После этого беседа стала вестись вполголоса. Лингард повесил разгоревшуюся лампу на место и стоял, ничего не делая; вдруг его тихо позвал д\'Алькасер:

— Капитан Лингард!

Лингард направился к говорившим. Голова мистера Треверса сейчас же повернулась обратно и заняла свое прежнее положение.

— Миссис Треверс сообщила мне, что мы должны быть снова выданы маврам, — начал он серьезно и дружелюбно.

— Да, другого исхода нет, — отвечал Лингард.

— Признаюсь, я немного удивлен, — сказал д\'Алькасер; но, если не считать немного ускоренной речи, ничто не указывало в нем на малейшее волнение.

— Мне приходится заботиться о моем добром имени, — сказал Лингард, тоже очень спокойно. Возле него миссис Треверс, полузакрыв глаза, бесстрастно слушала, словно предводительствующий гений.

— Я этого нисколько не оспариваю, — согласился д\'Алькасер, — Вопросы чести вообще не подлежат обсуждению. Но есть ведь еще и такая вещь, как человечность. Быть выданными, и притом совершенно беспомощными…

— Может быть, — перебил Лингард. — Но вы не должны считать свое положение безнадежным. Я не имею права жертвовать ради вас своей жизнью. Моя жизнь не принадлежит мне. Миссис Треверс это знает.

— Это тоже вопрос чести?

— Не знаю, как назвать, но данное обещание надо исполнять.

— От человека нельзя требовать невозможного, — заметил д\'Алькасер.

— Невозможного? Но я не знаю, есть ли вообще невозможное. Во всяком случае, я не люблю говорить о невозможностях и прятаться за ними. Да, кроме того, ведь не я вас сюда привел.

Д\'Алькасер опустил голову.

— Я кончил, — серьезно сказал он. — Больше мне добавить нечего. Надеюсь, вы не считаете меня слишком большим трусом.

— Да и, кроме того, это лучшее, что можно сделать, — вмешалась вдруг миссис Треверс. В ней шевелились только губы, она даже не поднимала глаз, — Это единственно возможная политика. Вы верите мне, мистер д\'Алькасер?

Д\'Алькасер слегка кивнул головой.

— В таком случае, мистер д\'Алькасер, — сказала миссис Треверс, — я надеюсь, что вы как-нибудь уладите все это и предупредите неприятную сцену. Но может быть, вы думаете, что это должна бы сделать я…

— Нет, нет, я этого не думаю, — перебил д\'Алькасер. — Это невозможно.

— Я тоже боюсь, что это было бы невозможно, — нервно сказала она.

Д\'Алькасер поднял руку, словно прося ее более ничего не говорить, и сейчас же перешел на ту сторону «клетки», где находился мистер Треверс. Он хотел не дать себе времени думать о своей задаче. Мистер Треверс сидел на походной кровати, набросив на ноги легкое одеяло. Его взгляд, бессмысленно устремленный в пустоту, выражал, казалось, последнюю степень ужаса, и у д\'Алькасера невольно замерло сердце. «Это ужасно», — подумал он. Мистер Треверс сидел, как притаившийся заяц.

Д\'Алькасеру пришлось сделать над собой усилие, чтобы слегка тронуть мистера Треверса за плечо.

— Наступила минута выказать некоторую твердость, Треверс, — сказал он ласково.

Мистер Треверс быстро взглянул на него.

— Я только что говорил с вашей женой, которая сообщила мне то, что передал ей Лингард относительно нас с вами. Единственно, что нам остается, это, по возможности, не потерять достоинства. Я думаю, что, в случае необходимости, мы оба сумеем умереть.

Последовала минута глубокого молчания; глядя на обращенное к нему лицо мистера Треверса, д\'Алькасер невольно задал себе вопрос, у кого из них сейчас наиболее окаменелое выражение. Вдруг на каменной маске его собеседника заиграла улыбка, чего д\'Алькасер ожидал менее всего. Несомненно, улыбка, и даже слегка презрительная.

— Моя жена, наверное, опять начиняла вашу голову всяким вздором, — заговорил мистер Треверс голосом, удивившим д\'Алькасера не меньше, чем улыбка, голосом, в котором не было ни гнева, ни раздражения, но чувствовался отгенок снисходительности, — Дорогой д\'Алькасер, она так увлеклась своей причудой, что способна наговорить все что угодно. Шарлатаны, медиумы, предсказатели и вообще всякого рода надуватели имеют странное влияние на женщин. Вы сами это замечали. Я говорил с ней перед обедом. Влияние, которое приобрел над ней этот бандит, прямо непостижимо. Я думаю, что и сам он наполовину сумасшедший. Это ведь часто бывает с бандитами. Я вообще перестал с ней спорить. Что вы хотите мне сообщить? Но предупреждаю вас, я отнюдь не намерен принимать ваших сообщений всерьез.

Он быстрым жестом скинул одеяло, свесил ноги на пол и начал застегивать пиджак. Послышавшийся за их спиной тихий шум дал понять д\'Алькасеру, что миссис Треверс и Лингард уходят из «клетки», тем не менее он довел свою речь до конца и с тревогой ждал ответа.

— Смотрите, она ушла с ним на палубу, — были первые слова мистера Треверса. — Надеюсь, вы сами теперь видите, что это просто дурацкая причуда. Посмотрите на один ее костюм. Она просто потеряла голову. К счастью, в обществе об этом не узнают. Но представьте себе, что-либо подобное случилось бы в Англии, — это было бы чрезвычайно неудобно… Да, я, конечно, пойду. Я пойду куда угодно. Я не в силах выносить эту шхуну, этих людей, эту чертову «клетку». Я думаю, я заболел бы, если бы мне пришлось оставаться тут.

Около трапа бесстрастный голос Иоргенсона произнес:

— Лодка дожидается уже целый час, Король Том.

— Итак, превратим необходимость в добродетель и пойдем, — сказал д\'Алькасер, готовясь взять под руку мистера Треверс, которого он совсем перестал понимать.

— Я боюсь, д\'Алькасер, что и вы тоже не проявляете достаточной трезвости, — отозвался мистер Треверс. — Я возьму с собой вот это одеяло.

Он поспешно перекинул одеяло на плечо и пошел вслед за д\'Алькасером.

— Как это ни странно, я больше всего страдаю от холода.

Миссис Треверс и Лингард дожидались у трапа. К общему изумлению, мистер Треверс обратился к жене первый.

— Вы всегда смеялись над причудами других, — заметил он, — а теперь вы обзавелись своей собственной. Но об этом лучше не говорить.

Д\'Алькасер, поклонившись миссис Треверс, прошел в лодку, Иоргенсон исчез, словно заклятый дух, Лингард отошел в сторону. Муж и жена остались одни.

