Размышляя над всем этим, патриций не заметил, как изменился пейзаж, и вдруг, отодвинув ветку, с удивлением обнаружил обширное болото со множеством птиц, а в центре болота — небольшой островок с просторным вольером. Как зачарованный любовался он удивительным зрелищем: журавли, аисты, цапли и фламинго спокойно прогуливались в этом тихом птичьем заповеднике. Павлин, привыкший к присутствию человека, равнодушно прошествовал мимо Аврелия.

— Благородный Стаций!

Серебристый голосок донесся из павильона на островке. Пройдя несколько шагов по мостику, сенатор увидел Невию, дочь Елены от первого брака.

— Что ты тут делаешь? Ведь, кажется, ты осталась с мамой?

— Нет, не могу больше оплакивать отчима. Здесь мое убежище. Я часто прихожу сюда, когда слуги не следят за мной. По правде говоря, мне нравится тут, на этой вилле, и не хочется возвращаться в Неаполь, — угрюмо добавила девочка.

— А зачем тебе возвращаться туда? Твоя мать Елена, вдова Аттика, вправе жить здесь, сколько захочет.

— Нет, мама не задержится ни на один день. В доме Плавциев ей ужасно скучно: никаких праздников, ни театра, ни подруг с их сплетнями…

— А ты что делаешь целыми днями? На вилле нет твоих сверстников…

— Зато есть Сильвий. Разумеется, он всего лишь вольноотпущенник… Но я вряд ли нравлюсь ему, я же не такая красивая, как моя мама!

— Елена действительно необыкновенно хороша, — согласился Аврелий, без особой уверенности, однако. — Хотя что-то в ней не очень-то мне по душе.

— Ты в самом деле так считаешь? — засмеялась Невия, пожалуй даже слишком обрадовавшись его словам. — И все же нет на свете мужчины, которому бы не нравилась мама!

— Нет, есть, — шутливо возразил сенатор. — Хочешь знать, как его зовут? Публий Аврелий Стаций.

— Тише! Услышит — возненавидит! Правда, она скоро уедет. — Невия пожала плечами. — Ей нужно найти нового мужа.

— А что говорят о первом? О твоем отце, я хочу сказать.

— Папа живет в Неаполе, но он не из тех, кто может сделать маму счастливой. Он веселый, щедрый, но и большой сумасброд, с причудами, все время носится с какими-то странными планами… — не без сожаления ответила Невия. — Он очень огорчился, когда я уехала сюда. С другой стороны, у него ни сестерция, и он совершенно не в состоянии содержать меня. «Хочу, чтобы у тебя было все, что только пожелаешь, но сам я ничего не могу тебе предложить, Невия, — сказал он. — Поезжай к Плавциям, на их сказочную виллу. Уверен, там какой-нибудь знатный и богатый человек захочет взять тебя в жены!» Кстати, благородный Стаций, ты ведь настоящий аристократ: теперь понимаю, почему бедная Терция попалась в твои сети!

— А ты откуда об этом знаешь, маленькая любительница совать нос в чужие дела?

Неожиданно он увидел эту девочку совсем в ином свете. Она изъяснялась как взрослая женщина, хотя и оставалась еще ребенком. Окружающие всегда свободно разговаривали в ее присутствии, не стесняясь и не обращая на нее никакого внимания, а она молча слушала их и постепенно стала многое понимать.

— Все женщины в этой семье неравнодушны к тебе, даже Паулина! — сказала Невия, и Аврелий заулыбался: слова девочки льстили его самолюбию больше, чем он готов был признаться.

— Сколько тебе лет?

— Почти шестнадцать, — ответила она, лукаво взглянув на него.

Тут легким покашливанием оповестил о своем присутствии Кастор.

— Хозяин… Жаль прерывать вашу беседу, но Гней Плавций хотел бы видеть тебя в библиотеке, — сообщил он, подчеркнуто вежливо поклонившись Невии и окинув ее оценивающим взглядом.

— Иду, — сказал сенатор, прощаясь с Невией. — И ты тоже, идем! — приказал он вольноотпущеннику, заметив интерес, с каким тот разглядывал девушку.

— Конечно, конечно… — с легкой улыбкой проговорил александриец, следуя за Аврелием.

