И женщина — та, что сейчас со мной, — была по-своему, неброским образом необыкновенна. Она углядела во мне нечто достойное любви и взялась выманить это нечто из глубокого сокровенного места, куда оно ушло, чтобы уберечься от дальнейшего урона. Она была не столь наивна, чтобы полагать, будто может меня спасти; вместо этого она добилась, чтобы я захотел спасти себя сам.

Узнав, что беременна, Рэйчел была в шоке. Признаться, потрясение мы испытали оба, но нам уже тогда казалось, что тут кроется какая-то правомерная предопределенность, позволяющая нам вглядеться в свое будущее с некой спокойной уверенностью. Иногда казалось, что решимость завести ребенка словно внушена некой высшей силой, а нам остается лишь не отступаться и, как говорится, получать удовольствие от процесса. Хотя слово «удовольствие» Рэйчел наверняка пришлось бы не по нраву. В самом деле, кому, как не ей, доводилось сполна ощущать эту странную, непривычную тяжесть во всех движениях с того самого момента, как оказался положительным тест на беременность; кто, как не она, в беспокойстве наблюдала, как полнеет в непривычных для себя местах; кого, как не ее, я на исходе одной августовской ночи застал плачущей за кухонным столом от страха, печали и изнеможения; кто, как не она, вскидывалась теперь как часы ни свет ни заря; и кто, как не она, теперь сидела, бережно положив руку на живот и чутко, со страхом и радостным недоумением вслушиваясь в паузы между ударами своего сердца, словно слыша в эти моменты, как в ней постепенно растет комочек одушевленных клеток.

Особо сложными для Рэйчел были первые три месяца. Потом она нашла в себе новые запасы энергии, при первых шевелениях ребенка, как будто подтверждавших: то, что зреет внутри нее, уже не абстрактное будущее, а все четче осязаемое настоящее.

Я тихонько смотрел, как Рэйчел пилит ножиком стейк, прожаренный настолько символически, что, не будь он удерживаем вилкой, тут же сиганул бы к двери. Рядом с ним на тарелке лежали картошка, морковка и нарезанный кабачок.

— А ты чего не ешь? — спросила она, жуя.

— А ну, место! — скомандовал я своему стейку вместо ответа и бдительно прикрыл тарелку. — Ишь, скотина. — Слева Уолтер встревоженно повернул ко мне голову. — Это я не тебе, — сказал я ему, и он завилял хвостом.

Рэйчел, прожевав, указала пустой вилкой на меня.

— Это все из-за сегодняшнего звонка. Я права?

Я кивнул и, повозившись для вида с едой, рассказал ей историю Эллиота.

— Он в беде, — заключил я. — И любой, кто поможет ему против Эрла Ларусса, тоже в ней окажется.

— А ты знаком с этим самым Ларуссом?

— Нет. Знаю о нем только то, что рассказывал Эллиот.

— Что-нибудь плохое?

— Да не то чтобы… Вообще, что может быть плохого в человеке, прибравшем к рукам девяносто девять процентов богатства штата? Ну запугивание, ну подкуп, ну подозрительные сделки с недвижимостью, ну стычки с Агентством по защите окружающей среды по поводу загрязнения рек и земель — вполне обычная история. Брось камень в вашингтонское болото, и наверняка угодишь в кого-нибудь из подпевал Ларусса в Конгрессе. Что в принципе не ослабляет его боль от потери дочери.

В голове мелькнул образ Ирвинга Блайта, который я тут же прихлопнул, как комара.

— А Нортон уверен, что его клиент не убивал?

— Похоже, что так. В конце концов, он забрал дело у первоначального юриста, а затем еще и внес за парня залог — а Эллиот не из тех, кто рискует своими деньгами или репутацией без всяких на то оснований. Опять же, темнокожий с обвинением в убийстве богатой белой — он и среди простолюдинов не жилец: а ну как взбредет в чью-то башку, что можно путем расправы над ним примазаться к скорбящему золотому семейству? Так что своего клиента Эллиот или вытащит, или похоронит. Вот такие варианты.

— Когда суд?

— Скоро.

Я уже прошелся по репортажам о том убийстве в Интернете, и сразу стало ясно, что разбирательство изначально запущено в ускоренном режиме. Мариэн Ларусс нет в живых считаные месяцы, а на начало января уже назначен суд. Закон не любит, чтобы такие люди, как Эрл Ларусс, томились в ожидании.

Мы переглянулись через стол.

— Нам ведь и деньги не нужны, — заметила Рэйчел. — В смысле, не так чтобы очень.

— Я знаю.

— И ехать туда ты не желаешь.

— Это уж точно.

— Ну и?..

— Вот тебе и ну.

— Ешь давай, не выбрасывать же.

Я поел: а куда деваться. Даже вкус кое-какой ощутил.

Вкус пепла.



После ужина мы решили съездить в переехавшее на шоссе № 1 кафе-мороженое «Лен Либби», поглазеть на окрестности. С порцией фруктового пломбира я устроился снаружи. Раньше кафе располагалось на Сперуинк-роуд, по пути на Хиггинс-Бич; там гости могли свободно фотографировать местные красоты. Пару лет назад кафе передвинулось к федеральной магистрали; мороженое здесь было по-прежнему сносным, но приходилось поедать его, любуясь ревущей транспортом четырехполосной автострадой. Зато у прилавка выставили шоколадного лося в натуральную величину.

Подошла Рэйчел. Мы посидели молча. Позади нас заходило солнце, отчего наши тени впереди пролегали дорожками, подобно нашим же чаяниям и страхам за будущее.

— Читал сегодня газету? — спустя какое-то время поинтересовалась она.

— Не получилось.

Она пошарила в сумочке и, вынув скомканный лист «Пресс геральд», протянула мне.

— Возьми-ка, — сказала она. — Не знаю даже, зачем я это вырвала. Подумала, что тебе не мешает прочесть, хотя лучше бы, конечно, вообще ничего больше не читать и не слышать о нем. Меня лично от него тошнит.