— Вы думали, что я устрою скандал? — очень тихим голосом заговорил мистер Треверс. — Уверяю вас, мне приятнее уехать куда бы то ни было, чем оставаться здесь. Вы этого не думаете? Вы потеряли всякое чувство реальности. Я как раз сегодня говорил себе, что готов быть где угодно, лишь бы не видеть вас, ваше безумие…

Громкое восклицание «Мартин!» заставило Лингарда вздрогнуть, д\'Алькасер поднял голову, и даже Иоргенсон, где-то в темноте, перестал бормотать. Только мистер Треверс, по-видимому, ничего не слышал и ровным голосом продолжал:

— …ваше сумасшествие. А вы казались настолько выше общего уровня. Вы теперь сами не своя и когда-нибудь мне в этом признаетесь. Впрочем, как вы и сами скоро увидите, самое лучшее будет позабыть об этом инциденте. Мы никогда не будем его касаться. Я уверен, что вы вполне со мной в этом согласитесь.

— Не слишком ли далеко вы загадываете? — спросила миссис Треверс.

Она заметила, что говорит с мужем таким голосом и тоном, как если бы они прощались в прихожей своего дома. Таким точно тоном она спрашивала его, когда он вернется домой, в то время как лакей держал открытой дверь, а на улице дожидалась карета.

— Нет, не слишком далеко. Это не может долго продолжаться. — Мистер Треверс сделал точно такое движение, как будто он торопился ехать на деловое свидание. Между прочим, — добавил он, остановившись, — я думаю, этот субъект понимает, что мы богаты. Он в этом вряд ли может сомневаться.

— Он об этом, наверное, совершенно не думал, — сказала миссис Треверс.

— Ну, конечно. Я так и знал, что вы это скажете, — В небрежном тоне мистера Треверса зазвучало нетерпение. — Но я должен вам сказать, что мне это надоело. Я… готов пойти на некоторые уступки. Готов дать значительную денежную сумму. Но вся ситуация так нелепа! Он, может быть, сомневается в моей добросовестности… В таком случае вы, пользуясь вашим особым влиянием, могли бы дать ему понять, что с моей стороны ему нечего бояться. Я держу свое слово.

— Это он предположил бы относительно каждого человека, — сказала миссис Треверс.

— Неужели ваши глаза никогда не откроются? — раздраженно начал мистер Треверс и сейчас же перестал, — Ну, тем лучше. Я даю вам неограниченные полномочия.

— Что заставило вас так изменить свое отношение? — подозрительно спросила миссис Треверс.

— Мое уважение к вам, — не колеблясь отвечал он.

— Я хотела отправиться в плен вместе с вами. Я пыталась его убедить…

— Я это, безусловно, запрещаю, — настойчиво прошептал мистер Треверс. — Я рад уехать. И вообще я не хочу вас видеть, пока с вас не сойдет ваш стих. — Ее смутила его скрытая горячность. Но тотчас же его яростный шепот перешел в пустую светскую иронию. — Не то, чтобы я придавал этому какое-нибудь значение… — прибавил он громко.

Он как бы отпрыгнул от жены и, сходя по трапу, любезно помахал ей рукой.

Смутно освещенная фонарем на крыше рубки, миссис Треверс стояла, опустив голову, в глубокой задумчивости. Но уже через минуту она встряхнулась и мимо Лингарда, почти задевая его, прошла к себе в рубку, ни на кого не смотря. Лингард слышал, как за ней хлопнула дверь. Он подождал, тронулся было к трапу, но передумал и последовал за миссис Треверс.

В комнате было совершенно темно. Лингард не мог ничего разглядеть. Ничто не шевелилось, и даже дыхания миссис Треверс не было слышно. Лингарду стало жутко.

— Я уезжаю на берег, — начал Лингард, нарушая черную, мертвую тишину, окружавшую его и невидимую женщину. — Я хотел попрощаться с вами.

— Вы уезжаете на берег? — равнодушным, пустым голосом повторила миссис Треверс.

— Да, на несколько часов. Быть может, навсегда. Может быть, мне придется умереть вместе с ними, может быть, придется умереть из-за других. Я хотел бы жить только для вас, если бы я знал, как это сделать. Я говорю это вам только потому, что здесь темно. Если бы здесь был свет, я не вошел бы.

— Я хотела бы, чтобы вы не входили, — прозвучал тот же самый пустой и глухой голос, — Всякий раз, как вы приходите ко мне, вы играете человеческими жизнями.

— Да, для вас это слишком, — тихо согласился Лингард. — Вы не можете не быть правдивой. И вы ни в чем не виноваты! Не желайте мне жизни, пожелайте мне удачи, потому что вы неповинны и должны нести свою судьбу.

— Желаю вам всяческой удачи, Король Том, — послышалось во тьме, в которой он теперь словно различал свет ее волос, — Будь что будет. И не приходите больше ко мне, потому что я устала от вас.

— Охотно верю, — пробормотал Лингард и вышел из комнаты, тихо затворив за собой дверь. С полминуты было все тихо, затем послышался стук упавшего стула. Через секунду, в свете лампы, оставленной на крыше рубки, очертилась голова миссис Треверс. Ее обнаженные руки конвульсивно хватались за косяк двери.

— Подождите минуту! — громко бросила она в темноту. Но не было слышно никаких шагов, не было видно никакого движения, кроме исчезающей куда-то тени капитана Иоргенсона, безразличного к жизни людей. — Подождите, Король Том! — повысила она голос и вслед за этим крикнула безрассудно:

— Я не хотела этого сказать! Не верьте мне!

Второй раз в эту ночь крик женщины встревожил всех обитателей «Эммы» — всех, кроме старого Иоргенсона. Малайцы в лодке взглянули вверх. У д\'Алькасера, сидевшего на корме рядом с Лингардом, забилось сердце.

— Что это такое? — воскликнул он. — Я слышал, что на палубе кто-то назвал ваше имя. Вас, должно быть, зовут?

— Отваливай! — бесстрастным голосом приказал Лингард, даже не посмотрев на д\'Алькасера.

И только мистер Треверс, по-видимому, ничего не заметил.

Долгое время спустя после того, как лодка отъехала от «Эммы», мистер Треверс наклонился к д\'Алькасеру.

— У меня очень странное чувство, — осторожно зашептал он. — Мне кажется, точно я в воздухе. Мы едем по воде, д\'Алькасер? Вы уверены? Впрочем, конечно, мы на воде.

— Да, на воде, — тем же тоном отвечал д\'Алькасер. — Может бьггь, переезжаем Стикс…

— Очень возможно, — неожиданно отозвался мистер Треверс.

Лингард, положив руку на румпель, сидел неподвижно, как изваяние.

— Значит, ваше мнение изменилось, — прошептал д\'Алькасер.

— Я сказал жене, чтобы она предложила ему денег, — серьезно отвечал Треверс, — Но, говоря по правде, я не очень верю в успех.

Д\'Алькасер ничего не ответил и только подумал, что в своем другом, болезненном настроении мистер Треверс, пожалуй, приятнее. Вообще же говоря, мистер Треверс был, несомненно, довольно надоедливый человек. Он вдруг схватил д\'Алькасера за руку и едва слышно проговорил:

— Я сомневаюсь во всем. Я сомневаюсь даже, передаст ли ему миссис Треверс мое предложение.