— Кстати, Кастор, ты мне нужен, я тебя искал. Найди-ка мне сандалии, которые были на Аттике в ту ночь, когда он утонул.

— Их, наверное, уже подарили какому-нибудь рабу, — ответил секретарь, надеясь избавиться от поручения.

— Тебе нетрудно будет добыть их. Принеси как можно быстрее. Хочу посмотреть подошву.

— А в чем дело, хозяин? Думаешь, в этой смерти что-то неясно? Все говорят о несчастье.

— Наверное, потому, что нередко вместо того, чтобы взывать о мести, куда удобнее посыпать голову пеплом, — цинично заметил патриций, направляясь к вилле.

* * *

Комната, где находилась библиотека с большим столом для чтения, завершалась большой полукруглой верандой, выходившей в парк. Публий Аврелий расположился перед Гнеем на стуле черного дерева с высокой спинкой.

— Смерть моего старшего сына — тяжелый удар для меня, сенатор Стаций. Особенно такая…

— Он ведь был твоей правой рукой, да?

Старик хмуро согласился:

— Аттик умел тщательно и со знанием дела считать мои Доходы. Спокойный человек, без странностей. Не знаю, как нам жить без него. В нашей семье только Терция еще немного разбирается в делах, и тем не менее оставить ей состояние все равно что разложить его по карманам всех ее будущих мужей. Знатный Приск женится на ней только из-за денег, это все знают, но я ничего не могу поделать: она спит и видит как появится в высшем свете! Я же, напротив, хочу иметь наследника, который носил бы мое имя и продолжал мое дело, соблюдая семейные традиции. Аттик как нельзя лучше подходил для этого. Уравновешенный, ответственный, за всю свою жизнь он совершил только один безумный поступок — женился на Елене. Но он трудился денно и нощно и молча сносил эту гарпию, свою первую жену. Если ему так уж нужна эта женщина, подумал я, пусть будет счастлив! Поэтому я договорился о ее разводе с Невием, сильно облегчив свой кошелек, лишь бы отделаться от моей невестки Присциллы. И не жалею. Во всяком случае, хотя бы последние месяцы своей жизни бедный Аттик был счастлив. Я ведь тоже, когда увидел Паулину, решил, что должен получить ее во что бы то ни стало, хотя она и знатного рода, не как я, и к тому же была замужем. Я не ошибся. Как видишь, уже два десятилетия мы живем с ней в полном согласии!

Аврелий понимающе кивнул.

— Но перейдем к делу, — продолжал Гней Плавций. — Мне нужно написать завещание, по которому за вычетом приданого Плаутиллы Терции все мое состояние переходило бы Секунду. Надеюсь, что он по рассеянности не растратит его! Получив свою долю, моя дочь, а также ее будущий муж не смогут претендовать больше ни на что. А потому, хочется верить, эта несчастная постарается продержаться в новом браке подольше, чем во всех остальных!

Аврелий засомневался, но из уважения к старому Плавцию предпочел оставить свое мнение при себе.

— Вот перечень завещанного имущества, — продолжал Гней. — Двести тысяч сестерциев моему пасынку Луцию Фабрицию, десять тысяч вольноотпущеннику Деметрию. — Патриций стал записывать деревянной палочкой на восковой дощечке. — И полмиллиона вольноотпущеннику Сильвию, которого назначаю управляющим имением.

Аврелий в изумлении поднял брови. Выходит, юноша, которого он видел на днях, действительно любовник Гнея? Как иначе объяснить такой дар слуге, которому нет еще и двадцати?

Воздержавшись от замечаний, сенатор записал волю старика, но, как только вышел из библиотеки, вновь отправился на поиски Кастора.

Он нашел его в комнате, смежной с апартаментами Елены, где тот с удовольствием помогал горничной надеть лучшую тунику хозяйки.

— Кастор, мне нужно все знать о Сильвии! — решительно приказал он. — И поспеши. Эта девушка и без тебя сумеет одеться.

— Прощай, Ксения, долг зовет меня! — театральным жестом простился с ней александриец, а Аврелий тем временем поспешил в спальню к всеведущей Помпонии.

