— Впрочем, как ты выражаешься, я скорее всего просто играю сам с собою. Или с тобою.
Как бы машинально, он положил свою руку на ее пальцы, будто это были молибденовые кристаллы. Она высвободила их:
— Я хочу сменить тему, Брайан. У меня есть полезное, на мой взгляд, предложение. Как ты думаешь, ты сможешь найти мне добровольца?
— Для чего?
— Для того чтобы высадиться на незнакомую планету.
Далеко, на чужой планете под названием Земля, третий священник, которого звали Блу Лугуг, пребывал в состоянии умственного расстройства. Он лежал, привязанный к скамье множеством крепких холщовок, которые полностью опоясывали то, что от него осталось. Несколько проводов соединяли его тело и конечности с целым рядом периодически издававших бульканье машин. Один особый провод был подключен к инструменту, с которым работал какой-то человек в белой одежде; когда человек подвинул рукой его печень, в мозгу третьего священника произошло что-то непонятное, не поддающееся описанию. Это было самое ужасное ощущение из всех, которые он когда-либо испытывал. Теперь он понял, как прав был первосвященник, относя к этим тонконогим эпитет «плохой».
Перед ним возвышалось нечто плохое-плохое-плохое, сильное, здоровое и гигиеничное, и постепенно уничтожало его разум.
Непонятное ощущение повторилось.
На месте всего восхитительного, прекрасных воспоминаний или ожиданий — кто знает, — разверзлась пропасть, которую уже ничто не могло заполнить.
Один из тонконогих заговорил. Задыхаясь, священник повторил:
— Реакции мочевого пузыря тоже нет. У него нет реакции на боль во всем теле.
Он все еще цеплялся за надежду, что, услышав, как он воспроизводит их речь, они окажутся достаточно разумными, чтобы прекратить экзекуцию.
Какая бы там каша ни варилась в их безмозглых головенках, они отнимали у него шанс войти в стадию кариона, ибо две его конечности уже были отпилены — уголком своего замутненного глаза он заметил жбан, в который их поместили, — и полное отсутствие амповых деревьев ставило крест на возможности продолжения жизненных циклов. Впереди была пустота.
Он закричал, подражая им, но, забыв об ограниченности человеческих возможностей, ушел в верхний регистр, и звуки получились искаженными. Его оставшиеся конечности были усеяны, как пиявками, множеством крошечных инструментов.
Ему требовалась поддержка первосвященника, его божественной матери и отца в одном лице. Но тот, очевидно, подвергался такому же медленному расчленению. Грогов там не было — он уловил их горестные возгласы из другого конца комнаты в ультразвуковом диапазоне. Затем его опять охватил приступ тупой беспомощности, и он перестал слышать — но что-то у него пока еще оставалось… что? И это тоже ушло.
Несмотря на головокружение, он разглядел, как к фигурам в белом присоединилось еще несколько. Ему показалось, что он узнал одну из них. Она очень походила на ту, что совсем недавно ежедневно надоедала ему.
Человек этот что-то кричал, и, превозмогая усиливающееся головокружение, священник попытался повторить, показывая, что узнал его:
— Я не могу вынести вида того, что вы делаете, — этого нельзя было делать никогда!
Но тонконогий, если даже это был он, не признался. Он обхватил руками переднюю часть своей верхней головы и быстро вышел из комнаты, практически как если бы…
Тупое ощущение возникло еще раз, и белые фигуры с интересом взглянули на свои приборы.
Директор Экзозоопарка лежал на кушетке и через соску поглощал раствор глюкозы. В чувство его приводил бывший ученик, а теперь член Исследовательского корпуса с дипломом исследователя. Гуси Фиппс, прилетевший из Макао, был уютным человеком.
— Вы изменили своей стойкости, Михаил. Вам следует переключиться на синтетическую пищу — это пойдет вам на пользу. Нельзя же впадать в расстройство при виде вивисекции! Сколько вы их сделали собственными руками?
— Знаю, знаю, не напоминай. Меня просто смутило именно это существо, которое постепенно разделывали на мелкие кусочки на скамье, а оно не показывало никаких признаков боли или страха.
— Что скорее ему в помощь, чем во вред.
— Боже, я все понимаю! Но эта его ужасающая кротость! В какой-то момент я почувствовал, что присутствую на генеральной репетиции встречи человека с любой какой бы то ни было новой цивилизацией. — Он неопределенно показал на потолок. — Или, может быть, я хочу сказать, что под научной этикеткой вивисекции я разглядел в человеке сохранившуюся с древних времен жажду крови. Для чего существует человек, Гуси?
— Такой взрыв пессимизма очень похож на вас. Мы движемся прочь от первобытного, грязного, животного начала к светлому духовному. Это долгий путь, но…
— Да, этот ответ я часто давал сам. Быть может, мы не столь совершенны сейчас, но станем когда-нибудь в будущем. Но правда ли это? Не в грязи ли наше место? Не было бы более здоровым и разумным оставаться в ней? Не ищем ли мы постоянно лишь оправдания своим поступкам? Подумай только, как в нас по-прежнему много примитивных инстинктов, в которых мы не видим ничего плохого: вивисекция, расторжение брака, косметика, охота, войны, обрезание — хватит, не могу больше. Когда мы чего-то достигаем, это всегда страшно фальшиво — как те фантазии с синтетической пищей, вдохновленные помешательством на диете в прошлом столетии и боязнью тромбоза. Мне пора в отставку, Гуси, на какие-нибудь более легкие вершины, где светит солнце, пока я еще не слишком стар. Я всегда считал, что количество мыслей в голове человека обратно пропорционально количеству окружающего его солнечного света. — Зазвенел дверной колокольчик.
— Я никого не жду, — сказал Пазтор с несвойственной ему раздражительностью. — Гуси, посмотри, кто там, и выпроводи их поскорее. Я хочу, чтобы ты рассказал мне все о Макао.
Фиппс ушел и вскоре вернулся с плачущей Энид Эйнсон.
Яростно досасывая глюкозу, Пазтор принял менее удобную позу, убрав с кушетки одну ногу.
— Михаил, Брюс исчез! — прорыдала Энид. — Я уверена, он что-нибудь с собой сделал. О, Михаил, его было невозможно успокоить. Что же мне делать?
— Когда ты видела его в последний раз?
— Он не мог перенести того, что его не взяли на «Ганзас». Я знаю, он покончит с собой. Он часто говорил, что сделает это.
— Энид, когда ты видела его в последний раз?
— Что же мне делать? Надо сказать бедному Альмеру!