Все это было не очень внушительно. Шепот, судорожное хватание за руку, дрожь, точно у ребенка, испугавшегося темноты, — все это производило жалкое впечатление. Но волнение было искренним. Вторично в этот вечер, — на этот раз из-за отчаяния супруга, — удивление д\'Алькасера граничило с трепетом.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ЗОВ ЖИЗНИ И ЖАТВА СМЕРТИ

I

— У вас часы Короля Тома? — спросил голос, не придававший, по-видимому, ни малейшего значения заданному вопросу.

Иоргенсон, стоя за дверями помещения миссис Треверс, дожидался ответа. Он слышал тихий стон, испуганный крик боли, какой раздается иногда в комнатах, где лежат больные, но это совершенно не подействовало на него. Если бы он вошел в комнату, не дожидаясь позволения, он увидел бы, надо полагать, с полным равнодушием, что миссис Треверс стоит на коленях на полу, опустив голову на край кровати (на которой Лингард никогда не спал), словно она поникла после не то молитвы, не то мольбы, не то отчаяния. Всю ночь пробыла в таком положении миссис Треверс. Опустившись на колени, сама не зная почему, потому что ей не о чем было молиться, не к чему взывать, и она зашла гораздо дальше, чем какое-нибудь пустое отчаяние, — она оставалась так, пока не почувствовала себя такой измученной, что, казалось, не в силах будет подняться. Охватив голову руками и прижавшись лбом к кровати, она погрузилась в странное оцепенение, безраздельно овладевшее ее усталым телом и истомленной душой, которое часто служит единственным отдыхом безнадежно больным людям и по-своему бывает желанно. Из этого состояния ее вызвал голос Иоргенсона. Она приподнялась и села на кровать, чувствуя холод и ноющую боль во всем теле.

Стоя за дверью, Иоргенсон повторил с безжизненным упорством:

— Вы там не видите часов Короля Тома?

Миссис Треверс встала, качаясь и хватаясь руками за воздух, и оперлась о спинку стула.

— Кто там?

Она чуть было не спросила: «Где я?», но опомнилась, и ее сразу же охватил острый страх, который в течение последних часов таился в ее усталом, распростертом теле, как смутное, неопределенное чувство.

— Который час? — с трудом выговорила она.

— Светает, — произнес за дверью невозмутимый голос. Ей показалось, что при этом слове каждое сердце должно сжаться от ужаса. Светает! Она стояла, потрясенная. А мертвенный голос за дверью настаивал:

— У вас, должно быть, остались часы Короля Тома?

— Я не видала их, — отвечала она как будто в мучительном полусне.

— Посмотрите в столике. Выдвиньте ящик и увидите.

Только теперь миссис Треверс заметила, как темно в каюте.

Иоргенсон слышал, как она, спотыкаясь, переходила с места на место. Минуту спустя женский голос, даже ему показавшийся странным, слабо произнес:

— Нашла. Но часы остановились.

— Не важно. Мне не требуется знать, который час. Тут должен быть ключ. Нашли?

— Да. Ключ привязан к часам, — отвечал изнутри приглушенный голос.

Иоргенсон подождал и опять попросил:

— Просуньте мне их, пожалуйста. Осталось очень мало времени.

Неожиданно для Иоргенсона дверь распахнулась. Он ждал, что часы ему просунут в щелку. Но он не отступил и вообще не обнаружил никакого признака удивления, когда перед ним появилась миссис Треверс, совершенно одетая. В слабом свете утренних сумерек темный силуэт ее плеч и головы с заплетенными косами ясно очерчивался в рамке открытой двери. Миссис Треверс в ее неевропейском одеянии всегда производила на Иоргенсона неприятное, почти отталкивающее впечатление. Ее рост, жесты, походка казались ему совершенно не подходящими к малайскому костюму, — слишком широкому, слишком свободному, слишком смелому и вызывающему. А миссис Треверс Иоргенсон казался похожим в этом темном проходе на расплывающийся белый призрак. Его мертвенное безразличие леденило ее.

Иоргенсон, не поблагодарив, взял часы из ее руки и пробурчал себе под нос:

— Вот, вот. Я еще не забыл, как надо правильно отсчитывать секунды, но все-таки лучше с часами.

Миссис Треверс не понимала, что он хочет сказать, да и не хотела понимать. Мысли ее путались, тело ныло от усталости.

— Я, должно быть, спала, — смущенно проговорила она.

— Я не спал, — проворчал Иоргенсон, фигура которого становилась все яснее и яснее. Свет быстрого восхода усиливался с минуты на минуту, точно солнце торопилось поскорее взглянуть на поселок. — Будьте спокойны, — прибавил он хвастливо.

Миссис Треверс пришло в голову, что и она, может быть, тоже не спала. Ее недавнее состояние, скорее, напоминало неполное, полусознательное, мучительное умирание. Она вздрогнула, припоминая.

— Какая ужасная ночь! — тоскливо пробормотала она.

От Иоргенсона нечего было надеяться получить ответ. Миссис Треверс ждала, что он сейчас же исчезнет, подобно призраку, унося в руках для какой-то непостижимой цели часы Лингарда — тоже мертвые, как и полагается призраку. Но Иоргенсон не двигался. Что за бесчувственное, безжизненное существо! Миссис Треверс охватила тоска такая же смутная, как и все ее ощущения.

— Неужели вы ни слова не можете выговорить? — вскрикнула она.

С полминуты Иоргенсон не издавал ни звука. Затем он забурчал себе в усы:

— Много лет я говорил всем, кто меня спрашивал. Тому тоже говорил. Но Том знал, чего он хочет. Но почем я знаю, чего вы хотите?

Она не ожидала, что эта застывшая тень скажет столько слов. Иоргенсоновское бормотание завораживало, его внезапная болтливость — шокировала. Ей казалось, что во всем этом затихшем мире с ней остался только один этот призрак старого авантюриста. Опять послышался голос Иоргенсона.

— То, что я мог бы нам сказать, — хуже всякого яда.

Миссис Треверс не была знакома с иоргенсоновской фразеологией. Его механический голос, его слова, его безжизненный вид — все это пугало ее. Но он еще не кончил.

— Я все знаю, — забормотал он небрежно.

Нелепость этой фразы тоже нагоняла жуть. Миссис Треверс нервно вдохнула воздух и со странным смехом воскликнула:

— Тогда вы знаете и то, почему я звала ночью Короля Тома?

Иоргенсон отвел глаза от рубки и стал смотреть на загорающийся восход. Миссис Треверс тоже взглянула на восток. Показалось солнце. День наступил — новый день!

Это открытие показалось ей самым мучительным, какое она когда-либо делала или сделает в жизни. Но самая острота переживания укрепила ее и уняла ее волнение, подобно смертоносным ядам, которые успокаивают, прежде чем убить. Она твердо положила руку на локоть Иоргенсона и спокойно, отчетливо, настойчиво проговорила:

— Вы были на палубе. Я хочу знать, слыхали ли меня?

— Да, — рассеянно отвечал Иоргенсон. — Я вас слышал. Весь корабль слышал.

