство не превращалось в мысль. Ничего, спелое яблоко падает само, поддержал себя Н обычным утешением, и осчастливил Марию, согласившись, чтобы она накормила его салатом из помидоров, огурцов, поздних вишен, стручкового лука и базилика с сельдереем. У нее и борщ был готов, вся хата благоухала ароматами густого навара, но от борща Н отказался: сегодня это был бы перебор.

Ночью к нему пришел черный ангел. Впрочем, порядок действий был иной: ему приснилось, что он в храме, и бродит по центральному нефу в лунном свете. Храм уже закончен; алтарь поблескивает золотом окладов; колонны расписаны «под Васнецова»; узоры мраморного пола не прячут своих сакральных символов — все равно их некому прочесть. Где-то рядом — и спереди, и сзади, вокруг, — толпятся души. Н знает, что они здесь, но они не мешают ему бродить, расступаются, пропускают. Все-таки без них было бы лучше: они лишают Н свободы, хотя и не претендуют на нее. Ведь он здесь не случайно, а по воле своей души, которая ищет нечто потерянное. Или забытое. А толпа отвлекает, заставляет приноравливаться; оказываешься на уровне, куда ниже собственного. И вдруг обнаруживаешь, что твоя душа, спасаясь от этого прокрустова ложа, уже оставила тебя. И твой приход сюда лишается смысла…

Думать надо меньше.

Н присел на край солеи, поднял голову — и почему-то не удивился, что над ним чистое небо и полная луна, что ни крыши, ни куполов нет. И тишина такая, что слышно, как ворочается во сне ворон Карпыч, умнейшее создание, вор и бездельник. Выходит, его гнездо на капители так и не убрали. Кто же в таком случае подтирает каждое утро колонну и пол под гнездом?

Вот тогда он и почувствовал, что рядом кто-то есть. Повернул голову. Это был черный ангел. Он сидел, сложив ноги по-турецки, и смотрел невидяще куда-то в глубину храма. Сердце сразу узнало эту позу: вот так же сидел Диоген, когда пришел прощаться…

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал Н.

— Это не от меня зависит, — сказал черный ангел и повернул голову к Н. — Отзывают.

Все происходит нежданно. Сюжет завтрашнего дня написан на странице, которую ты пока не раскрыл. И выходит, что вся жизнь — это неосознанное ожидание момента, когда ты откроешь очередную страницу — а она пуста.

— Мне будет трудно без тебя…

— Нет, — сказал черный ангел. — Ведь ты был готов к этому с первого дня. Но ты не знал этого, и тебе был нужен кто-то рядом.

— Не просто кто-то, а родственная душа, — уточнил Н.

— Это твои фантазии. — Черный ангел опять смотрел куда-то мимо. Он уже сообщил информацию, ради которой появился, и мог уйти, но чувство Н удерживало его. — Ты смотрел в меня, как в зеркало. И это правильно — ведь у ангелов нет души.

Н подумал. Почему-то вспомнил Марию. Но мысль о ней он сразу прогнал: сработал инстинкт самосохранения.

— Значит, ты не будешь меня вспоминать?

— Ты все время забываешь, что я — голограмма, материализованная энергией информация, — терпеливо сказал черный ангел. — У меня была функция — и ресурс для ее исполнения. Ресурс иссяк. Сейчас я уйду из твоей жизни — и меня не станет.

— Нет. Ведь ты останешься в моей памяти. И в памяти всех, кто тебя видел…

— Это буду не я…

С того места, где сидел Н, изображение на фреске было неразличимо, а так захотелось подойти, даже подбежать, чтобы успеть поймать… На этом его мысль запнулась. Что я хочу там увидеть?.. — он и этого не знал. Было желание, такое сильное, что оно овладело им полностью. На какие-то мгновения он даже забыл о сидящем рядом черном ангеле, а когда спохватился и взглянул на него — рядом никого не было.

Н встал и прошел к фреске. Черный ангел был на месте. Но это был не он.

Зачем Ты покинул меня, Господи!..