Пазтор поднялся с кушетки и, подходя к видео-телефону, взял Фиппса за локоть.
— Гуси, поговорим о Макао в другой раз. — Пока он звонил в полицию, Энид всхлипывала перед ним.
А Брюс Эйнсон был уже вне досягаемости земной полиции.
В день запуска «Ганзаса» стартовало еще одно судно, о котором сообщалось гораздо меньше. Системный корабль начал свой путь через всю эклиптику с маленького космодрома на восточном побережье Англии. Системные корабли отличались от прочих тем, что вместо транспонентального двигателя в них в качестве топлива все еще использовалось большое количество ионов. Они выполняли различные функции в пределах Солнечной системы, а берега Британии в последнее время покидали в качестве военного транспорта.
«И. С. Брюннер» не являлся исключением. Это был транспортный корабль, до отказа набитый свежими силами для Англо-Бразильской войны на Хароне. В составе этого подкрепления под фамилией Б. Эйнсона числился никого не интересовавший стареющий клерк.
Харон, угрюмый пария семьи Солнца, известный среди солдат как планета Вечной Мерзлоты, был открыт в телескоп лунной обсерватории Уалкинса-Прессмана. А потом через два десятилетия участники первой экспедиции на Харон (среди которых был блестящий венгерский драматург и биолог Михаил Пазтор) обнаружили, что планета имеет форму идеального бильярдного шара около трехсот миль в диаметре (307,558 миль по данным последнего издания Бразильского военного справочника и 309,567 миль — его британского аналога). Это был гладкий, скользкий, белый, однородный в химическом отношении шар. Достаточно плотный, хотя и поддающийся скоростному бурению.
Сказать, что Харон лишен атмосферы, значило бы допустить неточность. Гладкая белая поверхность и была атмосферой, превращенной в твердь невообразимым холодом вечного космоса, катившего этот пустынный морг вдоль орбиты, по какой-то случайности опоясывающей звезду первой величины по имени Солнце.
Исследование проб атмосферы показало, что она состоит из плотной неизвестной смеси инертных газов, которую невозможно получить в условиях земных лабораторий.
По данным сейсмографов, под этой поверхностью лежало каменное, лишенное какой бы то ни было жизни ядро настоящего Харона, имевшего двести миль в поперечнике.
Планета Вечной Мерзлоты была идеальным местом для ведения войн.
Несмотря на все преимущества, которые они приносят торговле, войны действуют разрушающе на человеческое тело, поэтому ко второму десятилетию двадцать первого века для войн было создано множество правил, условий и ограничений, которые можно было бесконечно усовершенствовать, подобно игре в бейсбол или законодательному проекту. Из-за перенаселенности Земли все войны перенеслись на Харон, который был расчерчен широкими линиями параллелей и меридианов наподобие космической доски для игры в дротики.
На Земле мир должен был поддерживаться любыми средствами, и потому зачастую составлялись списки желающих повоевать на Хароне, причем наиболее престижными считались экваториальные районы, куда поступало чуть больше света. Англо-Бразильская война, тянувшаяся с 1999 года, занимала секторы 159–260, по соседству с явано-гвинейским конфликтом. Она называлась Продолжительным конфликтом.
Продолжительный конфликт велся по многочисленным и сложным правилам.
К примеру, строго ограничивались орудия уничтожения. Также закрывался доступ на Харон для некоторых высококвалифицированных специалистов, которые могли бы создать неоправданное преимущество для одной из сторон.
Штрафы за нарушение этих правил устанавливались очень высокие. Но, несмотря на все предосторожности, враждующие стороны несли большие потери.
Потому-то на Хароне требовался цвет английской молодежи, не говоря о тех, кто уже вступил в пору зрелости.
Воспользовавшись этим, Брюс Эйнсон записался в качестве человека, не занимающего никакого положения, и незаметно выскользнул из поля зрения общества.
Несколько сот лет назад он скорее всего вступил бы в Орден крестоносцев.
Во время перелета на расстояние в десять световых часов, разделявшее Землю и Харон, он мог бы с презрением вспоминать красивое высказывание сэра Михаила о том, что количество мыслей в человеческой голове обратно пропорционально количеству солнечного света вокруг него. Он мог бы заняться подобными размышлениями, если бы это было возможно в набитом до отказа «Брюннере». Но Эйнсон вместе со своими товарищами высадился на планету Вечной Мерзлоты уже с замороженными воспоминаниями.
Глава 11
Если вы интеллектуал, один из способов доказать обратное — это ходить взад-вперед по палубе сканирования, неряшливо закатав рукава своей рубахи. Вложив в зубы свежую крепкую сигару, вы прогуливаетесь и громко смеетесь над своими шутками или же над шутками своего собеседника. Таким образом, матросы, приходя сюда для того, чтобы поглазеть на Вселенную, видят, что и вам ничто человеческое не чуждо.
Латтимор подумал, что второй штурман Марсель Глит, с которым он беседовал в эту минуту, совершенно не справляется со своей ролью. Смеяться над тем, что сказал Глит, было верхом неприличия. Глит был обвенчан с серьезностью, и их брак походил скорее на похоронную процессию.
— …вполне возможно, — говорил тот, — что созвездие с указанными координатами может оказаться родиной наших пришельцев. Вокруг шести звезд обращается около пятнадцати планет, и по мнению Меллора из георазведки, с которым я разговаривал в прошлую вахту, похоже, что во всяком случае шесть из них земного типа.
Латтимор подумал, что посмеяться здесь было действительно не над чем, хотя зрители были — несколько матросов гоготали около главной доски объявлений над обращением миссис Ворхун.
— Поскольку все шесть подобных Земле планет расположены на расстоянии двух-трех световых лет от Клементины, — продолжал Глит, — представляется вполне разумным продолжить поиски там. Еще одно их неоспоримое преимущество в том, что они отстоят друг от друга всего на несколько световых дней.
Здесь можно вставить хотя бы одобрительную усмешку. Глит продолжал свои рассуждения, но вахтенный гонг напомнил ему о цели посещения палубы сканирования, и он направился в навигационный отсек. Латтимор отвернулся и стал смотреть в иллюминатор, прислушиваясь к комментариям трех человек, разговаривающих сзади.
— «Вклад в будущее человечества!» Это мне нравится, — воскликнул один из них, прочитав объявление.
— Да, но заметь, что после воззвания к твоим лучшим чувствам они в оправдание предлагают пожизненную пенсию, — заметил один из его товарищей.
— За такую плату я не дал бы замуровать себя заживо на пять лет на чужой планете, — сказал третий.
— А я бы согласился, чтобы избавиться от вас, — отпарировал первый.