«Может быть, я просто заорала», — подумала миссис Треверс. Ей этого не приходило в голову. Тогда ей казалось, что у нее хватало сил только на шепот. Неужели она в самом деле закричала так громко? Мертвенный холод, проникавший все ее тело после только что миновавшей ночи, сразу куда-то исчез. Ее лицо было в тени, и это давало ей мужество продолжать. И, кроме того, стоявший против нее человек так далеко отошел от стыда, гордости, жизненных условностей, что его можно было не считать за живое существо. Единственно, на что он был способен, — это по временам улавливать смысл обращенных к нему слов и отвечать на них. Главное, отвечать на них, отвечать точно, безлично, бесчувственно.

— Видели вы Тома, Короля Тома? Он был там? Я хочу сказать, в ту минуту, как я позвала его? У трапа был свет. Он был на палубе?

— Нет, в лодке.

— Уже в лодке! Но можно было меня услышать с лодки? Вы говорите, что весь корабль меня слышал, но до этого мне дела нет. Мне важно, слышал ли меня он.

— Значит, вам Тома было нужно? — небрежно спросил Иоргенсон.

— Можете вы мне ответить или нет? — сердито вскричала миссис Треверс.

— Том был занят. Он не в бирюльки играл. В это время лодка отваливала, — сказал Иоргенсон с таким видом, точно он размышлял вслух.

— Значит, вы не хотите мне сказать? — прямо и нисколько не смущаясь допытывалась миссис Треверс. Она не стеснялась Иоргенсона и вообще в эту минуту не стеснялась никого и ничего. А Иоргенсон продолжал размышлять вслух:

— С сегодняшнего дня ему, наверное, будет много работы, и мне тоже.

Миссис Треверс готова была схватить за плечи этот призрак с мертвенным голосом и трясти его, пока он не запросит пощады. Вдруг ее белые руки бессильно повисли вдоль тела.

— Я этого никогда, никогда не узнаю, — прошептала она про себя.

Чувствуя невыносимое унижение и в то же время горя нестерпимым желанием узнать, она опустила глаза, как бы закутала лицо. Так далеко от всего окружающего было ее сознание, что ни один звук не долетал до нее. Но когда она подняла глаза, Иоргенсона уже не было.

С секунду его фигура, вся темная на фоне ярко освещенной двери, оставалась на месте и потом сразу исчезла, точно поглощенная горячим пламенем.

Над Берегом Убежища встало солнце.

Когда миссис Треверс с широко открытыми и покрасневшими от бессонницы глазами вышла на палубу, у нее был такой вид, точно она скинула с себя покрывало. Ее взгляд, не тревожимый ослепительным солнечным светом, впивался в самое сердце вещей, вызывавших в ее душе — уже сколько дней подряд! — мучительную тревогу и страстное нетерпение. Лагуна, берег, формы и цвета предметов больше, чем когда-либо, походили на огромный, ярко разрисованный занавес, скрывавший игру чьих-то необъяснимых жизней. Она затенила глаза рукой. На берегу бухты двигались темные точки человеческих фигур, за которыми, окруженные оградой, виднелись коньки крыш и верхушки пальм. Дальше яркой звездой сиял белый резной коралл на крыше мечети. Религия и политика, вечно политика! Налево, перед оградой Тенги, давешний костер превратился в темный столб дыма. У ограды росли высокие деревья, загораживавшие вид, и потому нельзя было разглядеть, кончилось ночное совещание или нет. Но там и сям двигались какие-то неясные фигуры. Миссис Треверс пыталась вообразить их себе: Дамана, верховного вождя морских разбойников, с мстительным сердцем и глазами газели; Сентота, мрачного фанатика в огромном тюрбане, и того, другого, святого, повязанного только узким поясом и с посыпанными пеплом волосами; наконец, Тенгу, о котором она так много слышала, — толстого* добродушного, хитрого, готового на кровопролитие ради своих честолюбивых планов и | уже настолько осмелевшего, что он показывался, говорят, у самой ограды Белараба под желтым зонтиком — символом верховной власти.

Теперь все эти вещи были реальностью; они не казались ей I только блестящим, варварски роскошным зрелищем, кем-то уготованным для ее глаз. Она уже не подвергала сомнению подлинность всего этого, но жизнь эта не доходила до ее души, как не доходит до души глубина моря, покрытого мирной сверкающей рябью или бурно катящего серые пенящиеся волны. Ее глаза боязливо и недоверчиво блуждали по далеким пространствам, пока вдруг не наткнулись на пустую «клетку» с разбросанными вещами, неприбранной постелью, брошенной на полу подушкой и повешенной над столом лампой, все еще горевшей тусклым желтым светом, похожим на маленький лоскут материи. Все это показалось ей грязным и давно заброшенным, пустой и праздной фантазией. Но Иоргенсон, сидевший прямо на палубе, не был празден. Правда, его занятие тоже казалось фантастическим и таким ребяческим, что у нее упало сердце при виде того, насколько он поглощен им. Перед ним были разложены обрывки тонкой и грязной на вид веревки, разной длины, от нескольких дюймов до фута. Он (идиот мог бы так забавляться) поджег их с одного конца. Они очень ярко тлели, иногда потрескивая, и в тихом воздухе от них вились вверх тонкие параллельные струйки дыма, закручивавшиеся на концах. Иоргенсон был всецело поглощен этой забавой. Он, очевидно, окончательно рехнулся.

В одной руке он держал часы. Рядом с ним лежал листок бумаги и обломок карандаша. Миссис Треверс была уверена, что он ее не видит и не слышит. I; — Капитан Иоргенсон, вы, несомненно, думаете…

Он махнул ей обломком карандаша. Он не хотел, чтобы прерывали его странное занятие. Со своими обрывками веревок он играл очень серьезно, р — Я зажег их все одновременно, — бормотал он, глядя на циферблат часов. Самая короткая веревка догорела и погасла. Иоргенсон поспешно сделал какую-то отметку и замер на месте.

Миссис Треверс тупо смотрела на него, думая о том, что все бесполезно. Он продолжал внимательно наблюдать за остальны ми струйками дыма, завивавшимися спиралями и медленно таявшими в воздухе.

— Что вы делаете? — тоскливо спросила миссис Треверс.

— Выверяю скорость сгорания… Предосторожность.

Никогда еще миссис Треверс не видала его столь мало замогильным. Он проявлял человеческую слабость. Он сердился на ее непрошеное появление. Внимание его было так поглощено струйками дыма и циферблатом часов, что внезапно раздавшиеся ружейные выстрелы, впервые за много дней нарушившие тишину лагуны и обманчивое спокойствие берега, не оказали на него никакого впечатления. Он даже не поднял головы, а только слегка покачнул ею. Миссис Треверс смотрела на облачка белого дыма, подымавшиеся над оградой Белараба. Выстрелы смолкли, и только гулкое эхо их, точно протяжный вздох, разносилось над лагуной.

— Что это такое? — воскликнула миссис Треверс.

— Белараб вернулся, — объяснил Иоргенсон.

Последняя струйка дыма исчезла, и Иоргенсон встал. Он теперь потерял всякий интерес к часам и, небрежно сунув их в карман вместе с клочком бумаги и обломком карандаша, возвратился к своей отрешенности от мира. Тем не менее он подошел к борту и соблаговолил бросить взгляд на укрепление Белараба.

— Да, он вернулся, — повторил тихо Иоргенсон.

