Филип К. Дик
«Бюро корректировки»
Утро выдалось ясным и погожим. Ласковые солнечные лучи заливали лужайки и садики, отражались от металлических крыш припаркованных автомашин.
Служащий шел быстрым шагом, то и дело заглядывая в бывшую при нем папку и нервно перелистывая страницы с инструкциями. Он остановился напротив малоэтажного дома, наскоро оштукатуренного и выкрашенного зеленой краской, подумал немного и в одно мгновение прошмыгнул в калитку на заднем дворе.
В конуре мирно спал пес, повернувшись задом ко всему окрест. Служащему был виден только его куцый хвост.
— Силы небесные! — воскликнул Служащий, досадливо хлопнув себя по бедрам, и громко постучал кончиком карандаша по своей папке. — Да просыпайся же!
Пес неторопливо выбрался наружу, щурясь на солнечный свет. Сперва показалась его морда, затем лапы.
— А, это ты, — зевнул он. — Что, уже пора?
— У нас важное дело, — Служащий ткнул указательным пальцем в лист бумаги, испещренный какими-то графами, вроде тех, что применяются при расчете дорожного трафика. — Они собираются откорректировать Сектор Т137 этим утром. Начало операции — ровно в девять. — Он посмотрел на часы. — Трехчасовое прерывание. В полдень все должно быть готово.
— Т137? Ух ты. Это ж совсем рядом.
Тонкие губы Служащего искривились в снисходительной усмешке.
— А то. Ты необычайно проницателен, о мой тёмношерстный друг. Вероятно, ты догадываешься, зачем я здесь объявился.
— У нас перекрывание с Т137.
— Точно. Затронуты существенные фрагменты этого Сектора. Мы должны отъюстировать все как полагается, прежде чем они приступят к окончательной корректировке. — Служащий мотнул головой в сторону зеленого дома. — Ты возьмешь на себя этого мужика. Он работает в компании, чей офис расположен как раз в Секторе Т137. Очень важно, чтобы он явился на работу до девяти часов.
Пес осмотрел указанный дом. Занавески были раздвинуты. На кухне горел свет. Там вокруг стола сидели какие-то смутно очерченные фигуры. Мужчина и женщина, вероятно. Они пили кофе.
— Это они, — пробормотал пес. — Ты сказал — нам нужен мужчина? Он ведь не пострадает?
— Да нет, конечно. Но он должен оказаться в офисе раньше обычного. Он никогда не уходит туда раньше девяти. А в этот день надо сделать так, чтобы он попал на работу в половине девятого. Он должен очутиться в пределах Сектора Т137 до того, как они начнут процесс корректировки, иначе возникнет неустранимое расхождение, а это значит, что корректировку придется проводить заново.
Пес вздохнул.
— Мне придется залаять.
— Именно. — Служащий еще раз сверился с инструкцией. — Ровно в 8.15. Понял? Восемь часов пятнадцать минут утра. Не позже.
— И что за... сценарий будет разыгран в 8.15?
Служащий надолго умолк, уткнувшись в свой справочник и скользя взглядом по строчкам кода.
— Это будет... ага, Друг в Машине. Как раз проедет мимо и подумает, что мог бы подбросить его на работу этим утром. — Он закрыл книгу и сложил руки на груди в жесте, выражавшем безграничное терпение. — И они доберутся до офиса почти на час раньше, чем обычно. Это вопрос жизни и смерти.
— Жизни и смерти, — проскрипел пес. Он снова забрался в конуру, наполовину высунув туловище наружу, и прикрыл глаза. — Жизни и смерти.
— Эй, проснись! Ты должен в точности придерживаться этого графика. Если ты пролаешь слишком рано или слишком поздно...
Пес рассеянно кивнул.
— Я знаю. Не беспокойся. Я все сделаю правильно. Как всегда.
Эд Флетчер добавил в свой кофе еще немного сливок, вздохнул и привалился к спинке кресла. Мягко шумела печь, источая теплые соблазнительные запахи. Желтый огонь мигнул и погас.
— Тебе еще ролл? — спросила Рут.
— С меня на сегодня хватит, — улыбнулся Эд, прихлебывая кофе. — Забери себе, если хочешь.
— Нет, мне пора на работу, — Рут встала с постели и облачилась в халат.
— Уже?
— Конечно. Счастливые часов не замечают, — она заглянула в ванную комнату, рассеянно взъерошила тонкими изящными пальчиками длинные темные волосы. — Когда ты работал на правительство, тебе приходилось вставать куда раньше.