Латтимор подумал, что это обычный древний способ подшучивания через оскорбления. Он часто размышлял над словесным насилием, воспринимаемым людьми как остроумие, — вне сомнения, тем самым человек очищался от ненависти к своим собратьям. Его совсем не трогали замечания в адрес миссис Ворхун. Как бы она ни была холодна, в ее идее заключалось рациональное зерно, ибо существует много различных типов мужчин, в частности и такие, что могли бы откликнуться.
Он смотрел во Вселенную, которую «Ганзас» окружал в данный момент. На фоне утробной темноты мерцало несколько близких и туманных огней. Они напоминали пчелиные соты, как их видит пьяная пчела крупным планом — нечетко, с искажениями в зрительном нерве. Но, как говорят ученые, зрительный нерв человека не приспособлен к восприятию реальности.
Поскольку истинную природу Вселенной могли описать лишь транспонентальные уравнения, получалось, что это неясное мерцание, похожее на ухмыляющегося мелкого рачка с усом голубого кита, и было тем, что в действительности представляют собой звезды.
«Платон, — подумал Латтимор, — почему тебя нет здесь сейчас!»
Он оторвался от иллюминатора и обратился мыслями к кухне. Что бы вы ни говорили, ничто так не способствует установлению гармонии между человеком и Вселенной, как хороший синтетический бифштекс.
— Но, Михаил, — продолжала Энид Эйнсон, — с тех пор как Брюс познакомил нас, я всегда думала, что ты тайно привязан ко мне. Я имею в виду твои взгляды и то, что ты согласился стать крестным отцом Альмера — ты всегда заставлял меня считать, что… — Она сжала руки. — А ты лишь забавлялся.
Он был настроен очень официально — скала, о которую разбивались волны ее пафоса.
— Быть может, я отношусь к тебе с естественной учтивостью, Энид, но ты увидела в ней больше, чем есть на самом деле. Единственное, что я могу сделать, так это сердечно поблагодарить тебя за столь лестное предложение. Но…
Неожиданно она вскинула голову. Теперь настала очередь разгневаться — довольно унижений. Она сделала властный жест.
— Ты можешь больше ничего не говорить. Я скажу лишь, что мысль о твоей воображаемой привязанности — как часто я, глупая, представляла, что только дружба с Брюсом удерживала тебя от ухаживаний, — была единственным, что в эти годы поддерживало меня.
— Постой, я уверен, что ты преувеличиваешь…
— Сейчас говорю я! Теперь я вижу, что все твои шуры-муры, этот поддельный венгерский шарм ничего не значат. Ты всего лишь подделка, Михаил, романтик, питающий отвращение к романам, донжуан, который боится женщин. Прощай, Михаил, и будь ты проклят! Из-за тебя я потеряла и мужа, и сына.
Она хлопнула дверью.
Михаила трясло. Он приложил руки к пылающим щекам и старался не смотреть на себя в зеркало.
Самым ужасным было то, что, не испытывая ни малейшего физического интереса к Энид, он восхищался ее силой духа, и, зная, каким сложным человеком был в действительности Брюс, он действительно поддерживал ее теплыми взглядами и случайными рукопожатиями — лишь для того, чтобы показать, что кто-то в этом мире способен оценить ее добродетели.
Вот уж действительно — остерегайтесь жалости!
— Дорогой мой, она уже ушла?
Он услышал требовательный голос своей любовницы из гостиной, примыкавшей к залу. Конечно, она подслушала всю сцену с Энид. Не было сомнений, что вернувшаяся с пленэра на Персидском заливе или где-нибудь еще очаровательная А Чи проявит к инциденту большой интерес.
На следующую вахту после того, как Брайан Латтимор почувствовал себя мелким ракообразным, к миссис Ворхун пришел доброволец. Это событие повергло ее в невероятное возбуждение, и Латтимор поспешил не упустить случай обхватить ее за полные плечи.
— Спокойно, Хилари! Ужасно видеть хорошенького космографа в таком волнении. Вы хотели получить волонтера, вот и получили. Теперь идите и поразите его.
Немного смутившись, миссис Ворхун высвободилась. Что за сильные животные эти мужчины! Одному Богу известно, на что будет похож этот, если при очередной посадке он метафорически перенесется к востоку от Суэца. Во всяком случае у женщины есть свои средства защиты: она всегда может сдаться.
— Это особый волонтер, мистер Латтимор. Говорит ли вам что-нибудь имя Самюэля Мелмуса?
— Абсолютно ничего. Хотя, стоп! Боги и печные горшки! Это же сын Эйнсона! Вы имеете в виду — он и есть волонтер?
— На рабочей палубе он не пользуется популярностью и чувствует себя одиноко. Один его приятель по имени Квилтер поставил ему синяк.
— Опять Квилтер? Он там, кажется, заводила. Надо поговорить с капитаном.
— Я хочу, чтобы вы постояли со мной, покуда я излагаю дело этому молодому Эйнсону, конечно, если вы не очень заняты.
— Хилари, я готов постоянно стоять рядом с вами.
Ур-органический стиль (как и все прочие названия течений в искусстве, неточный по причине своей бессмысленности) придавал кабинету миссис Ворхун невыносимо капризный вид. По потолку, полу и стенам пролегали переплетающиеся друг с другом увеличенные во много раз волокна тканей. В центре сидел одинокий Альмер Эйнсон с зеленым фонарем под глазом и головой, практически слившейся со вздувшейся шеей. Увидев входивших миссис Ворхун и Латтимора, он встал навстречу.
«Бедняга, — подумал Латтимор, — только женщина или эвкалипт могли заключить, что парень решил замуровать себя на чужой планете из-за такой ерунды, как синяк. Вся его жизнь, и жизнь его родителей, и родителей его родителей, и так далее вплоть до тех первых спятивших умников, которые решили, что их не устраивает жизнь животных, были прелюдией к принятию им такого решения. Подбитый глаз послужил лишь поводом. А кто, кроме самого Бога, может поручиться, что этот повод был случайностью? Быть может, ребенку пришлось спровоцировать насилие, чтобы удостовериться в том, что внешний мир есть сплошная агрессия».
Какой-то частью сознания Латтимор подумал (и не без удовлетворения): «Меня неправильно воспитывали, иначе этот мальчик, поднявшийся с видом осужденного на казнь, не смог бы вызвать подобной цепочки рассуждений».
— Садитесь, мистер Мелмус, — сказала миссис Ворхун приятным голосом, который показался Латтимору неискренним. — Это консультант полета мистер Латтимор. Он также хорошо знаком с проблемой общения, которая возникнет перед вами, и может дать кое-какие советы.