— Но что теперь будет? Что делать? — воскликнула миссис Треверс.

— Я-то знаю, что делать, — проворчал он, как бы рассуждая с самим собой.

— Вы очень счастливы, — с горечью произнесла миссис Треверс.

Ей казалось, что она брошена всеми. Противоположный берег лагуны опять стал походить на разрисованный занавес, который никогда не подымается и никогда не раскроет правды, скрытой за его ослепительной и бездушной роскошью. Ей представилось, что она навеки распростилась со всеми ими: с д\'Алькасером, с мужем, с Лингардом. Все они ушли за занавес и исчезли навсегда. Из всех белых людей остался один только Иоргенсон, столь основательно покончивший с жизнью, что одно его присутствие отнимало у бытия всю напряженность, всю загадочность, не оставляя ничего, кроме ужасной, отвратительной бессмысленности. Миссис Треверс не могла больше выносить. Едва подавляя возмущение, она вскричала:

— Вы замечаете, капитан Иоргенсон, что я жива?

Он повернул к ней глаза, холодные, стеклянные, жуткие. Она чуть не ушла; но в них вдруг засветилась искра минутного оживления.

— Я хочу поехать к ним. Я хочу на берег, — твердо сказала \' она. — Туда! — Ее обнаженная рука указала на лагуну. Оживившийся взгляд Иоргенсона скользнул по белой коже ее пальцев и потерялся в пространстве.

— Нет лодки, — пробормотал Иоргенсон.

— Должен быть челнок. Я знаю, что у вас есть челнок. Он мне нужен!

Она сделала шаг вперед, требующая, приказывающая, стараясь сосредоточить в своем взгляде всю силу воли, сознание своего права располагать собою и требование, чтобы ей повиновались до последнего мига ее жизни. Все было напрасно. Иоргенсон не двинул ни одним мускулом.

— Кто из них двух вам нужен? — спросил он наконец глухим, ничего не выражающим голосом.

Миссис Треверс продолжала в упор смотреть на него.

Она раздельно проговорила:

— Вы, должно быть, уже не раз задавали себе этот вопрос?

— Нет, я задаю его вам сейчас.

Прямой и скучающий взгляд миссис Треверс ничего не прочел в его лице.

— Что вам там делать? — прибавил Иоргенсон так безжалостно, убедительно и искренне, как будто он был воплощением того внутреннего голоса, который иногда говорит во всех нас, который так же оскорбителен и на который так же трудно ответить.

— Помните, что я не тень, а пока еще живая женщина, капитан Иоргенсон. Я могу жить и могу умереть. Переправьте меня на берег. Я хочу разделить их судьбу.

— А вы уверены, что вам это понравится? — спросил Иоргенсон, несколько выйдя из своего безразличия. В голосе его, внезапно ожившем, слышалась легкая дрожь, чего уже много лет не бывало у капитана «Дикой Розы».

— Это может кончиться смертью, — пробурчал он, опять возвращаясь к своей отрешенности.

— Кому до этого дело? — небрежно бросила миссис Треверс. — Мне только нужно задать Тому один вопрос и получить ответ. Вот что я хочу. И это вы должны сделать.

II

На душной и темной лесной тропе, заброшенной, заросшей, как бы задушенной буйной растительностью джунглей, послышался тихий шелест листьев. Джафир, слуга князей, посланец великих людей, шел, пригибаясь к земле и держа в руке широкий нож. Он был обнажен по пояс, и плечи и руки его были покрыты сочившимися кровью царапинами. Насекомые тучами носились над его головой. Он потерял свою дорогую старинную головную повязку, и когда, дойдя до более широкого места, он остановился, внимательно прислушиваясь, всякий принял бы его за беглеца.

Он взмахнул руками и стал хлопать себя по плечам, по вискам, по тяжело дышащей груди. Потом он замер на месте и опять стал прислушиваться. До него донеслись слабые звуки выстрелов, приглушенные не столько расстоянием, сколько густой листвой. Это были отдельные выстрелы, и он мог бы их пересчитать один за другим, если бы хотел. «В лесу уже начался бой», — думал он. Он низко нагнул голову и стремительно понесся вперед по растительному туннелю, на минуту оставив за собой даже тучи докучливых мух. Бежал он, однако, не потому, что хотел избавиться от насекомых, ибо никакому человеку не удалось бы отделаться от этих спутников, да, кроме того, Джафир, вечно скитаясь по лесам, уже привык к тому, чтобы его, если можно так выразиться, поедали заживо. Согнувшись почти вдвое, он скользил между деревьями и продирался сквозь чащу кустов; его смуглая кожа обливалась потом, и среди массы зеленых листьев, что вечно рождаются и вечно умирают, крепкое тело его сверкало, подобно бронзе. Хотя бег его и производил впечатление стремительного бегства, теперь Джафир уже не спасался от преследователей, — он просто спешил как можно скорее добраться до места своего назначения. Бегство его, начавшееся ловким прыжком и бешеной скачкой и вообще обнаружившее в нем большое самообладание, дало ему простой выход из критического положения. Ведь, вообще, выходы из критических положений довольно просты, если только они вовремя приходят в голову. Джафир скоро убедился, что его больше не преследуют, но все же он направился по лесной дороге и не стал замедлять шаги, ибо раджа Хассим и госпожа Иммада были осаждены врагами на опушке леса и почти что попали в плен к отряду Тенги.

Несмотря на наследственную привычку к проволочкам, Хассим не смог более выносить нерешительность Белараба. Конечно, важные вопросы подобает обсуждать много дней, на каждом свидании повторяя те же самые требования и выводы и получая те же уклончивые ответы. Государственным делам должны сопутствовать достоинство и медлительность, как если бы само время покорялось силе и мудрости правителей. Так всегда поступают посольства, и величавое терпение — необходимое качество посланника. Но теперь положение было настолько критическим, что Хассим не мог выносить этих проволочек. Следуя вместе с сестрой за свитой благочестивого Белараба, он, правда, не изменял традициям вежливости и внешней сдержанности, но тем не менее нередко испытывал минуты гнева, тревоги и отчаяния. Дело шло о его друзьях, его будущем, судьбах его родины, а лагерь Белараба продолжал бесцельно блуждать по лесам, как бы отражая колебания правителя, переменчивого и неверного, как сама судьба.

Часто в ответ на свои долгие речи, которые Хассим держал ежедневно, он слышал только одно слово: «Хорошо». Соратники вождя обращались с Хассимом почтительно, но женская половина лагеря, потакая капризу молодой жены Белараба, выказывала изгнаннику и его сестре явное недружелюбие.

Эта женщина, добрая и кроткая со своими подчиненными, совершенно потеряла голову и в простоте сердечной бредила богатствами, которые достанутся ей с разграбленной яхты. Что ценного мог предложить ей Хассим, этот странствующий бедный чужеземец? Ничего. Все разговоры о богатстве его далекой родины — только пустые сказки изгнанника, ищущего помощи.