— Зато ты и приходишь раньше, — возразил Эд, развернул свежий номер «Кроникл» и сосредоточился на спортивном разделе. — Ладно, всего тебе хорошего, милая. Берегись опечаток и двусмысленных приказов.
Дверь ванной комнаты закрылась за Рут. Она стянула халат и спешно бросилась переодеваться.
Эд снова зевнул и бросил взгляд на стоявшие возле мойки часы. Полно времени, нет еще даже восьми. Он снова отхлебнул кофе и потянулся. Ему непреодолимо захотелось подремать еще чуток. Не больше десяти минут — это он может себе позволить.
Рут выскочила из ванной комнаты в одной рубашке и скрылась в гардеробной.
— О Господи, я опаздываю.
Она в спешке натянула блузку и брюки, надела пиджак и обула маленькие белые туфельки. Потом подбежала к мужу и чмокнула его в щеку.
— Пока, солнышко. Вечером я забегу за покупками.
— Пока, — Эд, не отрывая глаз от газеты, потянулся к ней, обнял за шею и ласково потрепал по волосам. — У тебя отличные духи. Смотри не вскружи голову шефу.
Рут выбежала за дверь, ее каблуки простучали по лестнице. Потом он услышал, как этот звук удаляется в сторону калитки.
Она ушла.
Дом погрузился в тишину. Он остался в одиночестве.
Эд поднялся на ноги, отодвинул кресло, поплелся в ванную и повертел в руке бритву. 8.10. Он плеснул воду в лицо, намылил щеки бритвенным кремом и начал бриться. Лениво потянулся. Еще куча времени.
Служащий нервно кусал губы, поглядывая на карманные часы. Пот катился с него градом. Минутная стрелка ползла по циферблату. 8.14. Уже совсем скоро. Еще чуть-чуть.
— Внимание! — скомандовал Служащий. Он напрягся, его тщедушное тело обратилось в слух. — Десять секунд!
Прошло десять секунд.
— Время! — крикнул Служащий.
Ничего не произошло.
Служащий в панике повернулся, его глаза полезли на лоб. Из конуры высовывался кончик общипанного черного хвоста. Проклятая псина опять заснула.
— ВРЕМЯ! — завизжал Служащий, бешено колотя рукой по огузку собаки. — БОГА РАДИ...
Пес встряхнулся и вылетел из конуры.
Коди Макфейден
— О Боже, — сказал он, но тут же овладел собой, встал на задние лапы и, широко раскрыв пасть, разразился самозабвенным лаем.
Лик смерти
— Гав! Гав! Гав! Гав!
Потом он умолк и с мольбой воззрился на Служащего.
Брианне, моей Малышке Би
— Я приношу глубочайшие извинения. Я не понимаю, как...
Служащий, не слушая его, смотрел на часы. Его зубы мелко застучали от еле сдерживаемого ужаса. Стрелки часов показывали 8.16.
От автора
— Ты опоздал, — прошептал он. — Ты опоздал! Ты, блохастый драный паскудный старый кобель, завалил мне всю операцию!
Теперь уже пес затрясся мелкой дрожью и тревожно покосился на домик.
— Ты сказал, я опоздал? То есть надо было залаять в...
Огромное спасибо моим неизменным помощникам Лайзе и Хевису Доусонам за огромную поддержку, советы и содействие в презентации. Благодарю редакторов Дэниела Переза из «Бентам букс» и Ника Сейверса из издательства «Ходдер»; книга давалась мне нелегко, и они не позволили назвать ее законченной, пока она не сложилась по-настоящему. Хочу выразить свою признательность Чандлеру Кроуфорду за великолепную презентацию моей книги за рубежом. И наконец, отдельное спасибо моей семье и друзьям — за то, что меня терпели; не знаю, как другие писатели, но я могу быть совершенно невыносимым, когда работа не ладится.
— Ты пролаял слишком поздно. — Служащий медленно опустил крышку часов и убрал их на место. Он был бледен как смерть. — Ты опоздал. У нас не получилось разыграть Друга в Машине. Нет смысла гадать, что случится теперь. Я боюсь даже думать, что означает этот твой лай в 8.16.
— Ну, — сказал пес, — он все-таки может добраться туда вовремя.
Книга первая
— Не сможет! — завопил Служащий. — Не сможет, не сможет! Мы провалили всю операцию! Мы все сделали не так, как надо было!
Путешествие в пропасть
Эд смывал крем со щек, когда тишину разорвал собачий лай, эхом отразившийся от стен дома.
— Черт, — ругнулся Эд. — Перебудит весь дом.
Он промакнул лицо полотенцем и прислушался. Вдруг кто-то идет?
Глава 1
Мягкая, почти неощутимая вибрация...
Звонок в дверь.