Я развернул и стал читать.


«Томастон. По сообщению представителя Управления исправительных учреждений, преподобный Аарон Фолкнер останется до суда в тюрьме штата. Фолкнер, обвиняемый в преступном сговоре и убийстве, был месяц назад переведен в Томастонскую тюрьму из тюрьмы сверхстрогого режима, якобы после неудачной попытки самоубийства.
Фолкнер был арестован в Любеке вслед за тем, как его в мае обнаружил частный детектив Чарли Паркер из Скарборо. Тогда детективу было оказано вооруженное сопротивление, в ходе которого оказались убиты мужчина, именовавший себя Элиасом Паддом, и неизвестная женщина. Тест на ДНК показал, что убитый мужчина на самом деле являлся сыном Фолкнера Леонардом, а женщина была опознана как Мьюриэл Фолкнер, дочь задержанного проповедника.
Официально Фолкнеру было предъявлено обвинение в массовом убийстве арустукских баптистов — членов возглавляемой этим проповедником религиозной общины, которая в январе 1964 года неожиданно исчезла из своего поселения у озера Игл-Лейк. Кроме того, Фолкнеру вменяется убийство еще как минимум четырех человек, среди которых фигурирует видный промышленник Джек Мерсье.
Останки арустукских баптистов были обнаружены в апреле на берегу озера. Правоохранительные органы Миннесоты, Нью-Йорка и Массачусетса сейчас заняты расследованием нераскрытых пока убийств, к которым могут оказаться причастны Фолкнер и его семья, хотя за пределами штата Мэн обвинений против Фолкнера пока не выдвинуто.
По сообщениям из источников в Генпрокуратуре штата Мэн, делом Фолкнера занимаются также ФБР и Бюро контроля алкоголя, табачных изделий и огнестрельного оружия на предмет возможного обвинения проповедника в нарушении федеральных законов.
Адвокат Фолкнера Джеймс Граймс вчера заявил прессе, что его волнует состояние здоровья подзащитного и он думает обратиться в верховный суд штата с целью обжаловать решение окружного суда Вашингтона об отказе выпустить Фолкнера под залог. Сам проповедник все пункты обвинения категорически отрицает, настаивая на своей полной невиновности. По словам Фолкнера, его и без того почти сорок лет удерживала в заточении его собственная семья.
Тем временем привлеченный к расследованию консультант-энтомолог сообщил репортерам „Пресс геральд“ о скором окончании своей работы по систематизации пауков и иных насекомых, обнаруженных на объекте под Любеком, где Фолкнер проживал с двумя своими детьми. По словам сотрудника полиции штата, эту коллекцию насекомых долгие годы собирал выдававший себя за Элиаса Падда Леонард Фолкнер.
„Пока мы идентифицировали примерно двести разновидностей паукообразных и около пятидесяти видов других насекомых“, — сообщил доктор Мартин Ли Говард. Среди них, по его словам, есть очень редкие особи, в том числе и пока неизвестные его команде. „Один из них — какая-то на редкость гадкая разновидность пещерного паука, — поделился доктор Говард. — Здесь, в США, он точно не встречается“.
На вопрос, проглядывает ли в его работе некая схематика, доктор Говард ответил, что единственный пока признак, объединяющий исследованных арахнидов, это то, что они „одинаково отвратительные“. „Видите ли, — сказал ученый, — я много лет связан по работе со всякими жуками-пауками, но даже я вынужден констатировать, что никого из этих милейших ребят я бы не хотел обнаружить ночью у себя в постели“.
К этому доктор Говард добавил: „Больше всего здесь пауков-затворников. Их просто прорва. Причем, когда я говорю „прорва“, я ничуть не преувеличиваю. Кто бы ни собирал сию жуткую коллекцию, он испытывал к этой восьмилапой ядовитой породе явную симпатию, что, согласитесь, встречается нечасто. Симпатия — самое последнее, что нормальный человек может испытывать к пауку-затворнику“».


Я смял листок и бросил в урну. Возможность выхода преподобного под залог настораживала. После задержания Фолкнера прокуратура, минуя промежуточные инстанции, сразу же созвала расширенный совет присяжных — обычная практика в отношении дел, следствие по которым долгое время шло безрезультатно. На следующий же день после поимки Фолкнера в округе Вашингтон была созвана большая коллегия из двадцати трех человек и вынесено постановление о взятии преподобного под стражу по обвинению в убийстве, сговоре с целью убийства, а также в соучастии по всем остальным преступным деяниям. После этого штат ходатайствовал о так называемом «слушании Харниша», где решается вопрос о возможности выхода обвиняемого под залог. Прежде, когда в штате Мэн еще применялась смертная казнь, повинные в особо тяжких преступлениях под залог не выпускались. После отмены закона о казни Конституция была изменена, но тем, кто совершил особо тяжкие преступления в прошлом, в выходе под залог по-прежнему отказывалось в случае, если в отношении их имелись «неоспоримые доказательства и веские причины». И вот для того, чтобы такое доказательство и причина были установлены, штат и назначил «слушание Харниша», созываемое судьей при наличии аргументации обеих сторон.

И я, и Рэйчел — мы оба предъявили на слушании соответствующие свидетельства, равно как и старший дознаватель предъявил свидетельства по гибели фолкнеровской паствы и убийства (предположительно по указанию Фолкнера) четырех человек в Скарборо. Выступил и зампрокурора Бобби Эндрюс, заявивший, что Фолкнер, выйдя на свободу, может совершить побег, не говоря уже о потенциальной угрозе, которую он представляет для свидетелей. Защитник Джим Граймс как мог цеплялся к аргументам обвинителя и занимался этим на протяжении всех шести дней после задержания Фолкнера. В конце концов его фиглярство всем надоело, и судья в выходе обвиняемого под залог отказал. Но только и всего. Как было вскоре объявлено, прямых доказательств вины Фолкнера в совершенных преступлениях все же не хватило, и «слушание Харниша» поставило судебное решение под вопрос на основании «недостатка улик». Теперь Джим Граймс во всеуслышание трубил об апелляции, и это означало: он рассчитывает на то, что судья в верховном суде штата вынесет насчет Фолкнера уже иной вердикт и таки отпустит его под залог. Не хотелось и думать, что может произойти, если Фолкнер выйдет из тюрьмы на свободу.