По ночам Хассим должен был выслушивать тревожные речи Иммады, единственной спутницы его жизни, его родной сестры, храброй, как мужчина, но впечатлительной, как настоящая женщина. Когда лагерь великого Белараба погружался в сон и огни костров превращались в тлеющую золу, Иммада шепотом передавала ему свои опасения. Хассим спокойно утешал ее. Но и он был родом из Ваджо, где люди храбрее и сообразительнее, чем остальные малайцы, и обладают и большей энергией, и большим душевным пылом. Наконец Хассим потерял терпение и как-то вечером объявил своей сестре: «Завтра мы оставляем этого безголового правителя и возвращаемся к нашему белому другу».

На следующее утро, предоставив свите Белараба идти прямой дорогой к поселку, Хассим и Иммада пошли своим собственным путем, — маленькой тропинкой, тянувшейся между джунглями и расчищенными полянками. Их сопровождало двое воинов Хассима, уроженцев Ваджо; и потому принцесса Иммада могла, когда хотела, пользоваться носилками, как это в обычае у высокородных дам ваджского народа. Иммада, привыкшая к скитальческой жизни, предпочитала идти пешком, но время от времени, из уважения к чувствам своих спутников, она позволяла им нести себя. Утром они прошли большое расстояние, и Хассим рассчитывал еще до вечера добраться до лагуны, неподалеку от места стоянки «Эммы». В полдень они отдыхали в тени на берегу лесного пруда, и там-то их и встретил нежданно — негаданно Джафир.

Беседа была долгая. Джафир, сидя на корточках, степенно повествовал. Его слушали с жадностью. Известие о подвиге Картера еще не достигло лагеря Белараба. Для Хассима это был большой удар, но он слушал Джафира со своей обычной спокойной улыбкой. Принцесса Иммада заплакала от огорчения и ломала руки. Джафир кончил, и наступило глубокое молчание.

Действительно, событие было таким роковым и громадным, что даже эти малайцы считали излишним что-либо говорить, и Джафир почтительно склонил голову перед изумленным владыкой. Это чувство еще тяготело над маленькой горстью людей, сидевших вокруг тлеющих прутьев, как вдруг послышался шум приближающегося отряда людей, и все пятеро вскочили на но ги. Не успели они двинуться с места, как заметили, что их уже открыли. Подходившие люди были все вооружены и, по-види мому, отправлялись в какую-то военную экспедицию. Среди них был и Сентот, в своем белом поясе, со взлохмаченными волосами; он дико прыгал и размахивал руками как одержимый. Остальные от удивления замерли на месте, но, очевидно, питали враждебные намерения. В арьергарде на почтительном расстоянии двигалась дородная фигура, сопровождаемая двумя телохранителями с мечами. Раджа Хассим снова спокойно сел на ствол упавшего дерева, Иммада стала за ним, положив ему руку на плечо, а Джафир уселся на землю, собрав всю свою энергию и держа наготове каждый мускул.

— Воины Тенги, — презрительно проговорил Хассим.

В подошедшем отряде кто-то крикнул, и издали откликнулись несколько голосов. О сопротивлении нечего было и думать. Хассим только снял с пальца изумрудный перстень, и Джафир незаметно взял его. Раджа даже не посмотрел на своего верного гонца.

— Непременно передай это белому человеку, — тихо прошептал он.

— Твой слуга дышит, о раджа. Это могучий талисман.

Тени от деревьев стали длиннее. Никто не произносил ни звука; отряд вооруженных людей стал как будто подвигаться ближе. Иммада закрыла лицо концом шарфа и одним глазом следила за движениями наступающих.

Сбоку от вооруженных воинов Сентот выплясывал медленный танец, но и он почему-то притих.

— Теперь беги, — шепнул раджа Хассим, неподвижно глядя перед собой.

Секунду или две Джафир не шевелился, потом вдруг прыгнул, понесся по джунглям и сейчас же утонул в чаще, подобно пловцу, нырнувшему с высоты. Среди вооруженного отряда раздались удивленные восклицания, кто-то бросил копье, кто-то выстрелил, три или четыре воина ринулись в заросли, но скоро вернулись с виноватыми улыбками. А Джафир в это время уже бежал один по заброшенной тропинке с парангом[6] в руках и тучей мух над головой.

Склонявшееся к западу солнце бросало полосы света на темную тропинку. Он бежал скорым эластичным шагом, внимательно оглядываясь по сторонам и быстро дыша широкой грудью; на указательном пальце сжатой руки у него было надето изумрудное кольцо, словно он боялся, что оно соскользнет, улетит, будет вырвано невидимой силой или похищено злыми чарами. Мало ли что могло случиться… В мире много злых сил, могущественных заклинаний, страшных привидений. Посланцу князей и великих людей, несшему последний призыв своего господина, было не по себе в темном лесу. Мало ли что могло скрываться во мраке чащи? Солнце еще не село. Огибая лагуну, Джафир еще видел его лик сквозь листья деревьев. Но что, если Аллах сейчас призовет его и он умрет, не выполнив поручения?

На берегу лагуны, в двухстах шагах от «Эммы», он остановился и перевел дух. Прилив кончился и на большом расстоянии обнажил дно. Джафир прошел вперед по затопленному бревну и крикнул, чтобы прислали лодку; в ответ донесся окрик Иоргенсона. Солнце уже опустилось за прибрежные леса, и кругом насколько хватало глаз все было тихо.

Легкий ветерок пронесся по черной воде, и Джафир, на самом берегу, дожидаясь лодки, почувствовал легкую дрожь.

Тем временем Картер, измученный непрерывной тридцатичасовой работой по поднятию яхты, опустился на складное кресло миссис Треверс на «Отшельнике» и сказал преданному Васубу:

— Вели, чтобы сегодня ночью хорошенько сторожили, старик.

Потом он с удовлетворением посмотрел на заходящее солнце и заснул.

III

На носу «Эммы» возвышалась приподнятая над палубой площадка, откуда можно было видеть всю палубу и следить за движениями каждого матроса. Здесь можно было не бояться, что подслушают, хотя находившиеся на ней люди были, конечно, видны всем.

Солнце только что зашло, к величайшему удовольствию Картера, когда Иоргенсон и Джафир уселись рядом между брашпиль-битсов «Эммы» и на виду у всех, но недосягаемые, не скрываясь, но втайне, начали вести тихую беседу.

Каждый ваджский воин, находившийся на шхуне, чувствовал приближение решительного часа. Готовые к битвам и смерти и безразличные к тому, как они будут жить и как будут умирать, они сидели спокойно и не волнуясь. Не так обстояло дело с миссис Треверс, которая, запершись в рубке, мучительно размышляла о том же, хотя и на нее нашло такое отчаяние, что она почти готова была приветствовать любой исход.

Из всех бывших на боргу людей только она одна ничего не знала о совещании Иоргенсона и Джафира. Погруженная в беспокойные думы, она заметила только, что почему-то все звучи на «Эмме» вдруг замерли. Не слышно было ни шороха, ни шагов. Фигуры Иоргенсона и Джафира, шепотом совещавшихся друг с другом, у всех отбили охоту двигаться и говорить.