Матрона сидела к нему спиной в просторном кресле, способном вместить ее внушительные формы. Вокруг хлопотали две или три служанки, колдовавшие над ее непокорным локоном, который ни за что не хотел им подчиниться.

— Помпония, дорогая… Боги Олимпа, что с тобой? — испугался патриций, когда женщина обернулась и он увидел ее лицо, покрытое какой-то липкой зеленой кашицей, капавшей на одежду, и услышал несколько измененный, но все-таки узнаваемый голос подруги.

— Это одна из масок красоты, которую изобрела Плаутилла. Аврелий, дорогой, она делает кожу бархатистой! В нее входят зеленая глина, мята, мед и выжимка из желез куницы. Просто чудо!

— Артемида… — прошептал сенатор.

— Тебе не следует это видеть. Лучше бы ты ушел. Мужчины должны только радоваться результату! — объяснил Помпония.

Аврелий поморщился: судя по резкому запаху гнилой рыбы, который витал в спальне, заполненной пузырькам и баночками, Плаутилла Терция, должно быть, скрыла от подруги кое-какие ингредиенты таинственной смеси.

— Думаешь продавать это как афродизиак? — в растерянности поинтересовался патриций.

— Конечно. Как жаль, что нет Сервилия, он так порадовался бы необыкновенному действию этой мази!

Аврелий поблагодарил добрых богов за то, что они избавили его друга — впечатлительного супруга матроны — от столь сурового испытания, и подошел к Помпонии, терзавшей служанку:

— Вот, вот этот завиток! Волосы должны походить на морские волны в бурю!

Со смирением, свойственным человеку, у которого за плечами поколения предков-рабов, бедняжка принялась заново укладывать непокорную прядь.

— Помпония, — заговорил Аврелий, — мне необходима твоя помощь — только ты способна раздобыть сведения об этой семье.

— Что, у тебя появились какие-то подозрения, заставляющие заняться расследованием, помимо вполне законного и нормального интереса к чужим делам? — спросила матрона.

— Только одно соображение…

— Какое же? — заинтересовалась Помпония.

Жестом она отослала служанок. Бросив благодарный взгляд на своего спасителя, они ушли.

— Что, если Аттик не сам упал? Что, если его кто-то столкнул… — заговорил сенатор.

Помпония резко подскочила, и добрая часть ее маски, этой гнусной, еще не затвердевшей зеленой жижи, неожиданно отлепилась от лица и шлепнулась на белоснежную тунику Аврелия — прямо на вышивку, над которой несколько месяцев неустанно трудились умелые руки мастериц.

— Ох, извини…

— Ничего, пойду почищу.

— Бесполезно. Не смывается, — с грустью сказала Помпония.

Патриций поспешил к себе в комнату переодеться. Неуловимый Кастор на этот раз оказался недалеко: из соседней спальни доносились недвусмысленные вздохи и стоны Ксении.

Раздосадованный, Аврелий уже готов был вмешаться, как вдруг заметил на полу сандалии, к сожалению уже тщательно вычищенные.

В таких трудно поскользнуться, заключил он, потрогав подошву с насечкой. И так обрадовался подтверждению своего подозрения, что решил оставить секретаря в покое.

4

Накануне ноябрьских календ

Стоя посреди перистиля в своей парадной тоге, Публий Аврелий ожидал, когда Гней начнет похоронную церемонию. Он полагал, все будет проходить просто и скромно, поскольку Плавций — плебей и никто из них никогда не занимал каких-либо общественных должностей. Аврелий совсем не ожидал, что гордившийся своим происхождением старик, женившийся на патрицианке, поместит на алтарь ларов[30] изображения знатных родственников жены и захочет торжественно пронести их в похоронной процессии старшего сына.

Число плакальщиц, созванных на похороны, тоже показалось сенатору чрезмерным: целая толпа старух, в траурных одеждах, с какими-то особенно визгливыми голосами, собралась со всей округи, некоторые прибыли даже из Кум. Понятное дело, женщин привлекло хорошее вознаграждение, которое хозяин дома предложил за их скорбную услугу.

С высоты четырехсотлетней истории своих предков — консулов и сенаторов — Аврелий находил такую претенциозность довольно смешной и все же, зная, какое значение придавал Гней его присутствию, не стал отказываться от участия в похоронах.