Это был не вопрос — это был стон. Светлая полоса закончилась — он вступил в темную. В полосу потерь. Вокруг еще сохранялся свет, но свет уже потерял свою яркость, тускнел, гас. Мрак уже выползал из всех углов. Еще немного — и ты опять останешься совсем один…

Это было так ужасно, что Н мгновенно проснулся. Поискал рукой — Мария была рядом. Она была расслаблена и беспамятна, чтобы ребенка ничто не тревожило, чтобы природа лепила его в свободе и покое. Н положил руку ей на живот — и почувствовал биение маленького сердечка. Это было непросто, ведь его собственное сердце, потрясенное ужасом, все еще работало на пределе; вырванная из запасников кровь переполнила жилы; лежащая на животе ладонь вздулась и отзывалась сердцу ребенка солидарным тяжелым пульсом. Но Н ничто не могло помешать. Он слушал не ладонью, не кожей, — сфера его ладони сейчас была радаром, таким чутким, что если б он захотел узнать, о чем думает его сын, он ощутил бы его мысли так же легко и свободно, как свои.

— Не тревожься, — пробормотала сквозь сон Мария. — Ему хорошо. Спи.

Вот она — единственная реальность, единственная ценность, единственная истина. Кровь отхлынула и затихла в своих темных хранилищах так же вдруг, как покинула их; Н выдохнул из оцепеневших легких застоявшийся воздух; пульс упал до нормы и стал неслышен; и мысли, проклятые мысли, которых он так боялся, рассеялись сами по себе. Н оказался в пустоте и невесомости и даже не заметил, как погрузился в сон без сна. Умереть, уснуть…

Он проснулся поздно. За окнами был хмурый день. Собирался дождь. Н попытался вспомнить, какая вчера была погода — и не смог. Вот такой он был вчера…

Он встал легко; без труда оделся; вышел на крыльцо. Мария наблюдала за ним с тревогой, но не сказала ни слова. На склоне холма образовались свежие промоины — жухлая, полумертвая трава не смогла удержаться в потоках воды. Зато на уцелевшей почве тончайшим подмалевком проявилась темная зелень.

Чтобы не месить грязь, Н пошел не напрямик, как обычно, а к брусчатке; впрочем, оказалось, что опасался напрасно: земля держала ногу хорошо. Звонкости не стало, но это и все. Плоть земли пока не очнулась. Это сколько же еще нужно ее поливать, чтобы в каждой ее клеточке проснулась жизнь!..

Выйдя на брусчатку, Н взглянул на храм — и ничего не почувствовал. Правда, изгиб дороги, который так радовал прежде, что-то шевельнул в душе, но вряд ли это можно было назвать чувством; скорее, это было воспоминание о когда-то пережитом чувстве, значит — нечто вторичное. Информация, которая закрывает пустоту.

Мир скукоживался, терял тонкие структуры, стремясь к последней цели — первозданному хаосу. Вот уж не думал, что придется наблюдать, как превращаюсь в бездушную биомассу, с иронией подумал Н. Поглядели бы сейчас на меня коллеги! Впрочем, их так страшили мои размеры (объективно — ничем не выдающиеся), что они и сейчас во мне ничего бы не разглядели.

Мысль о прошлом всплыла — и пропала. Это было так далеко, так неинтересно… Подъем, испытанный при пробуждении, иссяк, ноги стали тяжелыми, идти по дороге стало скучно; даже звук шагов раздражал. Он бы пошел по обочине, но по этим обочинам никто никогда не ходил, тропинки там не было; весной мужики выкашивали первую траву на корм скоту, но потом засуха остановила ее рост, и только осот да чертополох, как ни в чем не бывало, тянулись к солнцу колючим частоколом. Была б энергия — мне бы все нравилось, я во всем бы находил гармонию и примитивную мудрость, думал Н; мне бы согревали сердце даже эти жухлые обочины. Но энергии нет, любить нечем, а тот уголек, что во мне еще теплится… Нет, нет! — этим я не поделюсь ни с кем. Оно во мне есть, но оно уже отдано. Вот так. Оно уже отдано — и только потому все еще живо…

Этот маленький эмоциональный всплеск дал силы его глазам, и он увидал не только то, что было под ногами, но и склон холма, и степь за ним, и подумал, в какую землю его положат. Это случилось впервые в жизни. О смерти он передумал много (не о своей; своя его не занимала; придет, когда надо); такая профессия: смерть была его соперником. Он-то боролся всерьез, а она играла с ним в поддавки. Очевидно, он ей нравился, потому что иногда она так держала свои карты, что он мог их подсмотреть. Не все, с краешку. Это продлевало борьбу и дарило те маленькие победы, из-за которых было столько шума вокруг него.

Так где же меня положат?..