— Вишь, как народ бесплатно пиарится — нам бы так, — пошутил я, но шутка вышла плоской. — Видно, никуда от преподобного не деться, пока его окончательно не упрячут. Хотя он и на том свете не уймется.

— Для тебя это, наверное, судьбоносный момент, — вздохнула Рэйчел.

Я как мог напустил на себя пафосный вид и, сжав ей кисть, сказал:

— Нет. Для меня моменты определяешь ты.

Она изобразила, как суются два пальца в рот, и улыбнулась, и от этой улыбки отшатнулась тень Фолкнера. Я снова потянулся и взял ее за руку, а Рэйчел, поднеся мои пальцы к губам, слизнула с их кончиков мороженое.

— А ну, — скомандовала она, и глаза ее блеснули неутоленностью иного рода, — едем-ка домой.



У дома нас ждал автомобиль. Через деревья я сразу узнал «линкольн» Ирвинга Блайта. Когда мы подъехали, он вышел навстречу; из открытой дверцы «линкольна» медом полилась в недвижный вечерний воздух классика на волне NPR. Рэйчел, коротко поздоровавшись, направилась в дом, где в спальне вскоре зажглись окна и опустились жалюзи. Ирвинг Блайт выбрал прямо-таки идеальный момент, чтобы вклиниться между мной и моей интимной жизнью.

— Чем могу посодействовать, мистер Блайт? — спросил я.

По тону он мог понять, что содействие его особе стоит в самом низу списка моих приоритетов.

Блайт стоял, сунув руки в карманы брюк, натянутых гораздо выше того, что осталось от солидного брюшка. От этого ноги у него казались излишне длинными по сравнению с туловищем. Рубашка с короткими рукавами была глубоко заправлена за эластичный пояс. С той поры как я согласился ознакомиться с обстоятельствами исчезновения дочери Ирвинга Блайта, мы с ним почти не общались. В основном я имел дело с его женой. Я проштудировал соответствующие полицейские протоколы, переговорил с теми, кто видел Кэсси перед исчезновением, воссоздал ее перемещения в те последние дни — но слишком уж много времени минуло для тех, кто ее помнил, так что ничего нового свидетели сообщить не могли. В некоторых случаях они вообще с трудом что-либо припоминали. В общем, полезных сведений я не добыл и от предложенной ежемесячной оплаты, равной той, которую так долго тянул из них Сандквист, отказался. Я прямо сказал Блайтам, что беру деньги лишь за потраченное время, не более того. Что касается Ирвинга Блайта, то он хоть и не проявлял открытой враждебности, но все равно оставлял ощущение, что терпит меня через силу и лучше бы я в расследование не лез. Как повлияли на наши отношения вчерашние события, я не знал. Вопрос о них, как оказалось, поднял сам Блайт.

— Вчера у нас дома… — начал он и осекся.

Я ждал.

— Жена считает, что я должен перед вами извиниться, — багровея лицом, выдавил он.

— А как считаете вы?

Ему оставалось лишь отчаянное прямодушие.

— Я… Мне хотелось верить Сандквисту и человеку, которого он привел. Я негодовал из-за того, что вы отняли надежду, которую они нам принесли.

— Это была ложная надежда, мистер Блайт.

— Но до этого, мистер Паркер, надежды у нас не было вообще.

Он вынул из карманов руки и нервно заскреб ладони, словно выискивая там источник своей боли, который можно выдернуть как занозу. Я заметил незажившие болячки, а также подобие шрамов на макушке, которую он в безысходном отчаянии терзал ногтями.

Пора была разрядить обстановку.

— У меня ощущение, что я вам не очень нравлюсь.

Правая пятерня у него, перестав скрести, распялилась, словно он рассчитывал выхватить свои чувства ко мне из воздуха и предъявить их на морщинистой, бугристой ладони, вместо того чтобы втискивать их в слова.

— Дело не в этом, — сказал он. — Я уверен, что в своем деле вы специалист. Но есть и другое, о чем я знаю из тех же газет. Я знаю, что вы справляетесь с трудными делами, выясняете судьбу людей, которых нет уже годами; еще дольше, чем моей Кэсси. Беда, мистер Паркер, в том, что те люди, когда вы их находите, обычно уже мертвы. — Последние слова вырвались у него будто по инерции, дрожащей скороговоркой. — Я же хочу, чтобы моя дочь вернулась живой.

— То есть, нанимая меня, вы как будто смиряетесь с тем, что она ушла навсегда?

— Что-то вроде этого.

Слова Ирвинга Блайта словно вскрыли мои раны, которые, как и его болячки, зажили лишь частично. Да, были люди, которых мне спасти не удалось, — это действительно так; были и другие, ушедшие еще раньше, задолго до того, как я приблизился к постижению их страшных судеб. Но со своим прошлым я примирился; помогло осознание того, что я, хоть и не сумел помочь отдельным людям, не спас даже собственную жену с ребенком, в конечном итоге все-таки не несу ответственности за случившееся с ними. Сьюзен и Дженнифер погубил не простой убийца, и если бы я даже сидел с ними неотлучно и неусыпно девяносто девять дней, он бы явился в сотый и, дождавшись, когда я ненадолго отвернусь, расправился бы с ними именно в тот момент. И вот теперь я смежил два мира — живых и мертвых, — в тот и в другой привнеся некую толику умиротворения. Это все, что я мог сделать как воздаяние. Но Ирвингу Блайту не судить моих неудач; во всяком случае пока.

Я открыл перед ним дверцу его машины.

— Уже смеркается, мистер Блайт. Простите, что не могу заверить вас в том, чего вы хотите. Скажу лишь одно: я буду и дальше задавать вопросы. Буду пытаться.