Эд вышел из ванной комнаты.
Мне снится лик смерти. Постоянно меняющийся лик, который в тяжелую минуту обретают многие и который в конце концов доведется обрести каждому. Я всматриваюсь в него вновь и вновь. «Это твоя работа, тупица», — говорит мне голос во сне. И он прав. Я агент ФБР, и в мои обязанности входит поимка особо опасных преступников: детоубийц, маньяков, бессовестных и беспощадных мужчин (а иногда и женщин). Этим я занимаюсь в течение десяти с лишним лет, и хотя я не видела смерти во всех ее обличьях, я видела предостаточно.
Кто бы это мог быть? Неужели Рут что-то забыла? Он накинул белую рубашку, не застегивая, и открыл переднюю дверь.
Там стоял молодой человек, глядя на него с таким выражением лица, как если бы лицезреть Эда было величайшим счастьем в его жизни.
Смерти неведомы границы, она беспрепятственно проникает в человека, и его душа принимает ее облик. Сегодня ночью в этом облике, сменяя друг друга, словно вспышки света в тумане, передо мной предстали души моих близких: мужа, дочери, подруги. Мэт, Алекса, Энни. Все они мертвы, мертвы…
— Доброе утро, сэр! — возгласил он, снимая шляпу. — Простите, что беспокою вас в столь ранний час, но...
— Чего надо?
Я оказалась напротив зеркала, в котором не было отражения. Зеркало смеялось надо мной, гоготало и выло. Я ударила по нему кулаком. Зеркало разбилось вдребезги, и на моей щеке алой розой вспыхнула рана. Красивая рана, я это почувствовала.
— Я из Федеральной компании по страхованию жизни. Мне бы хотелось показать вам наши...
В зеркальных осколках возникло мое отражение, и снова — голос: «Осколки все еще отражают свет».
Эд толкнул дверь, и та стала закрываться.
Я открыла глаза и проснулась. Это так удивительно, из глубокого сна перенестись в состояние полного сознания! По крайней мере я больше не просыпаюсь от собственного крика, чего не скажешь о Бонни. Я осторожно повернулась на бок — и увидела, что она уже не спит и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
— Я не разбудила тебя, котенок?
— Ничего не хочу смотреть. Я спешу. Мне тоже пора на работу, между прочим.
Моя приемная доченька отрицательно покачала головой.
— Ваша жена сказала, что это единственное время дня, когда вас можно застать дома, — запротестовал молодой человек, ухитрившись просунуть свой чемоданчик в щель так, чтобы не дать двери закрыться. — Она особо настояла на том, чтобы я пришел так рано. Мы обычно не выходим на работу в этот час, но она попросила, чтобы я сделал ей одолжение. Вот, у меня все записано...
Эд тяжело вздохнул и впустил молодого человека.
Сейчас поздно, а это тот самый час, когда сон еще манит, не отпускает. И если мы захотим, он вновь поймает нас в свои сети. Я протянула к Бонни руки, и она прильнула ко мне. Я сжала малышку в объятиях, вдохнула сладкий запах ее волос, и на нас нахлынула темнота, заявив о своих правах шепотом морского прилива.
— Ладно, — сказал он, — покажите мне ваш полис, пока я одеваюсь.
Молодой человек с готовностью раскрыл чемоданчик. Там были бланки страховых полисов и иллюстрированных рекламных брошюр.
— Я хотел бы объяснить вам значение некоторых графиков, если позволите. Для вас и вашей семьи это очень важно, потому что...
Проснувшись, я чувствовала себя великолепно, действительно отдохнувшей. После сна во мне осталось ощущение чистоты, мягкого освобождения. Я была расслабленной, отстраненной и умиротворенной. Ничто меня не тревожило. И это казалось странным, поскольку тревога для меня сродни боли, которую иногда ощущают люди в ампутированной руке или ноге. Словно я внутри воздушного шара — или, быть может, в утробе матери. Мне было очень удобно, и некоторое время я плыла по течению, прислушиваясь к тому, что происходит у меня внутри. В это воскресное утро я почувствовала себя воскресшей по-настоящему.
Некоторое время Эд просидел в кресле, тупо разглядывая бесчисленные бланки, потом наконец подписался на страховку стоимостью десять тысяч долларов и выпроводил молодого человека. Закрыв дверь, он взглянул на часы. Почти 9.30!
Я поискала Бонни глазами, но увидела лишь смятые простыни. Насторожилась и тут услышала едва различимый топоток детских ножек. Когда у тебя десятилетняя дочка, может возникнуть ощущение, что ты живешь под одной крышей с феей. Есть в этом что-то магическое!