За время, прожитое у Марии, он лишь однажды побывал в селе — когда пересекал его, направляясь к Матвею Исааковичу. Где здешний погост — не знал, не было в этом нужды. Может быть и видел его с крыши храма, но не обратил внимания. И сейчас не интересовался этим. Может быть, там хорошо, уютно: старые могилы едва угадываются под покровом травы, старые деревья оберегают покой земли от ветра и солнца… Нет, нет! — я хотел бы лежать где-то здесь: на этом холме, в этом месте. Ведь не зря же я шел сюда через полстраны! Лежать не в низине, пусть даже там земля мягчайшая, я столько раз это испытал; пусть там земля мягчайшая, и в ней должно быть так легко лежать и так легко раствориться. Нет! Я хотел бы лежать на этом холме, в этом месте. Я бы все время чувствовал этот простор, который так полюбил, и это чувство помогало бы мне не замечать тех мгновений, когда Марии не будет рядом со мной. На этом холме, в этом месте…

Он поднял голову — и обнаружил, что стоит перед храмом. Опять что-то сваривали на главном куполе; надо бы и самому глянуть — молнии не щадили купол. Стены синагоги подросли на два-три ряда кирпичей. Дагестанцы сидели на корточках, курили и смотрели, как маленький старый экскаватор роет траншею под фундамент. Их старшой производит впечатление толкового мужика; надеюсь, он уже распорядился, чтобы завезли бутовый камень…

В храме на первый взгляд все было как обычно, только доски не устилали пол; собирая после потопа, их сложили штабелями возле колонн центрального нефа. Н подошел к ближайшей колонне, потрогал штукатурку. Она была еще сырой, но нигде не размылась и не вспучилась. Спасибо, подумал он о слепом Строителе; спасибо, что оставил мне этот рецепт.

И еще одна мысль впервые посетила его: надо бы вернуть всю документацию на место, в схрон. Еще в самом начале, чтобы не лазить каждый раз в подпол, он перенес планшеты с чертежами храма в хату. Теперь в них не было нужды: все, что могло понадобиться в ближайшее время, он давно скопировал; то, что понадобится потом… Дай Бог дожить. Как же так получилось, что до сих пор я ни разу не подумал о том Строителе, который появится здесь после меня? — удивился Н. А ведь именно так должно быть. Этот храм будут строить и восстанавливать вечно. Всегда. По одному и тому же плану. Гениальное невозможно улучшить, потому что в нем истина. Истина природы. Можно придумать нечто иное, тоже гениальное, но оно не будет ни лучше, ни больше, потому что все гениальное равно природе, а в природе все равно. Хорошо, что я вспомнил о своем долге, о такой очевидной вещи, подумал Н. Если бы здесь был черный ангел, я бы решил, что эту мысль мне нашептал он. А так выходит, что я сам. Вот мой сегодняшний уровень, констатировал Н, я ставлю себе плюс за мысль, которую прежде осознал бы автоматически. Впрочем, прежде пространство вокруг меня контролировала моя интуиция. Ведь и тогда я понимал не так уж и много, признал Н, но меня выручала интуиция, которую я умел слышать и которой верил. Куда она делась? Господь перекрыл мне этот канал, как перекрывают кислород. Впрочем, вряд ли Он действует так грубо. Очевидно, все проще: я стал Ему скучен — и Он отвернулся от меня.

Перед фреской с черным ангелом стоял незнакомец. Судя по одежде — монах. Всматриваясь в какую-то деталь, он приблизил свое лицо почти вплотную к фреске, да еще и подсвечивал себе зажигалкой. Может быть, он специалист в этом деле, и пытается постичь нюансы?..