— Здравствуйте, сэр, — молодой Эйнсон моргнул подбитым глазом.
— Сначала о программе-максимум, — начала миссис Ворхун и с очаровательной самоуверенностью вставила фразу из военного жаргона, — обрисую обстановку, как говорится. Мы выйдем из ТП-полета около созвездия, содержащего по меньшей мере пятнадцать планет, шесть из которых, по данным видеообзора с «Мариестоупса», обладают атмосферой, близкой к земной. Как вы знаете, наших пришельцев нашли неподалеку от космического корабля — и мы надеемся в ближайшее время определить, принадлежал ли он им или же какому-нибудь другому виду, так или иначе с ними связанному. Присутствие корабля предполагает отлаженность космического сообщения в пределах созвездия. В таком случае нам потребуется обследовать все населенные планеты.
Еще на Земле было решено установить на интересующей нас планете автоматический пост наблюдений.
А теперь у меня возникла идея, которую одобрил капитан Песталоцци. Она заключается в том, чтобы оставить на наблюдательном посту человека. Поскольку мы сможем обеспечить его пищей и всем необходимым, а судя по нашим пленникам, аборигены не должны относиться к нам враждебно, он сможет чувствовать себя в безопасности. Итак, вы согласились стать этим волонтером.
Они улыбнулись друг другу с облегчением. Но разглядел ли этот мальчик, спросил себя Латтимор, ложь, скрытую в словах миссис Ворхун? Кто знает, какие опасности могут таиться на родной планете этих риномэнов и не живет ли там некая разновидность фермеров, для которых они служат аналогом наших селекционных датских ландгрейских свиней?
И кто знает, в какого дьявола может превратиться этот современный святой Антоний в незнакомом, чуждом его природе окружении? В отличие от других, от этого зла невозможно было оградиться.
— И естественно, мы проследим, чтобы вы были хорошо вооружены, — сказал он вслух и по взгляду миссис Ворхун понял, что она восприняла это как маленькое предательство.
Сжав губы, она повернулась к Эйнсону:
— Теперь о том, что от вас требуется. Мы надеемся, что вы научитесь общаться с ними.
— Но ведь специалисты на Земле не смогли ничего добиться. Как же вы хотите, чтобы я…
— Мы вас научим, мистер Мелмус. До выхода из ТП еще восемь дней по земному исчислению, за это время можно горы свернуть. На Земле задача казалась невыполнимой, но на родной планете этих существ она может значительно облегчиться. Наши пришельцы могут проявить гораздо большую общительность у себя дома.
Мы думаем, что их реакцию парализовало увиденное на Земле, начиная от наших звездных кораблей и так далее. Вы, вероятно, знаете, что мы произвели вивисекцию шести тел разных возрастов. Анализ их костных тканей заставляет думать, что они живут несколько сот лет, и в пользу этого говорит их нечувствительность к боли.
Если все это так, то у них должно быть продолжительное детство.
Здесь я подхожу вплотную к следующему вопросу. Любой биологический вид способен чему-либо научиться в начальный период всей своей жизни, в младенчестве, и мы думаем, что это правило должно соблюдаться во всех галактиках.
На Земле дети, по каким-либо причинам не научившиеся говорить до двенадцати-тринадцати лет, уже теряют шанс навсегда. Это подтверждается многими примерами, например в Индии, когда дети вырастали среди обезьян или волков. Тем, кто не говорил в детстве, уже не суждено обрести дар речи.
Поэтому я считаю, что возможность выучить наш язык имеют только детеныши этих существ. Одна из наших задач — поселиться как можно ближе к одному из таких младенцев.
Мы не отрицаем, что, возможно, нам и не удастся установить с ними контакт. Но такой вывод должен иметь подтверждение.
Высадив вас, корабль займется обследованием остальных планет созвездия: безусловно, мы возьмем с собой на Землю несколько этих существ или даже создадим базу на одной из других планет — это будет уточняться по ходу дела. Как бы то ни было, вы — мой проект номер один.
Минуту Альмер молчал, он думал о том, как велика воля случая. Совсем недавно он был неотъемлемым звеном в цепочке личных взаимоотношений, состоявшей из его отца, матери, его девушки и в меньшей степени — дяди Михаила. Теперь, когда он обрел кажущуюся свободу, его интересовал лишь один вопрос:
— Как долго я буду находиться на этой планете?
— Не больше года, это я обещаю. — Миссис Ворхун с облегчением заметила, как расправились его брови.
Опять все трое переглянулись, улыбаясь, но во взглядах мужчин чувствовалась неловкость.
— Как ты сам ко всему этому относишься? — с сочувствием спросила миссис Ворхун Альмера Эйнсона.
«Ради дьявола, скажи ей, что понимаешь, как далеко от желудка ты вытянул свою шею, — подумал Латтимор, играя метафорой, которая пришла ему в голову несколько дней назад. — Скажи, что не можешь так дорого заплатить за необходимый тебе катарсис. Или обратись за помощью ко мне, и я скажу это за тебя».
Молодой человек действительно посмотрел на Латтимора, но в его взгляде были скорее гордость и возбуждение, чем призыв о помощи.
«Хорошо, — решил Латтимор, — значит, мой диагноз был полной нелепицей; он — скорее победитель, чем побежденный. Человек, который отвечает за себя сам».
— Это назначение делает мне честь, — сказал Альмер Эйнсон.
Глава 12
Вселенная заняла свое обычное положение, подобно собаке, на которую шикнули. Теперь уже не «Ганзас» окружал ее, а она обволакивала огромный корабль, который задним ходом приземлялся на планету. Планету окрестили Песталоцци, в честь капитана, хотя, как заметил штурман Глит, существуют и более приятные имена.
На Песталоцци все было чудесно.
В приземных слоях атмосферы содержалось необходимое количество кислорода и отсутствовали какие бы то ни было вредные для земных легких испарения. Не нашлось даже бактерии или вируса, с которыми в случае необходимости не справился бы медицинский отсек.
«Ганзас» приземлился вблизи экватора. Днем температура поднималась не выше двадцати градусов Цельсия, а ночью не опускалась ниже девяти.
Период обращения вокруг оси составлял двадцать четыре часа девять минут, что вполне соответствовало земному. Но так как планета обладала гораздо большими размерами и массой, это означало, что здесь любая точка экватора движется быстрее, чем на Земле.
На корабле после дневной суеты были объявлены часы отдыха. Большая часть команды сбрасывала вес, ибо на Песталоцци все становилось тяжелее в три раза.