Он отрешенно кивнул и оглянулся на болото, но в машину не уселся. По водной глади разливался свет луны, и при виде задумчиво сияющих каналов в нем словно запустился процесс некоего конечного самоанализа.

— Я знаю, что она мертва, мистер Паркер, — произнес он тихо. — Знаю, что живой к нам не возвратится. Все, чего я хочу, это чтобы она упокоилась в каком-нибудь тихом месте, где ей будет хорошо. Я не верю в завершенность. Не верю, что для нас это когда-нибудь закончится. Я просто хочу ее похоронить, чтобы мы с женой могли приходить и класть ей в ноги цветы. Вы понимаете?

Я его чуть было не обнял, но Ирвинг Блайт был не из тех мужчин, с кем подобные жесты допустимы. Вместо этого я ответил со всей проникновенностью, на какую только был способен:

— Я понимаю, мистер Блайт. Ведите машину осторожно. Я буду на связи.

Он сел в машину и тронулся — и не оглядывался, пока не доехал до шоссе. Лишь тогда я различил в заднем зеркальце его глаза. В них была ненависть за слова, которые я каким-то образом вынудил его произнести; за признание, вытянутое из глубины его души.

К Рэйчел я вернулся не сразу, а какое-то время сидел на крыльце, глядя на редкие огоньки одиноких машин, пока лютующие комары не вынудили убраться. К этой поре Рэйчел уже уснула, и тем не менее она улыбнулась, когда я забрался к ней под бочок.

Вернее, к ним обоим.



Той ночью к дому Эллиота Нортона на окраине Грейс-Фоллз подъехал автомобиль. Эллиот услышал, как открывается дверца и по траве его дворика кто-то бежит. Он уже тянулся к пистолету на тумбочке, когда окно его спальни брызнуло градом осколков и комната заполнилась пламенем. Бензин вспыхнул у него на руках, на груди; занялись огнем волосы. Эллиот кое-как спустился по лестнице, через переднюю дверь выбежал на газон и покатился по влажной траве, сбивая пламя.

Под безучастной луной он лежал на спине и смотрел, как горит его дом.

И как раз в том часу, когда далеко на юге пожар уничтожал дом Эллиота Нортона, меня разбудили холостые обороты автомобиля на старой окружной дороге. Рядом со мной спала Рэйчел, и при вдохах у нее что-то тихонько, уютно потикивало. Как маленький метроном. Я осторожно выскользнул из-под одеяла и подошел к окну.

В лунном свете на мосту через топь стоял раритетный «кадиллак купе де виль». Даже издали на его черной поверхности различались вмятины и царапины; сорванный передний бампер выгнулся уродливой рукой, а по лобовому стеклу с угла шла густая паутина трещин. Мотор работал, но не было заметно дыма из выхлопной трубы, и хотя луна в ту ночь светила ярко, внутренность салона сквозь тонировку стекол не проглядывала.

Это авто мне помнилось. На нем ездил некто по имени Стритч — гнусный тип, бледно-синюшный, какой-то деформированный. Но Стритчу прошили грудину пулей, а машину его разломали.

И вот задняя дверца «кадиллака» открылась. Я ждал, что оттуда кто-то появится, и не дождался. Минуту-другую машина просто стояла, пока невидимая рука изнутри не захлопнула дверцу с гробовым стуком, огласившим, казалось, окрестные болота, и черный битый катафалк скрылся из виду, повернув куда-то на северо-запад, в сторону Оук-Хилла и шоссе № 1.

На кровати завозилась Рэйчел.

— Что это? — спросила она.

Я обернулся и увидел, как по комнате ползут тени, гонимые лунным светом. Вот они медленно наползли на Рэйчел, скрадывая ее белизну.

— Что? — повторила она.

Я снова был на кровати, только теперь сидел истуканом, сбив ногами одеяло. На груди у меня пульсировала теплом ладонь Рэйчел.

— Машина, — сказал я.

— Где?

— Да там. Уехала.

Я, как был голый, снова встал с постели и приблизился к окну. Отодвинул штору, но там ничего не было — лишь тихая дорога да серебристые нити на глади разлива.

— Там была машина, — повторил я напоследок.

А на стекле различались отпечатки пальцев, оставленные мною в ту минуту, когда взгляд был нацелен на автомобиль; теперь, отражаясь, они словно снаружи стремились ко мне.

— Ложись, — позвала Рэйчел.

Я прилег, обвил ее рукой, и она, приникнув ко мне, тихо заснула.

А я до самого утра чутко ее стерег.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Эллиот Нортон перезвонил мне наутро после пожара. У него были ожоги первой степени на лице и руках. Причем он сказал, что еще легко отделался. Огонь уничтожил три комнаты на втором этаже и оставил огромную дыру в крыше. Из местных подрядчиков за восстановление дома никто не взялся, пришлось подряжать для ремонта какую-то бригаду из Мартинеса, это в соседней Джорджии.

— С копами разговаривал? — спросил я.

— Да они здесь с самого утра. В подозреваемых недостатка нет, но если заведут дело, то мне лучше с юридической практикой завязывать и уходить в монастырь. Копы понимают, что все это как-то связано с делом Ларусса, — на этом мы с ними сошлись. Хорошо, что за это понимание мне еще не пришлось доплачивать.

— А кто именно под подозрением?

— Да есть тут пара-тройка козлов из местных, их пошерстят, но что толку. Вот если бы кто-нибудь что-то видел или слышал, да еще решился заявить об этом вслух… Многие нынче скажут: а на что ты рассчитывал с самого начала?

В разговоре возникла пауза. Чувствовалось, что Эллиот ждет от меня каких-то слов. В конце концов слова я произнес, обреченно ощущая: на этот раз мне не отвертеться.

— Что теперь думаешь делать?

— А что мне делать? Бросить паренька? Чарли, ведь он мой клиент. Я так поступить не могу. Не могу допустить, чтобы меня запугали, заставили отказаться от дела.