— Черт, черт, черт, — бормотал Эд. Он рисковал серьезно припоздниться на работу. В спешке допив остывший чай, он набросил на плечи плащ, потушил печь и выключил свет, свалил грязную посуду в раковину и выскочил на улицу.
Я потянулась, как кошка. Замечательный день! Кофе, пожалуй, единственное, чего мне не хватало для полного счастья. И только я подумала о нем, как донесся его неповторимый аромат.
По дороге к автобусной остановке Эд на все лады костерил про себя агента Федеральной компании по страхованию жизни. Какого черта юноша приперся именно тогда, когда ему уже вот-вот надо было выходить?
Я выскользнула из постели, отправилась на кухню, довольная тем, что на мне лишь старая футболка, то, что я называю «бабушкины панталоны», и смешные пушистые тапочки в виде слоников. Я была ужасно лохматая, но все это не имело значения, ведь на дворе воскресенье, и, кроме нас, девочек, дома никого нет.
Эд даже охнул от тоски. Все это не имело уже никакого значения. Важно было одно: он безнадежно опаздывает и будет в офисе в лучшем случае в десять. Странное ощущение пронизало его. Что-то — шестое чувство, если угодно — подсказывало ему, что он выбрал крайне неудачный день, чтобы опоздать на работу. Может случиться что-то очень плохое.
Бонни встретила меня посреди лестницы и протянула чашечку кофе.
Эх, если бы только проклятый агент не застал его дома.
— Спасибо тебе, котенок. — Я сделала маленький глоток. — Изумительно!
Эд преодолел два квартала, отделявших его офис от автобусной остановки, почти бегом. Большие часы в витрине ювелирного магазина Штейна показывали уже почти десять.
Его сердце отчаянно колотилось. Старый Дуглас задаст ему взбучку, это как пить дать. Он почти видел перед собой красноносую жирную физиономию и тычущий прямо в него толстый палец. Мисс Эванс тихо улыбнется в углу, согнувшись над пишущей машинкой. Джекки, мальчик на побегушках, примется мерзко хихикать. Эрл Хендрикс, Джо, Том, Мэри — темноглазая полногрудая красотка Мэри с длинными косами. Они будут подкалывать его до конца дня.
Мы тихо сидели за столом и смотрели друг на друга. Я потягивала кофе, а Бонни пила молоко. Было так уютно. Я улыбнулась.
О Господи, только не это!
— Правда, чудесное утро?
Он обогнул здание и остановился, пережидая сигнал светофора. На другой стороне улицы высился белый небоскреб — колонна из металла, цемента и стекла. Эд уже видел окна офиса. Может, ему удастся сослаться на то, что лифт испортился... и он якобы застрял между вторым и третьим этажами, ага.
Бонни кивнула и улыбнулась в ответ, вновь завладев моим сердцем.
Свет мигнул и переменился. Эд пересекал улицу один, никого больше не было на всем пешеходном переходе. Он ступил на обочину...
...и застыл в изумлении.
Немота моей малышки была не врожденной. Она потеряла дар речи после того, как убийца безжалостно зарезал ее маму, а затем привязал девочку к трупу, лицом к лицу. Их обнаружили только через три дня. С тех пор Бонни не проронила ни слова.
Солнце погасло.
Энни, ее мама, была самой лучшей и единственной моей подругой. Убийца пришел к ней, чтобы сделать больно мне.
Просто мигнуло на секунду — и выключилось.
Эд замер.
Иногда я понимала, что Энни убили из-за меня, но не сознавала до конца. Я обманывала себя, убеждала: этого не может быть. Правда казалась мне чем-то непостижимым, мрачным и сокрушительным. И если бы я тогда осмелилась посмотреть ей в глаза, она разбила бы мое сердце.
Серые вихревые облака закрыли небо, превратились в тяжелые бесформенные тучи — и вокруг не осталось ничего. Все заволок непроницаемо плотный туман. Потянуло холодом. Что это такое, черт побери?
Однажды, в шесть лет, я за что-то рассердилась на маму. Сейчас даже не вспомню за что. У меня был котенок, которого я называла Мистер Миттенс, и он пришел ко мне, словно почувствовал, что я расстроена. Приблизился, переполненный сочувствием и любовью, на которую бывают способны животные, — а я оттолкнула его ногой.
Он брел в сумраке почти наощупь, внимательно следя за тем, куда ставит ногу. Вокруг было очень тихо. Даже шумы уличного транспорта куда-то делись. Эд в панике озирался во все стороны, пытаясь понять, куда ему идти в этой крутящейся мгле.