Наградой за эти неудобства послужила встреча с местными жителями.
В первые два дня после приземления, когда еще проводился анализ состава атмосферы, солнечной радиации, радиоактивности, магнетизма и прочих характеристик, «Ганзас» выпускал на поверхность планеты небольшой разведывательный катер, который также был призван снять космофобию.
В одну из таких вылазок за рулем сидел Улей, четко следовавший инструкциям Латтимора. Последний пребывал в состоянии дикого возбуждения, которое передавалось сидевшему рядом рядовому Хэнку Квилтеру.
Вцепившись в поручень, они не отрывали глаз от расстилавшейся под ними желто-коричневой равнины, которая походила на грудь несущегося им навстречу непонятного животного…
«Животного, которое мы должны будем приручить и обуздать, — думал Латтимор, пытаясь разобраться в смятении, охватившем его сердце. — Как выражалось большинство писак прошлого столетия — не боги горшки обжигают! Они угадали очень многое. Потому что ощущение всеми своими клетками действия чужой гравитации, стремление подчинить себе землю, никогда не испытывавшую до сих пор воли человека, и желание быть первым, — все это от одной яблони яблоки».
Это было похоже на возврат к детству, далекому первобытному детству. Когда-то, давным-давно, ты покинул лавандовые заросли Сада и ступил на Terra incognita. Сейчас это повторялось, вплоть до каждого листочка лаванды.
Он очнулся.
— Тормози, — скомандовал он, — впереди незнакомцы.
Они зависли над широкой равнинной рекой с зеленым руслом. Поблизости работали или отдыхали в тени деревьев отдельные группы риномэнов.
Латтимор и Квилтер переглянулись.
— Опускаемся, — приказал Латтимор.
Улей посадил катер с большей нежностью, чем если бы это была женщина.
— На всякий случай возьмите с собой винтовки.
Они захватили винтовки и осторожно спустились на землю. При такой силе тяжести можно было запросто сломать лодыжки, несмотря на самодельные подпорки до бедра, которые они все надевали под брюки.
Примерно в восьми ярдах к западу виднелась роща деревьев. Туда-то они и отправились, пробираясь между рядами каких-то культурных растений, напоминавших салат, но только с более крупными и жесткими, как у ревеня, листьями.
Деревья оказались гигантских размеров, но различить их можно было только по бесформенным стволам, которые подпирали расстилавшуюся листву. Их контуры напоминали тела риномэнов с двумя заостренными головами. В некоторых местах прямо в воздух отходили корни, напоминая растопыренные пальцы. На концах этих корней обильно росли и как-то странно шелестели мелкие листики, и их движение поразило видавшего виды Латтимора.
Из щетинистых зарослей выпорхнула и направилась в сторону низких холмов на противоположном берегу реки четырехкрылая птица, похожая на бабочку размером с орла. Под деревьями стояло около шести риномэнов, наблюдавших за приближавшимися тремя мужчинами со вскинутыми винтовками. Латтимор узнал запах и снял винтовку с предохранителя.
— Я не ожидал, что они такие большие, — сказал Улей тихо. — Они собираются напасть на нас? Мы не сможем бежать — быть может, лучше вернемся к катеру?
— Они того и гляди бросятся, — отирая рукой мокрые губы, сказал Квилтер.
Латтимор был уверен, что мягко покачивавшиеся головы незнакомцев выражали лишь любопытство, но ему стало легче от того, что Квилтер, как и он, контролировал ситуацию.
— Улей, не останавливайся.
Но тот обернулся через плечо и вскрикнул.
— Эй, они заходят с тыла!
Семеро незнакомцев, двое из которых были серого цвета и крупнее остальных, приближались к катеру, всем своим видом выражая любопытство. Они уже находились от него на расстоянии ярда, когда Улей опустил винтовку и выстрелил с бедра.
Он попал со второго раза. Все трое услышали, как пуля из калифорния разорвалась с силой, эквивалентной массе семнадцать тысяч тонн. Один из серых свалился с рваной раной на гладкой спине.
Остальные бросились к товарищу, и тут опять раздался выстрел из винтовки Улея.
— Прекратить! — крикнул Латтимор, но выстрел Квилтера слева заглушил его голос. А впереди у небольшого существа оторвались голова и плечи.
У Латтимора напряглись незнакомые мышцы лица и шеи. Он увидел, что остальные болваны не делали никакой попытки к бегству, не показывая ни гнева, ни ужаса. Они ничего не чувствовали! Если они сами не понимали всего могущества человека, их следовало научить. Еще не было вида, который не понял бы, что такое человек и сила его оружия.
Для чего они еще годились, кроме как для мишеней?
Латтимор вскрикнул и вскинул свою винтовку, почти беззвучную и автоматически стреляющую пулями калибра 0,5 практически без отдачи. Его выстрел раздался одновременно с выстрелом Квилтера.
И так они стреляли, плечом к плечу, до тех пор, пока не разнесли всех незнакомцев в мелкие клочья. Теперь уже Улей призывал их остановиться. На лицах Латтимора и Квилтера было одинаковое выражение.
— Если бы мы низко летели на катере, то вспугнули бы их и били по отличной движущейся мишени. — Латтимор протер кончиком рубашки очки. Квилтер обтер сухие губы тыльной стороной ладони.
— Кто-то же должен научить их бегать, — согласился он.
А тем временем миссис Ворхун в изумлении стояла перед олицетворением совершенства. Катер капитана, на который ее пригласили, спустился, чтобы исследовать заброшенные руины в центре экваториального континента.
Здесь они нашли свидетельства уровня развития обитателей планеты.
Шахты, литейное производство, рафинадные заводы, фабрики, лаборатории, пусковые установки — все это было на стадии домашнего производства.
Промышленные процессы низводились до уровня народного творчества, космические корабли изготавливались в домашних условиях.
Прогуливаясь среди не обращавших на них внимания фыркавших туземцев, люди пришли к выводу, что попали в наидревнейшую цивилизацию.
Капитан Песталоцци остановился и зажег сигару.
— Дегенераты, — сказал он. — Это же очевидно — дегенераты, деградирующая раса.
— Мне это не кажется очевидным, — возразила миссис Ворхун. — Мы находимся слишком далеко от Земли, чтобы решать, очевидно это или нет.
— Да вы только посмотрите на них, — ответил капитан.
Он не испытывал к миссис Ворхун сочувствия: она казалась ему слишком умной, и, когда женщина отошла от него, он почувствовал только облегчение.
Именно после того пререкания она наткнулась на олицетворение совершенства.