Он как будто сознательно давил на мою совесть. Мне это не нравилось, но у него, видно, просто не было иного выбора. Однако смутные чувства у меня вызывало не только откровенное злоупотребление нашей дружбой. Эллиот Нортон был очень хорошим юристом, хотя прежде я никогда не видел, чтобы из него, при его профессиональной хватке и прагматизме, вот так запросто изливалось масло человеческой доброты. А тут тебе и собственный дом, и чуть ли не сама жизнь в защиту молодца, которого он и не знает толком; что-то непохоже на того Эллиота Нортона, с которым я знаком. Понятно, что при всех моих сомнениях взять и отвернуться, не подставив другу плечо, будет непросто, но, по крайней мере, я могу задать ему в этой связи несколько откровенных вопросов.

— Эллиот, зачем ты этим занимаешься?

— Ты об адвокатской практике?

— Нет. Зачем взялся защищать парня?

Честно сказать, я ожидал тирады о том, что человеку свойственны высокие порывы, что вступиться за этого несчастного больше некому, а он, Эллиот, не в силах стоять и беспечно смотреть, как невиновного пристегивают к каталке и делают инъекцию, от которой останавливается сердце. Нет, этого я от него не услышал. А услышал я то, что меня порядком удивило. Быть может, сказывалась его усталость или же события прошлой ночи, но когда Эллиот заговорил, в голосе чувствовалась горечь, какой я раньше не слышал.

— Знаешь, в душе я эту дыру всегда ненавидел. Ненавидел это гнилое позерство, местечковую ментальность. Все эти серые личности вокруг меня — их никогда не тянуло стать королями бизнеса, политиками, судьями. Менять мир они не хотели. Хотели лишь сосать пиво да трахать баб, и тыщонки в месяц при работе на заправке им на это хватало. Они никогда ни к чему не стремились, не мечтали уехать. Но меня-то, черт возьми, такая судьба никогда не устраивала.

— И ты стал юристом.

— Да, стал: благородная профессия, как бы ты к ней ни относился.

— И перебрался в Нью-Йорк.

— Да, в Нью-Йорк. Но Нью-Йорк я возненавидел еще больше. И мне еще было что доказать. Было что осуществить.

— И теперь ты вступился за этого пацана: дескать, нате, вот вам всем. Так?

— В каком-то смысле так. Чарли, я нутром чую: этот парень не убивал Мариэн Ларусс. И пусть Атис не может похвастаться воспитанием, но он не насильник и не убийца. Я не способен вот так стоять и глазеть, как его казнят за преступление, которого он не совершал.

Я согласился с Эллиотом. В самом деле, не стоит пытать человека о его внутренних пристрастиях. В конце концов, меня и самого не раз обвиняли в идеализме.

— Позвоню тебе завтра, — сказал я. — Ты уж будь добр, не накликай за это время чего-нибудь еще.

Судя по облегченному вздоху, он усмотрел в моем ответе какой-то лучик света среди общей безнадеги.

— Спасибо. Ты просто бальзам на душу.

Повесив трубку, я увидел, что на меня, прислонившись к дверному косяку, задумчиво смотрит Рэйчел.

— Ну что, все же надумал ехать? — спросила она, слава богу, без укора.

— Не исключено, — пожал я в ответ плечами.

— У тебя перед ним будто какой-то обет верности.

— Да нет. И не именно перед ним.

Как бы оформить мои доводы словами? А ведь надо: и не только для Рэйчел, но и для себя самого.

— Понимаешь, когда я оказывался в беде или брался за непростые — а иной раз и более чем непростые — дела, всегда находились люди, которые решали действовать со мной заодно, — ты, Ангел с Луисом, еще кое-кто, — и от их вмешательства неприятель не выдерживал и погибал. Теперь же о помощи просят меня, и эту просьбу я не могу вот так взять и отклонить.

— Долг платежом красен?

— Вроде того. Но есть вещи, о которых в случае, если со мной что-нибудь произойдет, надо позаботиться в первую очередь.

— Это какие?

Я не ответил.

— Ты имеешь в виду меня. — Невидимые пальцы прочертили ей на лбу строптивые морщинки. — Мы уже об этом говорили.

— Нет, об этом говорил я. А ты меня как не слушала, так и не слушаешь. — Почувствовав, что повышаю голос, я сделал глубокий вдох. — Послушай, ты не должна носить с собой оружие и…

— А вот этого я точно выслушивать не буду! — вспылила Рэйчел и решительно двинулась по лестнице.

Слышно было, как наверху хлопнула дверь в ее кабинетик.



С сержантом скарборской уголовки Уолласом Макартуром мы встретились в кафетерии у почтамта. Во время событий, предшествовавших поимке Фолкнера, мы с этим парнем, помнится, слегка схлестнулись, но потом поладили и даже отобедали вместе в «Бэк бэй гриле». Тот обед обошелся мне в пару сотен (в том числе вино, на которое налегал Макартур), но возобновление союзничества того стоило.

Я заказал кофе и присоединился к сержанту в закутке на два места. Он в это время теребил руками еще теплую булочку с корицей, на которой глазурь расплавилась до консистенции масла. Вместо салфеток он запросто обтирал пальцы о каталог знакомств, приложение к еженедельнику «Каско-Бей». Судя по картинкам, составители каталога отдавали предпочтение ценительницам домашнего очага (все как одна в позах у каминов), путешественницам (в основном почему-то среди снегов) и любительницам экзотичных танцев. Похоже, для Макартура ни одна из этих кандидаток не годилась: деликатности в нем было как в терновом кусте, а спортивным он считал уже вставание с дивана. А если добавить сюда его зверский аппетит и холостяцкие привычки, то можно считать, что свои первые без пяти полсотни лет он прожил вполне благополучно, иными словами, не впадая в крайности вроде раздельного питания и подвижного образа жизни. Для Макартура нажимание перед теликом пульта разными пальцами — это и есть физзарядка.

— Ну что, кого-нибудь нашел? — полюбопытствовал я.