Ему не было больно, совсем. Но с этих пор он перестал быть добродушным котенком. Теперь он всегда вздрагивал, когда кто-нибудь собирался его приласкать. И по сей день, как только я вспоминаю о Мистере Миттенсе, меня охватывает чувство вины. Не просто угрызения совести, а страх, благоговейный ужас, разрушающий душу. Я совершила злодеяние, причинив непоправимый вред невинному существу. Никогда и никому я не рассказывала о том, что сделала со своим котенком, это моя тайна, которая уйдет со мной в могилу, мой грех; и скорее я сгорю в аду, чем сознаюсь.
Не было ни людей, ни машин, ни солнца над головой.
Когда я думала об Энни, у меня возникало ощущение, будто я убила Мистера Миттенса. Долгое время мне было удобно не осознавать всей правды.
Не было ничего.
Из тумана проступил офисный центр. Он был весь какой-то серый. Эд поднял руку, коснулся бетонной стены...
После Энни у меня осталась Бонни. Она дана мне во искупление. Хотя все это не совсем так, ведь Бонни — замечательная, она просто чудо, солнышко! Немота, ее крики по ночам и тому подобное… Искупление предполагает страдания, но Бонни принесла мне и радость.
...и большая секция ее бесшумно провалилась внутрь в облаке пыли, а на том месте, где она находилась, остался только мелкий песок. Эд тупо заморгал.
Я смотрела на нее, и эти мысли одна за другой мелькали у меня в голове.
Его путь лежал между серых груд строительного мусора, и там, где он прикасался к стенам здания, они обрушивались и в мгновение ока превращались в прах.
— Давай еще немного побездельничаем, а затем прогуляемся по магазинам?
Пораженный, он повернул к ступенькам у входа, поднялся на несколько ступеней.
Ступени беззвучно рушились. Обувь проваливалась в пустоты.
Бонни на минуту задумалась. Она никогда не отвечает сразу. Ей нужно все хорошенько взвесить, прежде чем дать окончательный ответ. Я не знаю, врожденная ли это особенность или результат выпавшего на ее долю.
Он пошел прямо по барханам медленно движущегося песка. Те еще сохранили формы предметов обстановки, но распадались под тяжестью его ног.
Бонни кивнула и улыбнулась — значит, согласна.
Он повернул в коридор. Там было темно и пусто, только в конце промелькнул слабый свет, и над всем снова повисла пелена потустороннего мрака.
— Хочешь кушать?
Он осторожно заглянул в сигаретный киоск. Там сидел продавец, привалившись к кассовому аппарату, зажав во рту зубочистку, его лицо ничего не выражало и было таким же серым, как и все вокруг.
Все тело продавца тоже было совершенно серым.
Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать, тема еды была исключением. Бонни с радостью закивала, и я приготовила яичницу с беконом и поджарила тосты.
— Эй! — каркнул Эд. — Что тут стряслось?
Пока мы ели, я решила обсудить с ней предстоящую неделю:
— Помнишь, я тебе говорила, что возьму отпуск?
Продавец сигарет ничего не ответил. Эд тряхнул его. Его рука коснулась серого плеча продавца и, не встречая сопротивления, пронизала его тело насквозь.
Она кивнула.
— О Боже мой! — вырвалось у Эда.
— Для этого у меня есть масса причин, но об одной из них я особенно хочу с тобой поговорить… потому что… да нет, все будет хорошо, только… может оказаться трудновато… Трудновато для меня, я имею в виду.
Рука продавца отвалилась, упала на пол и разбилась на куски. Распалась в какие-то серые волокна... а потом в пыль.
Бонни наклонилась и стала смотреть на меня спокойным, но все-таки напряженным взглядом. Я отпила кофе.
Эд почувствовал, что сейчас потеряет сознание.
— Помогите! — заорал он не своим голосом.
— Я решила, что пришло время избавиться от некоторых вещей, от одежды Мэта, от его туалетных принадлежностей, от некоторых игрушек Алексы. Нет, нет, я говорю не о фотографиях или видеозаписях. Я ни в коем случае не хочу вычеркивать Мэта и Алексу из памяти. Просто… — я тщательно подыскивала слова, — просто… они здесь больше не живут.
Никто не ответил. Он оглянулся вокруг. Там было еще несколько неподвижных фигур: мужчина читает газету, две женщины ждут лифта.
Короткий исчерпывающий ответ, в котором прозвучало все: понимание и страх, любовь и надежда, — выстраданные слова, пронесенные через пустыню отчаяния.
Эд направился к мужчине и коснулся его рукой.