Перед ней возвышалось несколько разбросанных зданий, судя по их состоянию, скорее свободных, чем заброшенных. Стены имели наклон внутрь, к резным крышам, они были из кирпича или же очень правильных камней, не связанных никакими растворами. Мысль о том, диктовался такой стиль утроенной гравитацией или же причудливой выдумкой архитектора, миссис Ворхун решила оставить на потом. В отличие от капитана она не любила делать поспешные выводы. Мысль о нем все не оставляла Хилари, когда она вошла в здание, внешне ничем не отличавшееся от остальных, и увидела статую.
Это было само совершенство.
Хотя совершенство — холодное слово. Здесь вместе с отрешенностью чувствовалась теплота.
С подступившим к горлу комком она обошла статую. Одному Богу известно, почему та стояла в этой вонючей лачуге.
Это было изображение одного из туземцев, бесспорно созданное его собратом. Оставалось загадкой, появилось оно на свет вчера или тридцать шесть веков назад. Эта мысль мелькнула у нее в голове несколько раз, и, задумавшись, она вдруг поняла, почему именно тридцать шесть веков.
Столько лет было сидячей статуе фараона восемнадцатой египетской династии, на которую она часто приходила любоваться в Британский музей. Как и многие другие, эта статуя была выдолблена из темного гранита, но какие-то необъяснимые черты, которые она улавливала и в том, что видела сейчас, делали ее особенной.
Незнакомец твердо стоял на шести конечностях, одну голову чуть-чуть приподняв над другой. Его большое симметричное тело заключалось между гладкими изгибами позвоночника и параболой живота. Она почувствовала, что находиться с ним под одной крышей было святотатством, ибо он олицетворял красоту. И впервые в жизни она ощутила всеми фибрами души, что такое красота.
Это союз человечности с геометрией, частного с общим, духа с телом.
Миссис Ворхун вздрогнула. Инстинктивно она не хотела прикасаться к столь глубоким вещам, которые открывались перед ней.
Она поняла, что перед ними — цивилизованная раса, пришедшая к зрелости по пути, отличному от того, который выбрал человек. Эта раса с самого начала (или, быть может, за редкими исключениями) не вступала в конфликт с природой и окружающей средой. Они как бы символизировали друг друга. И потому противоборство с гранитом для существа, которое одновременно являлось философом и скульптором, духом и ремесленником, было противоборством с естественным покоем (или апатией, как сказали бы многие). Тогда как для человека это была борьба с враждебными силами.
В глубине души миссис Ворхун понимала, что человеку никогда не удастся понять эту форму жизни, ибо то равновесие, в котором эта форма пребывала, исключало агрессию или подчинение. Поскольку они не испытывают ни боли, ни страха, они навсегда останутся чужды человеку.
Она обхватила грудь статуи, прислонилась виском к гладкому боку.
Она плакала.
Ибо все впечатления, охватившие ее при первом осмотре статуи, которые шли от разума, исчезли, оставив место чисто женским чувствам, от которых впоследствии ей было бы сложнее отказаться.
Она почувствовала в статуе человечность. Вот что напоминало в ней ту египетскую фигуру. Несмотря на абстрактность, в ней сохранились все качества, которые люди вкладывают в понятие человечности. Это было тем необходимым, что потеряло человечество. Она плакала над этой своей и общей потерей.
В то же мгновение ее меланхолию нарушили отдаленные крики. Послышались выстрелы и вопли туземцев, затем свист. Капитан Песталоцци либо попал в беду сам, либо готовил ее другому.
Очнувшись, она убрала волосы со лба и пошла к выходу, не оглядываясь на статую. «Как глупо я себя вела», — решила она.
Через четыре дня «Ганзас» уже отправлялся на следующую планету.
После событий первого дня все, за исключением весьма истеричной миссис Ворхун, согласились с тезисом, что риномэны были дегенератами, хуже животных, и таким образом представляли собой справедливую добычу естественных высоких духовных устремлений человека. Одно- или двухдневная охота не причинила бы особого вреда.
Правда, тщательное обследование Песталоцци показало, что на ней обитает всего несколько сот тысяч этих шестипалых, заселяющих пространство вокруг луж и искусственных болот; это выглядело так, как будто бы они оскорбляли старого Адама в своем Эдеме. Несколько особей было схвачено и доставлено на борт «Ганзаса», вместе с предметами творчества тысячелетней давности, образцами растительной жизни и статуей, обнаруженной миссис Ворхун.
К сожалению, на планете оказалось мало других форм жизни: несколько видов птиц, шестиногие грызуны, ящерицы, панцирные мухи, рыбы и ракообразные в реках и океанах, интересная землеройка, обитавшая в арктических регионах и опровергавшая тезис о том, что небольшие теплокровные животные не приспособлены к холодным условиям. И кое-что еще. Постепенно отдел экзозоологии занял весь корабль.
Они собирались стартовать, как только вернется разведка.
Миссис Ворхун, корабельный священник, адъютант, Латтимор, Квилтер (который только что получил повышение на должность помощника Латтимора) отправились попрощаться с Самюэлем Мелмусом, или Альмером Эйнсоном, в отстроенном для него форте.
— Я надеюсь, все будет хорошо, — сказала миссис Ворхун.
— Не бойся. У него достаточно оружия, чтобы перестрелять здесь все живое, — утешил ее Латтимор. Его раздражала победа над этой женщиной. С того первого дня на Песталоцци, когда она вдруг разговорилась и забралась к нему в постель, ее не покидали беспокойство и слезливость. Латтимор был достаточно гибким во взаимоотношениях с женщинами, но любил, чтобы знаки его внимания воспринимались с энтузиазмом.
Он стоял у ворот форта, опершись на набедренные костыли, и чувствовал, в общем, гармонию со Вселенной. Остальные могли прощаться сколько угодно с Эйнсоном-младшим, но с него лично довольно общения с этим семейством.
Форт был обнесен проволочной оградой высотой восемь футов, которая окружала участок площадью около двух акров. По территории пробегал ручеек, и, за исключением помятой травы и поврежденных строительством форта деревьев, здесь все представляло собой типичный уголок Песталоцци. Около ручейка была выкопана заводь, от которой шла дорожка к одному из низких домов туземцев. Вдоль заводи располагались грядки с салатом и другими растениями, и весь вид очень живописно оттеняли разросшиеся деревья.
Под деревьями был установлен автоматический пост наблюдения с устремившейся в эфир радиомачтой. Рядом с ней стоял сборный восьмикомнатный домик, ставший резиденцией Эйнсона. Две комнаты были предназначены для жилья, в остальных должна была храниться необходимая аппаратура для записи и интерпретации языка риномэнов, оружие, медицинские и прочие средства, электростанция и пищевой синтезатор, работавший на воде, песке, камнях — на всем чем угодно.