Макартур задумчиво отправил в рот кусок булочки.

— Нет, ну как так? — сказал он вместо ответа. — Столько женщин, и каждая трубит, что она привлекательная, симпатичная и легкая в общении. Ну вот я, допустим, холост. Хожу везде, разув глаза, но хоть бы раз мне попалась вот такая, как здесь написано. Так нет же: встречаю именно непривлекательных, несимпатичных и исключительно тяжелого поведения. Если уж они такие неотразимые симпатюльки-веселушки, зачем тогда каждую неделю выставляться в этом каталоге? Врут, поди, как сивые кобылы.

— Может, не ограничиваться обложкой, а полистать дальше? Скажем, следующий раздел.

— Ты об извращенках, что ли? — вскинул брови Макартур. — Да ну тебя. Я даже не всегда понимаю, на что они там намекают. — Воровато покосившись на соседние столики — не смотрит ли кто, — Макартур зашелестел страницами. Голос понизился до шепота: — Вот, глянь. Тут одна ищет «мужской заменитель для душа». Я не пойму, что это за фигня? Непонятно даже, чего бы она от меня хотела. Душ ей починить, что ли?

Я посмотрел на него, он на меня. Как человек, прослуживший два десятка лет в полиции, Макартур, пожалуй, был слегка склонен к буквализму.

— А?

— Да нет, ничего.

— Не-не, ты что-то хотел сказать.

— Да просто она тебе не пара, вот и все.

— Ну вот, а ты говоришь. Я даже не знаю, что хуже: понимать, что у них на уме, или не понимать. Бог мой, да мне и надо-то всего лишь нормальных, прямых отношений. Ну ведь где-то они должны существовать, разве нет?

В том, что где-то есть отношения исключительно прямые и нормальные, я сомневался, но понимал, что именно он имеет в виду. А имел он в виду то, что заменителем для душа служить не будет, никому и никогда.

— Последний раз, я слышал, ты помогал пережить горе вдове Эла Бакстона? — разрядил я обстановку.

Эл Бакстон служил в окружном суде, пока не подхватил какую-то странную дегенеративную болезнь, от которой стал выглядеть как мумия без бинтов. Когда он преставился, никто особо не горевал: в сравнении с ним даже чирей и тот смотрелся обаятельным.

— Да вот, оказалось, это ненадолго. И горевала она не сказать что крепко. Как-то даже обмолвилась, что раскрутила на секс его гримировщика. Тот, небось, еще и рук отмыть не успел, как она на него накинулась.

— Может, это в благодарность за хорошую работу. Да и Эл у него смотрелся куда лучше, чем при жизни. Глядишь, тоже поучаствовал.

Макартур было рассмеялся, но слезинки смеха, похоже, раздражали ему слизистую глаз. Я лишь сейчас заметил, какие они красные и распухшие, как будто он недавно плакал. Может, он и в самом деле берет всю эту галиматью близко к сердцу?

— Что с тобой? Вид у тебя такой, будто ты с похорон Санта-Клауса.

Макартур инстинктивно поднял руку к лицу, но, подумав, не стал прятать глаза.

— Да вот, «мейса» утром хватанул.

— Да ну! И кто?

— Джефф Векслер.

— Детектив, что ли? О-па. Что ты такое вытворил — предложил ему интимную встречу? Знаешь же, тот гей в коповской форме из группы «Village People» на самом деле не коп. Нельзя по нему судить обо всех.

На Макартура этот прикол не подействовал.

— Все б ты хохмил. Газом я сам брызнулся, потому что у нас в отделе правило: хочешь носить с собой баллон — будь добр, убедись, как он действует на тебя самого, чтобы потом не применять где не надо.

— Да ты что. И как, действует?

— Как хрен с горчицей. Так и хочется пойти сейчас и пшикнуть какому-нибудь гаду в харю — может, самому полегчает. Ой, блин, жже-от.

Вот те раз: «мейс», и жжет. Кто бы мог подумать.

— Кто-то мне говорил, ты теперь работаешь на Блайтов, — сменил тему Макартур. — Дело-то, можно сказать, дохлое.

— А они вот не сдаются, не то что копы.

— Зря ты так, Чарли.

Я примирительно поднял руку.

— Ко мне прошлым вечером приезжал Ирв Блайт. Я сказал им с женой, что след, по которому их все эти годы водили, был ложный. Далось мне это, понятно, непросто. Они страдают, Уоллас: шесть лет уже прошло, а они, что ни день, все изводятся. О них все забыли. Я знаю, копы здесь не виноваты. И что дело дохлое, тоже знаю. Просто для Блайтов оно так и не остыло.

— Ты думаешь, она мертва?

Судя по тону, вывод Макартур для себя уже сделал.

— Надеюсь, все же жива.

— Ну-ну, — усмехнулся он, — надежда умирает последней. Я и сам, можно сказать, так считаю.

— Я же сказал «надеюсь», а не «голову даю на отсечение».

Макартур показал мне палец.

— Ну так что, ты хотел меня лицезреть? А самого где-то черти носят, и я сам был вынужден купить себе булочку с корицей — знаешь, каких она денег стоит?

— Извини. Я тут думаю на недельку уехать. А Рэйчел не нравится, что я ее опекаю. И оружия у нее нет.

— Надо, чтобы кто-то к вам заглядывал, за ней присматривал?

— Всего-навсего до моего возвращения.

— Не вопрос.

— Спасибо тебе.

— Это ты из-за Фолкнера?

Я нехотя пожал плечами:

— Честно говоря, да.

— Так ведь его челядь вся сгинула, Паркер. Он теперь один как перст.

— Дай-то бог.

— Что-то заставляет тебя думать иначе?

Я покачал головой. Как бы и ничего, но была какая-то смутная тревога и мысль, что Фолкнер так или иначе не допустит полного вымирания своей породы.

— Дивлюсь я на тебя, Паркер: живешь как у Христа за пазухой. Прокуратура всем дала по рукам: никаких тебе взысканий за вмешательство в ход расследования; полный молчок насчет того, что ты со своим корешем уложил тех двоих в Любеке. Я понимаю, что они гниды конченые, но все же.