Я возглавляю отдел по борьбе с тяжкими преступлениями против личности. Я дока в своем деле, уж поверьте. В моей команде три человека, которых я отбирала сама, все они опытные профессионалы, настоящие слуги закона. Подобные слова, пожалуй, производят впечатление нескромных, но они чистая правда. Вряд ли кто-нибудь захочет оказаться на месте маньяка, за которым охотится моя команда.
Тело мужчины медленно рассыпалось в прах. От него осталась только горстка серой пыли.
То же самое случилось с двумя женщинами. Когда Эд дотронулся до них, те распались на куски, не издав при этом ни звука.
Год назад мы разыскивали человека по имени Джозеф Сэндс, приятного парня, по словам соседей, и любящего отца двоих детей. У него был только один недостаток — насквозь прогнившая душа. Казалось, его это нисколько не огорчало, чего нельзя сказать о девушках, которых он замучил и убил.
В серой полутьме Эд нашарил лестничные перила и стал спускаться. Лестница рушилась под ним. Он побежал, сея опустошение на своем пути. Его подошвы отпечатывались на бетоне. Когда он достиг второго этажа, вокруг него уже крутился целый вихрь пыли и песка.
Мы напали на его след, мы почти вычислили его… и тогда он перевернул мою жизнь. Однажды ночью он ворвался ко мне в дом и с помощью охотничьего ножа и веревки уничтожил мой мир. Он убил моего мужа Мэта прямо на моих глазах. Изнасиловал и изуродовал меня. А затем схватил мою дочь и, воспользовавшись ею как щитом, подставил под пулю, предназначенную для него. Но я не осталась в долгу. Я всадила в Сэндса всю обойму.
Он промчался по коридору.
Новые пылевые облака. Как и прежде, везде царила тишина. Его окружал непроглядный мрак.
В течение шести месяцев после этих событий я пыталась понять, что же делать: существовать дальше или пустить себе пулю в лоб. А потом убили Энни, и осталась Бонни… Сама жизнь помогла мне сделать выбор, и я вновь оказалась в ее крепких объятиях.
Он поднялся на третий этаж. Один раз его нога полностью провалилась сквозь ступеньку. Его сердце остановилось на миг. Он с трудом удержал равновесие над ощерившейся бездной цвета небытия.
В большинстве своем люди даже не представляют себе, что порой смерть может быть предпочтительнее жизни. Но жизнь — сильная штука. Любыми путями она старается вас удержать: бьется в вашем сердце, освещает солнцем ваше лицо, вселяет уверенность… Она не отпускает.
Затем он продолжил восхождение.
Через какое-то время он достиг своего офиса.
Я едва ощущала ее объятия. Слабые, как прикосновения тончайшей паутины, они становились все крепче и крепче, и постепенно паутина превратилась в прочную сеть, которая удержала меня от неминуемого падения в бездну небытия. Бездна начала исчезать, и в какой-то момент я почувствовала, что жива, что вновь хочу жить. Небытие наконец отступило, освободив место реальности.
ДУГЛАС И БЛЭЙК, АГЕНТСТВО НЕДВИЖИМОСТИ, гласила табличка на двери.
— Пора превратить этот дом в настоящий. Ты меня понимаешь?
Прихожая полнилась клубами пыли. Где-то снова мигнул далекий тусклый свет.
Он потянул за дверную ручку. Та осталась в его руке.
Бонни кивнула. Она все прекрасно поняла.
Он уронил ее. Ручка рассыпалась в прах.
— И еще одна новость. Думаю, тебе понравится, — сказала я, улыбнувшись. — Тетя Келли взяла несколько отгулов и скоро приедет, чтобы нам помочь.
Он коснулся двери, и пальцы прошли насквозь.
Матовое стекло расступилось перед ним, растрескиваясь на осколки.
Лицо Бонни осветилось неподдельной радостью.
Он не стал открывать дверь, но прошел через нее внутрь.
— Элайна тоже собиралась нас навестить.
Мисс Эванс сидела за пишущей машинкой, ее пальцы замерли на клавишах. Она была недвижима. Волосы, кожа и костюм секретарши приобрели темно-серый оттенок.
Глаза Бонни засияли от счастья, и она ослепительно улыбнулась.
Эд дотронулся до нее. Его пальцы проткнули плечо и нащупали какие-то серые хлопья, слежавшиеся внутри. Он с омерзением отдернул руку. Мисс Эванс не пошевельнулась.
Он вышел на середину комнаты и что было сил пнул стол. Стол провалился внутрь себя и распался в мелкую, вертящуюся вихрями, пыль. За ним оказался Эрл Хендрикс. Держа в руке чашку, Эрл склонился к бутыли с охлажденной водой, чтобы превратиться в серую неподвижную статую. Ничто не шевелилось. Не было никаких звуков, никаких признаков жизни. Весь офис был царством серой пыли, лишенным всякой жизни и любого движения.