За работой людей с некоторого расстояния, втянув свои конечности, наблюдала взрослая самка с детенышем. «Пожелаем им всем удачи и поскорее уберемся отсюда ко всем чертям», — подумал Латтимор.
— Надеюсь, мой сын, ты обретешь здесь мир, — сказал священник, пожимая Эйнсону руку. — Помни, что на протяжении всего года твоего одиночества Бог всегда будет с тобой.
— Удачи в работе, Мелмус, — сказал адъютант. — Увидимся через год.
— Пока, Сэм, извини за тот синяк. — Квилтер похлопал Эйнсона по плечу.
— Ты уверен, что тебе больше ничего не потребуется? — спросила миссис Ворхун.
Ответив как можно более вежливо, Альмер повернулся и захромал по направлению к своему новому дому. Его оснастили хитроумными костылями для противостояния гравитации, но к ним еще следовало привыкнуть. Он лег на кровать, заложив руки за голову, и стал слушать, как отъезжали люди.
Глава 13
«Ганзас», а точнее, люди, работавшие на нем, сделали очень много интересных находок. Редко когда ученым удавалось собрать столь разнообразный материал.
До момента старта корабля группа, работавшая со штурманом Марселем Глитом, закончила расчеты, которые показали чрезвычайно большую эксцентричность орбиты планеты Песталоцци.
В этот период ночь на Песталоцци была довольно яркой и пестрой. Когда окрашенное в шафрановый цвет солнце закатилось за горизонт на западе и причудливые тени прорезали сумерки, на юге показалась яркая желтая звезда. Ее твердый диск был неразличим для невооруженного глаза, но она с честью выполняла роль местной луны. Еще до того, как движение планеты перенесло ее за линию горизонта, на арену вышло следующее светило. Эта желанная белая звезда блистала до самого утра, тускнея, лишь когда шафрановое солнце опять набирало силу.
Глит, его товарищи и компьютеры установили, что белое, желтое и шафрановое солнца образуют триединую систему, в которой соперничают друг с другом.
Раз в много лет они сходятся достаточно близко, чтобы оказать влияние на орбиту Песталоцци. Испытывая силу притяжения двух других солнц, планета выходит из-под контроля своего прежнего светила и начинает вращаться вокруг нового. Когда через несколько лет эти космические тела опять сойдутся вместе, планета перейдет к третьему солнцу, а затем вернется к первому, как бы исполняя фигуру в танце «Извините».
Это открытие дало пищу как философам, так и математикам. Помимо прочего, оно объясняло толстокожесть риномэнов, ибо только перепад температур, который им приходилось выдерживать, не говоря уже о катаклизмах, связанных со сменой орбиты, повергал человека в глубокое изумление.
Как заметил Латтимор, это астрономическое явление в конечном итоге служило ключом к объяснению флегматичности и невосприимчивости к боли населявших планету гуманоидов. Они развились в таких условиях, которые могли бы уничтожить жизнь на Земле в самом зародыше.
Продолжая разведку, «Ганзас» приземлялся на остальных четырнадцати планетах шестизвездного созвездия. На четырех из них оказались вполне подходящие для человека условия, причем на трех — вовсе идеальные.
Эти равнинные планеты, представлявшие собой огромную потенциальную ценность для человека, получили название Генезис, Экзодус и Намберс (никто не согласился с именем Леватикус, предложенным священником).
На этих и еще четырех планетах, где те или иные условия оказались неприемлемыми для человека, были обнаружены гуманоиды. Несмотря на малочисленность, они проявляли еще большую стойкость к окружавшим их условиям.
К сожалению, не обошлось без инцидентов. На Генезисе на борт корабля была допущена группа риномэнов. По настоянию миссис Ворхун их провели на коммуникационную палубу, где она попыталась завязать беседу, частично с помощью звуков и знаков, а частично — видеокартинок, которые Латтимор и Квилтер показывали на экране. Она имитировала звуки гуманоидов, а те имитировали ее голос. Все шло как нельзя лучше, как вдруг заключенные палубой ниже риномэны, как назло, дали о себе знать.
Можно только догадываться, о чем шел разговор, но пришельцы обратились в бегство. Квилтер храбро попытался встать у них на пути, но был сбит с ног и сломал руку.
Риномэны столпились в лифте и все были перебиты. Это несчастье всех глубоко опечалило.
На одной из наиболее суровых планет, где, по всеобщему мнению, человек не смог бы долго продержаться, произошло кое-что похуже.
Эту планету назвали Ганзас. Поскольку ее посещали последней, до нее, как и следовало ожидать, уже докатился слух о человеке.
На отдаленном скалистом плато северного полушария жило свирепое существо, в обиходе прозванное щетинистым медведем. Оно напоминало бы детеныша полярного медведя, если бы не полосатая шкура с чередующимися участками щетины и длинного белого меха. Ноги у него были мохнатыми, клыки острыми, а сам медведь — коварным. Хотя обычно он охотился на маленького кита-рогатика, обитавшего в умеренных водах морей Ганзаса, но не брезговал и шестипалыми риномэнами, вторгшимися в его дом.
Неудивительно, что этот исключительно редкий враг воспитал в местных риномэнах драчливость. Как бы то ни было, первые земляне, открывшие огонь по гуманоидам, были встречены ответным огнем. «Ганзас» оказался под неожиданной бомбардировкой с укрепленной позиции в скале.
Прежде чем врага обезвредили, прямое попадание в открытый люк одной из личных кают вызвало большие разрушения.
Потребовалось пять дней непрерывной посменной работы инженеров для восстановления разрушенного, а затем еще неделя терпеливой и кропотливой проверки корпуса на прочность.
К концу работ миссис Ворхун невероятно развеселилась.
— Что бы мне ни приходило в голову, когда я наткнулась на ту статую, это было какое-то умственное затмение, — говорила она, обняв колени Брайана Латтимора. — Ты знаешь, я была так изумлена в тот день. Мне казалось, будто в каком-то месте эволюционной кривой человек свернул не в ту сторону.
— Всегда доверяй своим первым впечатлениям, — посоветовал Латтимор. Теперь, после того как он ее приручил, можно было и пошутить.
— Как только мы доставим этих инопланетян на Землю и выучим их английскому, я буду чувствовать себя лучше. Я слишком серьезно отношусь к своей профессии — наверное, это признак незрелости. Но нам предстоит такой огромный обмен информацией… Ох, Брайан… Я слишком много говорю, правда?