— Знаю, — оборвал я эту тему. — Ну так что, пришлешь кого-нибудь на догляд?

— Я же сказал, не вопрос. Надо будет, сам постараюсь наведываться. Ты как думаешь, она согласится на тревожную кнопку?

Я подумал. Дипломатических ухищрений на это понадобится, пожалуй, больше, чем в ООН.

— Может, и в самом деле. Вот только кто ее поставит?

— Есть у меня один парень. Позвони, когда с ней все обговоришь.

Я поблагодарил и поднялся, чтобы уйти. Но на третьем шаге он меня окликнул:

— Слышь, Чарли! А у нее подруг нет, каких-нибудь незамужних?

— Да есть, наверно, — ответил я растерянно и тут понял, что влип.

Насколько мое лицо поблекло, настолько у Макартура расцвело.

— Э, постой! Я тебе служба знакомств, что ли?

— Да брось. Тебе раз плюнуть.

Оставалось лишь махнуть рукой.

— Ладно, спрошу. Но ничего не обещаю.

И ушел, оставив Макартура с улыбкой на лице. И еще с глазурью, на нем же.



Остаток утра и часть дня я провозился с текущей корреспонденцией, направил счета двум клиентам, после чего еще раз прошелся по скудноватым материалам насчет Кэсси Блайт. Я уже успел составить разговор с ее бывшим бойфрендом, близкими друзьями, коллегами по работе, а также с рекрутинговой компанией в Бангоре, куда она ездила в день своего исчезновения. Машина Кэсси находилась в автосервисе, так что в Бангор она отправилась автобусом, выехав с автовокзала (угол Конгресс-стрит и Сен-Джона) примерно в восемь утра. По сообщениям полиции и результатам проведенного Сандквистом розыска, водитель автобуса вспомнил ее по фотографии и сказал, что они обменялась парой-тройкой фраз. В офисе рекрутинговой фирмы на площади Уэст-Маркет она пробыла с час, после чего, судя по всему, отправилась гулять и забрела в книжный магазин «Букмаркс». Кто-то из персонала припомнил, как она поинтересовалась, есть ли у них подписанные книги Стивена Кинга.

А потом Кэсси Блайт исчезла. Корешок ее обратного билета отсутствовал; как пассажирка она не значилась ни у какой другой транспортной компании — ни наземной, ни воздушной. Никто не пользовался ее кредиткой или телефонной картой. Список лиц, с которыми она контактировала, подходил к концу. След обрывался.

Ощущение было такое, что Кэсси Блайт мне не удастся найти ни живой, ни мертвой.



Черный «лексус» подкатил к дому в четвертом часу, когда я наверху сидел у компьютера, распечатывая сообщения об убийстве Мариэн Ларусс. В целом информацией те репортажи не изобиловали, кроме разве что одной газетной заметки, где указывалось, что защитой Атиса Джонса теперь будет заниматься Эллиот Нортон, принимающий дело от назначенного судом общественного адвоката, некоего Лэйрда Райна. Судя по всему, из рук в руки дело перешло без всякой возни и проволочек, что лишь свидетельствовало о быстром и на редкость добровольном самоустранении Райна как защитника. Сам Эллиот коротко сообщил журналисту, что, несмотря на профессионализм Райна, будет лучше, если у Джонса появится свой собственный адвокат, чем наспех, фактически со стороны назначенный общественный защитник. Райн от комментариев воздержался. Вырезка была двухнедельной давности. Как раз когда я ее распечатывал, и подъехал «лексус».

Вылезший из него пассажир имел на себе кроссовки и джинсы, и те и другие в сочных пятнах краски. В дополнение к ансамблю на нем была джинсовая рубаха, тоже пятнистая. В общем, вид у него был как у беглой модели со съезда декораторов, если предположить, что вкусы у них сделали крен в сторону полуотставных геев-домушников. Хотя если вспомнить мое житье в богемном квартале Нью-Йорка, декораторов именно с таким креном там было пруд пруди.

Водитель авто был выше своего спутника как минимум на полголовы, и по нему можно было познакомиться с модой истекающего летнего сезона: легкие кожаные мокасины цвета бычьей крови и коричневатая льняная сорочка. Поблескивание темной кожи под солнцем скрадывала лишь щетина на макушке молодца и ухоженная бородка вокруг поджатых губ.

— Ага. Ну что сказать: здесь, пожалуй, на порядок уютнее, чем в той берлоге, которую ты по недоразумению называл домом, — успев оглядеться, удовлетворенно подытожил Луис, пока я шел к ним навстречу.

— Чего ж ты тогда оттуда не вылезал, если она тебе так не нравилась?

— Понятное дело: чтоб тебя позлить.

Протянув руку для пожатия, я обнаружил в ней лямку от стильной багажной сумки.

— Чаевых не даем, — еще и упредил Луис.

— То-то я и вижу: настолько стали прижимистые, что и на выходные не прилетели.

Луис и бровью не повел.

— А работа на тебя бесплатная? А явка со своим оружием? А пули за собственный счет? Тут ни на какой самолет не напасешься.

— Ты все так и возишь свой арсенал в багажнике?

— А что, есть надобность?

— Да нет. Просто если машину твою шваркнет молния, я хоть буду знать, куда делся мой газон.

— Всего не предусмотришь: вокруг жестокий и яростный мир.

— Знаешь, как зовут тех, кто считает, что мир их преследует? Параноики.

— Ну да. А тех, кто так не считает, знаешь, как зовут? Покойники.

Мимо меня он, раскинув руки, прошел к ждущей на крыльце Рэйчел и бережно ее обнял. Рэйчел была, пожалуй, единственным человеком, которому Луис выражал искреннюю нежность и приязнь. Небось, Ангелу перепадает от силы похлопывание по плечу: как-никак вместе уже шесть лет.

А вот и Ангел.