В общем-то, в появлении монаха не было ничего необычного, церковники сюда наведывались часто; даже митрополит приезжал. Как он выразился — искал взаимопонимание. На самом деле — это была всего лишь попытка исправить предшествующую ошибку. Его чиновники сделали рейдерский наезд — с адвокатами, с бумагами еще дониколаевских времен, с постановлением суда. Из бумаг следовало, что и храм, и все, что в нем находится, принадлежит их парафии. Н смотреть бумаги не стал, по первым же фразам понял суть дела, отрицательно качнул головой, накинул на плечо брезентовый ремень самодельного ящика с инструментами, повернулся и ушел. «Вам не удастся от нас отмахнуться! — кричал ему вслед адвокат. — В следующий раз мы явимся с судебными исполнителями.» Следующего раза у них не получилось: Матвей Исаакович разобрался с ними быстро. Да и бумаги экспертиза признала новоделом. Митрополит прибыл погодя, и с порога заявил, что хотел бы договориться полюбовно. У него был тяжелый неподвижный взгляд, и тело так забито шлаками, что казалось вытесанным из камня. От него даже холодом веяло. Уж наверное он немало поразрушил за свою жизнь, но этот храм был в стороне от его судьбы. Н только раз — в первый момент — взглянул ему в глаза, понял, что ради самосохранения этого не надо делать, впрочем — как и слушать, и стоял, разглядывая замысловатый срез соснового сука на доске у себя под ногами. Уже через минуту-другую митрополит знал, что приехал напрасно, но его характер был сильней его интуиции. Он выложил все, что готовился сказать. В конце своей речи он нервничал и сбивался, потому что в нем возникло — и все росло, росло некое чувство, которое он из самосохранения упорно не хотел переводить в слова. Если б он верил в Бога, он бы признал, что перед ним — как утверждала молва — Избранник; но цинизм, привитый ему в детстве, устоял перед логикой наук, которые он перемалывал всю свою молодость. Когда он перестал говорить, Н даже не взглянул на него. И потому не видел, что митрополит еще несколько минут стоял недвижимо. Его сковал непонятный ступор, и он должен был подождать, пока это пройдет. Он следил, как Н неторопливо поднимается по дощатым трапам куда-то в верхние ярусы строительных лесов. Что митрополит при этом думал — сказать невозможно; свои мысли он не выдал ни жестом, ни взглядом. Такой человек. Непрерывная борьба, которую он вел, сколько себя помнил, сделала его таким. На внутреннее устройство храма он так и не взглянул, и как обратили внимание работавшие поблизости мужики, ни разу не перекрестился. В нем не было автоматизма этого ритуала; очевидно, он крестился осознанно.

Как уже было сказано, здесь появлялись и обычные священники. Двоих Н помнил, хотя они и не подходили к нему. Их глаза были задавлены усталостью от душевных сомнений, в храме они надеялись обрести утраченный контакт с Богом. Молясь, они медитировали часами, но вряд ли из этого что-то получилось: как видел Н, их спины не становились легче. Н одолел искушение подойти к ним, хотя после и жалел об этом. Даже если б он мог говорить — что б он им сказал? — что одиночество не вне нас, что это болезнь души? что это тень смерти, вывести из которой на свет может только любовь?.. Остальные Христовы приспешники были обычными прохиндеями. Они хотели денег. Они шли прямо к Н, их немудреные спектакли имели единственную цель: разжалобить. Н старался быть деликатным, показывал, что денег у него нет, и это была правда. В самом деле: откуда им было взяться? Если не изменяет память, с тех пор, как он побирался на тротуарах с кормилицей свирелью, он не держал в руках ни одного рубля.

Н подошел к монаху, и только тогда понял, что именно тот разглядывает. Скрижаль. Вода смыла наложенный им еще весной тончайший слой штукатурки, и линза глазури отзывалась огоньку зажигалки мягким опаловым сиянием. Вот тебе урок, сказал себе Н; разве за эти месяцы память не напоминала тебе несколько раз, что нужно заменить временное покрытие постоянным? Но тебе все было недосуг, и заноза была нетребовательной: ты о ней вспоминал лишь в те моменты, когда взгляд на миг задерживался на едва различимом пятне в том месте фрески, где прежде была намалевана скрижаль. Ты изменил своему правилу — и не вынул занозу сразу. Все откладывал: вот настанет черед реставрировать фреску — тогда… Если бы заменил покрытие сразу, когда узнал древний рецепт, сейчас бы не было повода для сожалений. Единственное оправдание: в те дни я еще не созрел до простой мысли, что когда-то здесь появится следующий Строитель…

Монах повернулся к Н. На первый взгляд он был совсем молод, не старше двадцати; кожа лица была свежей и тонкой; сквозь нее, на зависть барышням, просвечивал румянец. Но глаза… эти глаза знали какую-то страсть, неведомую юности. Значит, ему может быть и двадцать пять, и все тридцать. Есть такие лица; это о них сказано: маленькая собачка — до старости щенок.

— Я видел, куда завезли свежий цемент, а песок — вот он, — сказал монашек, показывая на размытую, все еще не просохшую груду песка под одной из колонн. Именно «монашек» — так о нем подумал Н. Даже если б ему были все пятьдесят — я иначе не мог бы о нем думать: уж больно мелок. — Если не возражаете, — продолжал монашек, — я сейчас сделаю раствор — я это умею, — и замажу скрижаль.