— Я люблю тебя слушать.
— Здесь так уютно, на этой шкуре, — и она стала теребить кончиками пальцев чередующиеся полосы меха и щетины.
Латтимор с удовольствием наблюдал за ее красивыми ловкими руками. Он сказал:
— Завтра мы наполняемся вакуумом, чтобы лететь на Землю. И я не хочу терять связь с тобой, Хилари. Ты не можешь рассказать о своих отношениях с сэром Михаилом Пазтором?
Она выглядела смущенной, хотя, возможно, пыталась заставить себя покраснеть. Но прежде чем она смогла ответить, в дверь комнаты Латтимора постучали, и вошел Квилтер с винтовкой Латтимора. Он дружески кивнул вскочившей миссис Ворхун, которая поправляла плечевой ремень.
— Она вся вычищена и готова к дальнейшим действиям. — Он положил винтовку на стол, хотя его взгляд был все еще прикован к миссис Ворхун. — Кстати, о действиях. У нас возникнут неприятности на рабочей палубе, если не будут приняты какие-нибудь меры.
— Какие неприятности? — лениво спросил Латтимор, надевая очки и предлагая обоим сигары.
— Примерно то же, что случилось у нас на «Мариестоупсе». Все эти риномэны у нас на борту здорово срут. Люди отказываются убирать это без дополнительной платы. А что действительно взбесило их — это что сегодня утром на палубе Г сломался пищевой синтезатор, и им дали мясо животных. Повара думали, что никто не заметит, но несколько парней сейчас в лазарете с холестериновым отравлением.
— Кто так управляет кораблем! — не без удовольствия воскликнул Латтимор, ибо, чем больше он слышал о промахах других, тем выше ценил свои заслуги. С другой стороны, миссис Ворхун это не понравилось, главным образом потому, что ей были не по душе возникшие между Брайаном и Квилтером приятельские отношения.
— Мясо животных не ядовито, — сказала она. — В отдаленных районах Земли некоторые народы постоянно употребляют его в пищу. — Ей не хватило смелости сказать, что оно понравилось ей самой во время уединенного обеда с Пазтором в его квартире.
— Да, но только мы более цивилизованны, чем они. — Квилтер втянул всеми легкими дым сигары. — Потому парни собираются устроить забастовку, не желая убирать это говно.
Миссис Ворхун увидела на их лицах иронические усмешки, такие же, как та, что периодически появлялась на лице мистера Ворхуна. Как откровение, она вдруг поняла, как глубоко ненавидит обезьянье мужское превосходство, а память о нежной, благородной статуе с Песталоцци укрепила ее в своей ненависти.
— Все вы одинаковы, мужчины! — крикнула она. — Вы убежали от реальной жизни так, как ни одна женщина не смогла бы убежать. Хорошо ли это, плохо ли, но мы — плотоядные животные, всегда ими были и будем. Мясо животных не ядовито — и если вы вдруг почувствовали себя плохо, съев его, это ваш ум отравляет вас. Экскременты — неужели вы ничего не понимаете — для наших бедных пленников всего-навсего символ плодородия. Испражнениями они торжественно возвращают земле взятые у нее и использованные минеральные соли. Боже мой, и что здесь такого омерзительного? Неужто это противнее земных религий, которые занимаются человеческими жертвоприношениями надуманным идолам? Вот проблема нашей культуры — она основана на страхе перед грязью, ядом, экскрементами. Вы считаете, что экскременты — это плохо, но еще более ужасен ваш страх перед ними!
Выбросив сигару, она загасила ее каблуком, как бы снимая маску искусственности. Латтимор приподнял бровь.
— В чем дело, Хилари? Что это с тобой? Никто не собирается бояться этих вещей. Они просто нам надоели. Как ты говоришь, это отходы. Хорошо — так и поступай с ними, как с отходами, а не молись на них. Ничего удивительного, что эти чертовы риномэны не сдвинулись с места, раз вся их жизнь посвящена преклонению перед собственными экскрементами.
— Да, кстати, — вставил разумный Квилтер, давно привыкший к непоследовательному поведению женщин, — ведь парни возражают не против того, чтобы выгребать это лопатами. Им не по нраву работа без дополнительной платы.
— Вы оба совершенно не понимаете, про что я говорю, — со страстью произнесла миссис Ворхун, запуская в волосы свои хорошенькие пальчики.
— Все, Хилари, хватит, — резко сказал Латтимор. — Заканчивай с этим приступом увлечения натурализмом.
На следующее утро отремонтированный «Ганзас» простился с запретной планетой вместе со всем своим грузом живых организмов, их страхами, надеждами, успехами, неудачами, и взял транспонентальный и трансцендентальный курс на планету Земля.
Глава 14
Старик Альмер все еще не мог полностью проснуться, сопротивляясь попыткам Снок-Снока Карна разбудить его. В конце концов молодой утод приподнял его своими четырьмя ногами и встряхнул.
— Ты должен проснуться, мой дорогой мэнлег. Бери свои костыли и иди к двери.
— Мои старые кости уже не гнутся, Снок-Снок. Это мне даже нравится, пока я спокойно лежу в горизонтальном положении.
— Ты готовишься к стадии кариона, — произнес утод. С годами он научился пользоваться только дыхательным и звуковым горлами, поэтому с Эйнсоном они могли вести продолжительную беседу. — Когда ты вступишь в карион, мы с матерью посадим тебя под ампами, и уже в свой следующий цикл ты будешь утодом.
— Большое вам спасибо, но ты наверняка разбудил меня не для этого. Что произошло? Что тебя беспокоит?
Даже после сорока лет общения с Эйнсоном Снок-Снок не понимал значения этой фразы, и потому пропустил ее мимо ушей.
— Сюда едут мэнлеги. Я сам видел. Они пробирались на своих четырехколесных круглых существах к нашей навозной куче.
Эйнсон пристегнул ножные ремни.
— Люди? Не может быть, я не верю в это, после стольких-то лет… — Подхватив костыли, он спустился по коридору к выходу. Со всех сторон его окружали двери, не открывавшиеся уже столько времени и хранившие оружие и амуницию, записывающую аппаратуру и сгнившие запасы.
Они интересовали его не больше, чем автоматический пост наблюдений, давным-давно снесенный могучими дапдрофскими штормами и гравитационными толчками.
Гроги обогнали Снок-Снока и Эйнсона и плюхнулись в навозную кучу, в которой нежилась Квекво. Снок-Снок и Эйнсон в нерешительности остановились в дверном проеме, выглядывая через проволоку. К воротам подскочил четырехколесный вездеход.