— Слушай, — сказал я ему, — тебе не кажется, что он с возрастом становится добрее?

— Да уж. Чуток убавить, и у него будут когти, восемь лап и жало на хвосте, — ответил он.

— Вау. И это все твое.

— Ох уж счастьице.

За те месяцы, что я не видел Ангела, он как будто постарел. У рта и глаз теперь четко выделялись морщинки, а черные волосы посеребрила седина. Он и передвигался медленнее, будто боялся поставить ногу куда-нибудь не туда. От Луиса я знал, что спина у Ангела все еще очень болит между лопаток, где преподобный Фолкнер вырезал кожу, оставив затем жертву истекать кровью в ржавой ванне. Пересаженная кожа прижилась нормально, однако шрамы при движении немилосердно саднили. Кроме того, Ангел с Луисом теперь вынуждены были жить раздельно. Прямое вмешательство Ангела в события, сопутствовавшие поимке Фолкнера, неизбежно привлекло к нему внимание органов правопорядка. Он снимал жилье в десятке кварталов от Луиса, чтобы тот не попал в поле зрения полиции, поскольку прошлое Луиса копанию дознавателей ни в коем случае не подлежало. Даже едучи сюда вдвоем, наши голуби-орлы рисковали. Тем не менее идею поездки Луис предложил сам, и я, понятно, отговаривать его не стал. Быть может, он чувствовал, что Ангелу пойдет на пользу пребывание с теми, кому он дорог.

Судя по печальной улыбке, Ангел угадал мои мысли:

— Что, уже не тот красавец?

Я тоже улыбнулся в ответ:

— Да ты в красавцы особо и не метил.

— Ах да, забыл. Пойдем-ка в дом, а то я, глядя на тебя, сам себе инвалидом кажусь.

На моих глазах Рэйчел нежно поцеловала Ангела в щеку и что-то пошептала ему на ухо. Впервые со времени приезда он рассмеялся.

Тем не менее, когда поверх его плеча она посмотрела на меня, глаза были полны жалости.

Ужинать мы отправились в «Катадин», что на стыке Спринг-стрит и Хай-стрит, центральных улиц Портленда. В «Катадине» вся меблировка как будто не к месту, Здесь эксцентричный декор, и ощущение такое, словно сидишь не в ресторане, а у кого-нибудь в гостиной. Мы с Рэйчел любим сюда ходить — но, к сожалению, это любим не мы одни, а потому какое-то время пришлось дожидаться свободного столика в уютном баре, с завистью поглядывая на завсегдатаев, забредающих пропустить стаканчик и посудачить. Ангел с Луисом заказали бутылку шардоне; полбокала позволил себе и я. Со смертью Дженнифер и Сьюзен я давно уже не притрагивался к спиртному. Так случилось, что в ночь их гибели я находился в баре, и с той поры у меня хватало поводов к самоистязанию — как ни крути, я не оказался на месте в тот момент, когда был им нужен. Теперь иногда, по особым случаям, я позволял себе дома бутылочку пива или бокал вина. Но пить меня не тянуло: вкус к алкоголю почти пропал.

Наконец освободился столик, и свою трапезу в «Катадине» мы начали с великолепных пресных булочек на пахте. Затем обсуждали беременность Рэйчел, затем хаяли мою мебель, затем под морепродукты (для них) и жаркое по-лондонски (для меня) взялись, как обычно, перемывать кости Нью-Йорку.

Наконец очередь дошла до моего жилья.

— Слушай, у тебя дом забит всяким старым дерьмом, — начал выговаривать мне Луис.

— Не дерьмом, а антиквариатом, — увертывался я. — Это все от деда досталось.

— Да хоть от царя Давида, все равно дерьмо есть дерьмо. Ты прямо как те сквалыги из нынешних, что сватают в Интернете всякую дребедень. Мадам, вы когда изволите раскрутить его на новую меблировку?

Рэйчел подняла руки — дескать, сдаюсь, только меня в это не втягивайте, — и тут к столику подошла официантка глянуть, все ли у нас в порядке. Она улыбнулась Луису, который немного расстроился оттого, что ее не устрашил его вид. Многие при нем как минимум съеживаются, а эта сильная, привлекательная женщина не только не испугалась, а еще и поднесла ему даровую порцию булочек и вообще поглядела на него, как собака смотрит на особо аппетитную кость.

— Мне кажется, ты ей понравился, — сообщила Рэйчел с нарочито невинным видом.

— Дорогуша, я хоть и голубой, но не слепой.

— Но ведь она, опять же, с этой стороны тебя не знает, в отличие от нас, — заметил я. — Так что лучше тебе их съесть: когда вздумаешь дать отсюда деру, силы понадобятся.

Луис насупился. Ангел молчал; он вообще нынче не отличался разговорчивостью и слегка оживился лишь тогда, когда речь зашла о Вилли Брю — владельце автомагазина в Куинсе, который в свое время с негласной подачи Ангела с Луисом подогнал мне «Босс-302».

— Представляешь, его сынок обрюхатил какую-то девчонку.

— Который из них? Лео?

— Нет, другой — Ники. Тот, что похож на безумного ученого. Ученый, понятно, в кавычках.

— Ну и теперь он поступит как порядочный мужчина?

— Уже поступил. Сбежал в Канаду. Папаша той девчонки не на шутку взъелся. Папаша носит имя Пит Драконис, но у него кличка Джерси Пит, а с людьми, у которых в погоняле название штата, лучше не ссориться. Исключение может составлять разве что какой-нибудь Вермонт. Парень с этим словом в кликухе от силы заставит тебя спасать китов и лакать чай с пряностями.

За кофе я рассказал об Эллиоте Нортоне и его клиенте.

— Южная Каролина, — нараспев повторил Ангел и покачал головой. — Нет, не из числа моих любимых.

— В самом деле, — согласился я. — Гей-парады проводятся немного в другом месте.

— Откуда, ты говоришь, этот парень? — переспросил Луис.

— Из городка Грейс-Фоллз. Это у…