Сумрак окутывал эти две фигуры, похожие в своей неподвижности на изваяния интимно беседующих европейца и азиата. Сгустившиеся тени почти скрывали их, когда они вдруг поднялись, заставив забиться сердца зрителей. Но они не разошлись. Они продолжали стоять на месте, как бы дожидаясь полной тьмы, чтобы подобающим образом закончить свое собеседование. Джафир рассказал Иоргенсону всю историю кольца, — этого символа дружбы, созревшей и подтвержденной в ночь поражения, в ночь бегства из далекой страны, тихо спавшей под гневными потоками небесного пламени.

— Да, туан, — продолжал Джафир, — В первый раз оно было послано белому человеку в ночь смертельной опасности, как прощальный дар. И тогда, как и теперь, оно было вручено мне с наказом во что бы то ни стало спастись и передать кольцо в подтверждение моих слов. Я это сделал, и белый человек точно утишил бурю и спас моего раджу. Он не из таких людей, что уходят и забывают тех, кого однажды назвали своими друзьями. Мне было поручено только сказать последнее прости, но чары кольца были так сильны, что вызвали все силы белого человека на помощь моему господину. Теперь мне нечего сказать. Раджа Хассим ничего не просит. Но что из этого? По милости Аллаха все осталось по-старому, и сострадание всевышнего, и чары кольца, и сердце белого человека. Ничто не изменилось, только дружба укрепилась и любовь стала сильней после общих опасностей и долгой совместной жизни. Поэтому, туан, я не боюсь. Но как мне передать кольцо радже Лауту? Только передать, — мне больше ничего не надо. Если бы они пронзили меня у самых его ног, и то времени хватило бы. Но лес кишит воинами Тенги, бухта открыта, и мне не удалось бы дойти даже до ворот.

Иоргенсон, засунув руки в карманы пиджака, смотрел в землю и слушал.

Джафир был настолько встревожен, насколько он был вообще способен к тревоге.

— Аллах наше прибежище, — прошептал он. — Но что же делать? Неужели твоя мудрость ничего не подскажет, туан?

Иоргенсон ничего не отвечал. Он, по-видимому, ничего не мог подсказать. Но Аллах велик, и Джафир ждал, тревожно, но терпеливо. Он все еще надеялся. Наплывавшая из черного леса ночь скрывала их от внимательных глаз людей. Видя молчание Иоргенсона, Джафир начал говорить.

— Теперь, когда Тенга сбросил маску, Джафир не мог выйти на берег, не будучи атакованным, взятым в плен или убитым. Вернее всего — убитым, потому что он мог спасаться бегством по повелению своего господина, но не мог сдаваться живым. Во время своих странствований ему приходилось скользить, как тень, ползти, как змея, чуть что не пробираться под землей. Он никогда еще не попадал впросак. Его не остановили бы ни болота, ни трясина, ни большая река, ни джунгли. Все эти препятствия, скорее, помощники для того посланца, который умеет использовать их. Но тут была открытая бухта, и не имелось ни какого другого пути. При настоящем положении вещей каждый куст, каждый древесный ствол, каждая тень дома или забо|›л могла скрывать воинов Тенги или разъяренных пиратов Дамана, уже направившихся к поселку. Как ему пройти расстояние меж ду берегом и воротами Белараба, которые теперь, наверное, стоят на запоре и днем и ночью? Не только он, — любой человек i «Эммы» будет схвачен и сразу исколот пиками.

Он замолчал, с минуту подумал и проговорил:

— Даже тебе, туан, не удалось бы этого сделать.

— Верно, — проворчал Иоргенсон.

Когда, после долгого раздумья, он оглянулся, Джафира уж‹ не было. Он сошел с возвышения и, по всей вероятности, сидел где-нибудь на корточках в темном углу палубы.

Иоргенсон слишком хорошо знал Джафира и был уверен, что тот не будет спать. Он будет сидеть и думать, потом придет в ярость, как-нибудь выберется с «Эммы» и погибнет на 6epciy, сражаясь. Вообще он выкинет что-нибудь безумное, ибо выхода нет. Тогда Лингард ничего не узнает о плене Хассима и Им мл ды, ибо кольцо не достигнет его. Лингард ни о ком ничего но узнает, пока для всех этих людей не наступит конец. Следовало или не следовало Лингарду это узнать, Иоргенсон не мог |к — шить. О^ признался себе, что тут было нечто, чего даже он не зыл. Все было ненадежно, неверно, как и все вообще, относя щееся к жизни людей. Только относительно своей судьбы Иор генсон не сомневался. Он знал, что он сделает.

Ни одна черта не изменилась, ни один мускул не дрогнул на лице старого авантюриста, когда он спустился с кормы и пошел по палубе «Эммы». Его выцветшие глаза, так много виденшие на своем веку, не пытались проникнуть в ночную тьму и даже ни разу не взглянули на расставленных им часовых, которых он задевал на ходу. Если бы на него внезапно упал свет, он пока зался бы идущим в вечном сне лунатиком. Миссис Треверс слы шала, как его шаги прозвучали около рубки. Шаги удалились, и она опять уронила голову на свои обнаженные руки, протяну тые поперек маленького столика, у которого она сидела.

Иоргенсон, стоя у гакаборта, смотрел на красноватое зарево, подымавшееся над черными массивами дальнего берега. Он все замечал быстро, небрежно, относясь ко всему, как к явлениям, не имеющим связи с его собственным призрачным существованием. Это были отдельные мгновения в той жизненной игре, которой все еще почему-то занимались люди. Он слишком хорошо знал, чего стоит эта игра, и потому мало интересовался ее ходом. Он так давно отвык думать, что внезапное возвращение к этому занятию чрезвычайно досаждало ему, особенно когда приходилось ломать себе голову над определенным решением. В мире вечного забвения, которое он вкушал, пока Лингард не вернул его к жизни людей, все было решено раз и навсегда. Его раздражала его собственная растерянность, которая напоминала ему о смертном бытии, сплетенном из вопросов и страстей, от которого он, как ему казалось, навеки освободился. По естественной ассоциации, в мыслях его внезапно появилась фигура миссис Треверс, ибо как он мог теперь думать о Томе Лингарде, о том, что плохо или хорошо для Короля Тома, не думая в то же время и об этой женщине, которая ухитрилась зажечь подобие искры даже в его собственных потухших глазах? Сама она не имела никакого значения, но доброе имя Тома имело большое значение. О Томе он должен был думать, о том, что хорошо или плохо для Тома в этой нелепой и роковой игре с его жизнью. В конце концов он пришел к заключению, что для Тома Лингарда будет хорошо, если ему передадут перстень. Только передадут перстень. Перстень, и больше ничего.

— Это поможет ему окончательно решиться, — пробурчал себе в усы Иоргенсон, как бы побуждаемый смутной уверенностью.

Он отвернулся от линии костров, горевших на дальнем берегу, и пошел по палубе. Миссис Треверс слышала, как он проходил мимо рубки, но даже не подняла головы. Этот бессонный человек сошел с ума, впал в детство и не поддавался никаким уговорам. Он бродил по палубе неведомо для чего…

На этот раз, однако, у Иоргенсона была вполне определенная цель. Он подошел к Джафиру и сказал ему, что единственный человек в мире, имевший хоть какие-нибудь шансы добраться сегодня ночью до укрепления Белараба, была привезенная раджой Лаутом высокая белая женщина, жена одного из пленных белых вождей. Джафир издал удивленное восклицание, но не стал этого отрицать. Возможно, что, по очень простым или же очень сложным соображениям, эти дьявольские отродья из лагеря Тенги и Дамана не решатся убить белую женщину, если она пойдет одна к укреплению Белараба. Да, вполне возможно, что она дойдет невредимой.