— Рада видеть тебя счастливой! — улыбнулась я в ответ.
Потом Эд снова обнаружил себя в коридоре. Он непонимающе затряс головой.
Бонни кивнула, и мы продолжили завтракать.
Что все это значит? Он наверняка сошел с ума. Он бредит, он безумен, он...
Раздался какой-то звук.
Пребывая в задумчивой рассеянности, я едва заметила, что, склонив головку, девочка наблюдает за мной полными легкого недоумения глазами.
Эд мигом развернулся к источнику звука, вглядываясь в серый туман. Оттуда быстро приближалось какое-то существо.
— Хочешь знать, зачем они приезжают?
Человек в белом. За ним еще какие-то люди. В белых рабочих халатах. Тащат за собой какое-то мудреное оборудование.
— Сюда! — пискнул Эд.
Она кивнула.
Люди в белых халатах остановились. Их рты широко раскрылись, а глаза полезли из орбит от крайнего удивления.
— Просто… — я вздохнула, — просто сама я не смогу этого сделать!
— Глянь!
— Что-то не так!
Еще один короткий ответ.
— Один до сих пор остался неизмененным.
Я уже все решила, решила жить дальше. Однако я немного боюсь. Я столько времени провела в подавленном состоянии, что меня очень настораживает мой новый порыв. Я хочу, чтобы рядом были друзья, чтобы они поддержали меня, если вдруг я начну колебаться.
— Деэнергетизируйте его.
— Нет, мы не можем запускать аппарат, пока...
Бонни встала и подошла ко мне. Столько нежности было в этой малышке, столько доброты. В снах я видела лик смерти; сейчас передо мной, несомненно, сиял лик любви. Бонни приблизилась и ласково провела пальчиком по шраму, который обезображивал левую сторону моего лица. Осколки… Я — зеркало.
Люди в халатах стремительно приближались к нему. Один из них нес что-то вроде мощного пылесоса, снабженного сопловидной насадкой. Движущаяся часть устройства зашевелилась и повернулась к Эду.
Слышался чей-то лихорадочный шепот. Кто-то зачитывал инструкции.
Мое сердце бешено забилось.
Эд вышел из ступора. Ужас вполз в его кости. Что-то сейчас произойдет. Что-то страшное и непоправимое. Он должен бежать. Предупредить тех, кто остался цел.
— Я тоже люблю тебя, моя хорошая.
Скрыться.
Мы крепко обнялись, вложив в объятия миллион невысказанных слов, и вернулись к завтраку. Поев, я испустила удовлетворенный вздох. И вдруг Бонни рыгнула, очень громко. От неожиданности мы обе затихли — а затем расхохотались от души. Мы хохотали до слез. Смех постепенно затихал, превращался в хихиканье, и умолк совсем, оставив на наших лицах счастливые улыбки.
Он развернулся и бросился вниз по лестнице. Ступени распадались под ним. Он пролетел по воздуху почти полэтажа, беспомощно размахивая руками посреди серых пылевых вихрей. Он приземлился на ноги и кинулся дальше по коридору в вестибюль.
— Хочешь посмотреть мультики, котенок?
Там по-прежнему клубились облака серой пыли. Он пронесся через них вслепую и уткнулся в дверь. За ним в тумане маячили белые фигуры. Они тащили за собой странное оборудование и перекрикивались друг с другом.
Все ближе и ближе.
И Бонни засияла от радости, словно солнце взошло над поляной из роз. А я вдруг поняла, что это лучший день, который был у меня в этом году. Самый, самый лучший.
Эд выбежал из здания и сломя голову, не разбирая дороги, устремился прочь.
Позади шатался и оплывал, теряя всякие очертания, офисный центр. Вот он накренился и стал оползать в потоках пыли.
Глава 2
Он добежал до угла улицы. Люди в халатах настигали. Перед ним вились серые вихри. Он побежал прямо через проезжую часть. Их руки уже тянулись к нему. Он достиг противоположной обочины...
Включилось солнце. Теплый желтый свет залил улицу. Задвигались автомобили. Загорелись огни светофоров. Со всех сторон, насколько хватало глаз, надвинулась толпа мужчин и женщин в легких весенних костюмах. Он увидел спешивших по магазинам покупателей, одетого в синюю форму регулировщика на перекрестке, уличных зазывал с рекламными брошюрками. Магазины. Окна. Дорожные знаки. Машины, проносящиеся мимо него и уходящие вдаль по улице.