Вот так. Вот так, сказал себе Н, и покачал головой: нет.

— Понимаю, — сказал монашек, — нужен специальный рецепт?

Эта фраза не сразу дошла до Н. Он глядел на фреску, вернее — на то, что прежде было фреской. Черный ангел исчез, словно и не было его вовсе. Вода вымыла краску; не просто смыла — именно вымыла из самого тела фрески. Старцу с чашей досталось тоже, но контур его фигуры все-таки угадывался: эдакое тающее облако с разрывом в том месте, где прежде была черная чаша судьбы.

Н перевел взгляд на монашка, и в его глазах прочел ожидание. Ну да, ведь он о чем-то спросил… Н тут же вспомнил вопрос, и едва не выдал своего восхищения быстротой, с которой монашек соображает. Такие мозги — редкость. Правда, у них не та мощность, чтобы копать в глубину, но находить разрывы в ткани и вязать порванные нити — им нет равных. Это мне нравилось у Феди, вспомнил Н хирурга-коротышку, но Федя был еще и человек; его сердца хватало на всех, с кем его сталкивала жизнь. С ним было легко и ясно. Он не играл, он — был. А этот молодой человек — игрок. Причем настолько уверенный в своем мастерстве, что сразу показывает свои карты. Как фокусник, который подтягивает повыше рукава: смотрите, я ничего не спрятал, — но даже это движение имеет смысл, потому что отвлекает внимание от главного процесса, который в этот момент и происходит.

Монашек терпеливо ждал. В его облике (уточним: и в лице, и в потенции тела) угадывалась почтительность и готовность к послушанию; и готовность согласиться со всем, что бы ни предложил Н. Это было непросто: сразу дать понять — вот я какой! — и в то же время смиренно признать: но куда мне до вас…

Так о чем же?.. Ах, да, — он спросил о специальном рецепте… Не бог весть какая тайна, причем при нынешнем уровне химического и спектрального анализа раскрыть ее по мизерному сколку фрески — работы на полчаса. И все же раскрывать этот рецепт не хотелось. Накат монашка был столь стремителен, что вызывал естественное желание противостоять. Н сразу не придумал, как бы поделикатней выйти из ситуации, и просто кивнул: да.

— Понимаю, — сказал монашек, — вы предпочитаете сделать это сами. Хорошо. Но пока вы соберетесь… ведь у вас столько дел… я все-таки замажу скрижаль. Прямо сейчас.

Он взглянул куда-то мимо Н — и только теперь Н обратил внимание на звук быстрых приближающихся шагов. Это был Искендер.

— Когда мне сказали, шеф, что вы уже здесь — я не поверил! — Он был искренне рад. Если бы прежде у них были другие, более близкие отношения, он бы сейчас обнял Н. — Дайте погляжу, каков вы сейчас. — Увиденное ему не понравилось. — Зря вы это придумали, шеф. Посидели бы еще пару дней на крылечке, Мария бы душу отвела. Мы тут пока без вас управляемся. Инерция. Ну конечно — если бы возникли принципиальные вопросы — я бы к вам сей минут прибежал!..

Только теперь он обратил внимание на монашка, скользнул по нему легким взглядом.

— Из каких палестин к нам прибыли, святой отец?

Это было сказано не без иронии. Искендера несло, он был в своей стихии, свобода стала светофильтром в его глазах: по сути, он не видел монашка, поскольку не думал о нем.

Монашек слегка поклонился. Он стоял так, чтобы закрывать спиной скрижаль. Из-за роста он не был уверен, хорошо ли у него получается, и это сковывало его фигуру; впрочем — едва заметно.

— Из Почаевской лавры, — сказал монашек. Он был само смирение. — Я только на эту Пасху принял постриг, и испросил благословения у владыки на паломничество в Святую землю.

— Где мы — и где Святая земля, — возразил Искендер. Ему было все равно, но был повод поразвлечься. — К тому же, как я наслышан, в наши дни ко гробу Господню летают самолетами. В пятницу полетел — в воскресенье вечером возвратился. Удобно — и не хлопотно.

— А я иду пешком, — мягко возразил монашек.

Только теперь Искендер поглядел на него внимательно: ему стало интересно.

— А ну — покажи подошвы.

Монашек приподнял рясу и показал. Ботинки были старые, дешевые; наклеенные резиновые подметки тоже пора было менять.

— Ну ты даешь!..