— Особенно если она понесет с собой пылающий факел, — пробурчал Иоргенсон.

Он рассказал Джафиру, что теперь она сидит в темноте и предается скорби по обычаю белых женщин. Утром она сильно кричала, — требовала, чтобы ее отпустили к белым людям на берегу. Он отказался дать ей лодку. С тех пор она заперлась в рубке и горюет.

Джафир слушал все это без особенного интереса. И когда Иоргенсон прибавил:

— Я думаю, Джафир, что лучше исполнить ее желание, — он безразлично ответил:

— Ну, что же, пусть идет. Не важно.

— Да, — сказал Иоргенсон. — И она может отнести кольцо радже Лауту.

Джафир, хмурый и бесстрастный Джафир вздрогнул. Сначала казалось невозможным убедить Джафира, чтобы он расстался с кольцом. Эта мысль была слишком чудовищна, чтобы проникнуть в его ум, тронуть его сердце. Но, наконец, он согласился и мрачно прошептал:

— Аллах велик. Может быть, такова ее судьба.

Джафир был родом из Ваджо и потому не считал женщин ненадежными или неспособными выполнить задачу, требующую мужества и сметливости. Поборов свои колебания, он передал кольцо Иоргенсону, но поставил одно условие:

— Она отнюдь не должна надевать кольцо себе на палец, туан.

— Ну что ж, она повесит его себе на шею, — охотно согласился Иоргенсон.

Когда Иоргенсон шел к рубке, ему пришло в голову, что, пожалуй, теперь эта, приведенная Лингардом на буксире, женщина не захочет оставить «Эмму». Это его, впрочем, не очень волновало.

Все эти люди двигались впотьмах, да и сам он сейчас двигался впотьмах.

Иоргенсону только хотелось направить мысль Лингарда на Хассима и Иммаду и заставить его без колебаний осуществить поставленную цель. Эти белые его совершенно не интересовали. Это были люди, не оставляющие следов на земле. Женщине придется ехать, не понимая, зачем ее посылают. А если она откажется, пусть остается на судне без всяких вестей. Он ей ничего не скажет.

На деле, однако, оказалось, что миссис Треверс не желает иметь с ним никакого дела. Она не хотела даже его слушать. Она — вернее, только голос, заключенный в темной рубке — желала, чтобы он ушел и не тревожил ее.

Но тень Иоргенсона было не так-то легко заклясть. Он тоже был только голосом во внешней тьме, неумолимым, настаивавшим, чтобы она вышла на палубу и выслушала его. Наконец он нашел нужные слова:

— Я хочу вам сказать относительно Тома. Вы желаете ему добра, не так ли?

Этот довод возымел действие; миссис Треверс, выйдя на палубу и склонив голову, стала терпеливо слушать бормотание белого призрака.

— Мне кажется, капитан Иоргенсон, — сказала она, когда он кончил, — что вы просто забавляетесь. После вашего поведения сегодня утром мне нечего с вами говорить.

— У меня готов для вас челнок, — проворчал Иоргенсон.

— У вас какая-то задняя мысль, — недовольно проговорила миссис Треверс, — но, может быть, вы мне ее сообщите? Что вы имеете в виду?

— Интересы Тома.

— Вы действительно его друг?

— Он привез меня сюда. Вы это знаете. Он вам все рассказал.

— Да. Но я сомневаюсь, можете ли вы быть кому-нибудь другом.

— Сомневаетесь! — повторил Иоргенсон, очень спокойно и мрачно. — Если я ему не друг, то хотел бы я знать, какие у него еще друзья.

Миссис Треверс быстро спросила:

— Но что вы говорите про кольцо? Что это за кольцо?

— Это собственность Тома. Оно у него давно.

— И он дал его вам? Он им дорожит?

— Не знаю. Это просто вещь.

— Но оно что-нибудь означает для вас и для него. Так ведь?

— Да. Означает. Он знает, что оно означает.

— Что оно означает?

— Я ему в достаточной степени друг, чтобы придерживать язык.

— Что! Со мной!

— А кто вы такая? — неожиданно заметил Иоргенсон. — Он и так вам слишком много наговорил.

— Может бьггь, да, — прошептала миссис Треверс, как будто про себя. — И вы хотите, чтобы я отнесла кольцо ему? — спросила она уже громче.

— Да. Немедленно. Для его блага.

— Вы уверены, что это для его блага? Почему же вы сами не можете…

Она остановилась. Этот человек был безнадежен. Он ей ничего не скажет, заставить его она не могла. Он был неуязвим, неумолим… Он был мертв.

— …Только передайте ему кольцо, больше ничего, — бормотал Иоргенсон, точно загипнотизированный одной идеей. — Суньте ему в руку. Он поймет.

— Но что это? Совет, предостережение, сигнал к действию?

— Все что угодно, — хмуро, но как будто более мягким голосом сказал Иоргенсон. — Это для его блага.

— О, если бы я только могла верить этому человеку! — почти вслух размышляла миссис Треверс.

Легкий шум, послышавшийся в горле Иоргенсона, может быть, выражал сочувствие. Но Иоргенсон ничего не сказал.

— Это в самом деле необыкновенно! — воскликнула миссис Треверс, выведенная из терпения. — Почему вы обратились ко мне? Почему это должна сделать я? Почему вы хотите, чтобы именно я отнесла его ему?

— Я вам скажу почему, — отвечал Иоргенсон своим мертвым голосом. — Потому, что на этой шхуне не найдется ни одного человека, который мог бы пробраться живым в ограду. Сегодня утром вы сказали мне, что вы готовы умереть за Тома или вместе с Томом. В таком случае рискните. Вы единственный человек, имеющий хоть половину шанса добраться туда. А Том, может быть, дожидается.

— Единственный человек, — повторила миссис Треверс, порывисто шагнув вперед и протягивая руку, перед которой Иоргенсон отступил на шаг. — Да, я рискну! Конечно! Где это таинственное кольцо?

— У меня в кармане, — отвечал Иоргенсон.

Однако прошло не менее полминуты, прежде чем миссис Треверс почувствовала перстень в своей полураскрытой ладони.

— Но его никто не должен видеть, — наставительно шептал Иоргенсон. — Спрячьте его где-нибудь. Самое лучшее, повесьте его себе на шею.

Миссис Треверс крепко сжимала перстень.

— Да, это будет лучше, — согласилась она поспешно. — Я сейчас вернусь. Приготовьте все.

С этими словами она скрылась в рубку, и сейчас же полосы света появились в щелях обшивки. Миссис Треверс зажгла там свечу. Она надевала себе перстень на шею. Она собиралась ехать. Да, она шла на этот риск ради Тома.

— Никто не может устоять против этого человека, — бормотал про себя Иоргенсон мрачным голосом. — Я и то бы не мог.