Мы с Бонни отправились в «Галерею», крупнейший торговый центр в Глендейле. Превосходное продолжение самого лучшего дня. Зашли в музыкальный магазинчик «Сэм Гуди». Я присмотрела себе сборник «Хиты восьмидесятых», а Бонни — последний альбом молодой певицы Джуэл. Музыкальные пристрастия моей приемной доченьки вполне соответствовали ее мироощущению: задумчивые красивые мелодии, не то чтобы грустные, но и не слишком веселые. Конечно, я надеялась, что однажды дочурка попросит меня купить диск с зажигательными ритмами, но тогда я не задумывалась об этом. Бонни счастлива; есть ли что важнее?
А над всем этим — безоблачная лазурь небес и яркое солнце.
Эд остановился, тщетно пытаясь вдохнуть полной грудью. Он повернулся и осмотрел преодоленный во мраке путь.
Мы накупили гигантских кренделей, посыпанных солью, и, усевшись на лавочке, стали их есть и рассматривать прохожих. Мимо прошла парочка влюбленных подростков, ничего не замечавших вокруг. Девчонка лет пятнадцати — невзрачная брюнетка с небольшой грудью и массивной попой. Одета в короткую майку и джинсы с заниженной талией. Парнишка того же возраста, трогательный в своем волнении, высокий, худющий, неуклюжий, в смешных очках с толстыми стеклами, весь в прыщах, волосы до плеч. Он держал руку в заднем кармане ее джинсов, а она обнимала его за талию. Они были юные, глупые, совершенно нескладные и абсолютно счастливые. «Вот чудики», — подумала я и невольно улыбнулась.
На другой стороне улицы высился офисный центр. Такой же, как всегда. Бетон, стекло и сталь. Сооружен по особому проекту, чтобы быть непохожим на другие.
Я заметила солидного мужчину, который таращился на красотку лет двадцати пяти. Энергичная и непринужденная, она напоминала дикую кобылку. Ее прекрасные, черные как смоль волосы ниспадали до самой талии. Загорелая кожа была безупречна. Дерзкая жизнерадостная улыбка и вздернутый носик излучали уверенность и чувственность — скорее неосознанную, нежели наигранную. Девушка прошла мимо мужчины, не обратив на него ни малейшего внимания, а он так и остался стоять, разинув рот. Обычное дело.
Он отступил на шаг и столкнулся с прохожим.
— Эй! — возмутился тот. — Смотри, куда прешь!
Неужели когда-то и я была такой? Неужели и я была красоткой, при виде которой мужчины теряли рассудок?
— Простите, — пробормотал Эд. Он отчаянно затряс головой, пытаясь собраться с мыслями. С той точки, где он стоял теперь, офисный центр выглядел в точности так же, как и всегда. Капитальная постройка, солидная, прочная, основательная. Здание господствовало над окружающей местностью.
Но все течет, все изменяется.
Но всего лишь минуту назад...
Я до сих пор ловлю на себе взгляды, не скрою; но далеко не страстные. Взгляды, отражающие широкий спектр эмоций — от любопытства до отвращения. Трудно кого-либо в этом винить. Сэндс постарался на славу, когда уродовал мое лицо.
Было ли это в действительности или не было? Он видел, как это здание рассыпалось в прах. Не только здание, впрочем, но и люди, пребывавшие внутри. Они стали серыми облачками пыли.
И он видел людей в белом. В белых халатах. Они выкрикивали распоряжения, надвигаясь на него со своими странными аппаратами.
Правая сторона совершенно не тронута. Обезображена левая. Шрам начинается от линии волос прямо посреди лба, спускается между бровей и почти под прямым углом уходит налево, туда, где должна быть левая бровь. Его неровный след тянется вдоль виска и, причудливо извиваясь по щеке, взмывает вверх к самому носу. На переносице он поворачивает обратно, рассекает левую ноздрю, спускается через подбородок на шею и заканчивается у самой ключицы.
Он сошел с ума.
Есть еще один шрам, прямой и ровный, соединяющий нижнее веко с уголком рта. Он появился позже остальных. Убийца Энни заставил меня его сделать. Дрожа от возбуждения, он с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как я режу себя, истекая кровью. Но это было последнее, что он почувствовал, прежде чем я вышибла ему мозги.
Не могло быть иного объяснения.
Эд медленно повернулся и пошел через улицу. Его разум пребывал в каком-то помрачении. Он двигался вслепую, бесцельно, растерянный и бессильный совладать с собой после пережитого ужаса.
Я назвала лишь те шрамы, которых не скрыть. А ниже, под воротом блузки, есть и другие: рубцы от ножа и следы от зажженной сигары.