Ожидая начала церемонии, он рассматривал работу искусного Палласа, коротышки художника, горбуна, которого еще раньше заметил на лесах. Аврелий уже давно наблюдал за ним. Тот набросал эскизы фрески, перенес их на штукатурку и удалил сажу. Художник собирался теперь пройтись кистью по этому первому эскизу, а затем снова нанести известь. Интересно, подумал Аврелий, подходя ближе, как сработала бы здесь косметическая маска Помпонии.

— Потом, потом, а то у меня раствор высохнет! — отогнал его человек, ростом чуть больше локтя, с уродливым горбом.

Ужасная беда, решил сенатор, к счастью, бедняга наделен талантом живописца. И в самом деле, его творения выглядели очень смело и необычно: не какие-то мифологические сцены, не широкие, воздушные перспективы, а лишь небольшие квадраты, соединенные друг с другом декоративными фризами, подобно деталям одной большой мозаики.

Кисть его работала в этот момент над едва намеченным эскизом химеры. Вблизи сложно было понять, что это, но шагов с десяти фреска представала во всей своей потрясающей красоте.

Закончив рисовать чудовище, Паллас набросал прелестную театральную маску. Вокруг неё без всякой видимой связи друг с другом теснились удивительные необычные изображения: какая-то экзотическая птица с пышным хохолком, обнаженный амурчик, играющий на свирели, крылатый Икар, падающий в воду…

— Кто научил тебя этой технике? — спросил патриций в восхищении.

Калека коротышка тем временем, закончив последние картинки, спустился с лесов, отирая лоб грязным рукавом.

— Я учился у некоего Фабулла.[31] Хороший художник, отличная рука. Одно время мы работали вместе.

— Это какая-то совсем новая манера, — заметил сенатор.

— Нравится? Обычно клиенты остаются недовольны. Я рисую первое, что приходит в голову, и никогда не знаю, чем закончу. Люблю воображать несуществующие вещи, нелепые, странные. Может, потому, что сам я тоже шутка природы, — засмеялся он.

— Скоро начнутся работы на моей вилле на Питекузе. Не хочешь поработать у меня? — предложил Аврелий.

Маленький человечек гордо выпрямился во весь свой небольшой рост:

— Предупреждаю, что стою дорого и хочу, чтобы со мной хорошо обходились: отдельная комната и рабыня в полное мое распоряжение. А лучше две.

— Две? — удивился патриций. — Не слишком ли много?

— Ну, я хоть и горбун, однако у меня тоже есть свои потребности. Как бы там ни было, одна рабыня — для начала.

— Получишь комнату и отличную кухню, — пообещал Аврелий, забавляясь его наглостью.

— А женщину? Без женщины не работаю, мне не хватает вдохновения!

— Конечно, конечно, — заверил патриций, соображая, кого из своих рабынь отдать в жертву искусству.

— Здесь мне дали какую-то дряхлую повариху. Такому художнику, как я, представляешь! И у нее к тому же воняет изо рта!

Аврелий вздохнул, смирившись с требованиями коротышки художника: придется отдать ему служанку — любую, которая согласится заботиться о нем.

Тут появилась Помпония в безупречной траурной тунике и жестом дала понять, что похороны вот-вот начнутся.

Сенатор поспешил присоединиться к ней.

— И прошу тебя: чтобы в теле была девушка! — крикнул ему вслед карлик.

Помпония в изумлении оглянулась на него, а патриций с трудом сдержал смех.

* * *

— Заходи, Аврелий, — пригласила его Паулина с мрачным видом. — Я одна, муж закрылся в библиотеке. Не знаю, как он выдержал все эти похоронные обряды. Пользуясь случаем, покажу тебе одну вещь, которая меня немного беспокоит.

Паулина подошла к шкафу, достала серебряную шкатулочку, извлекла из нее странной формы подвеску и протянула Аврелию.

Сенатор повертел ее в руках, внимательно разглядывая. Очень красивая камея из кровавой яшмы с резным изображением на фоне голубого халцедона — наверное, какая-то богиня… Афина Паллада, возможно. Чудесная миниатюра редкостной красоты. Голову богини, тщательно прочерченную во всех деталях, венчала диадема из того же голубого камня, что и фон.

— Очень редкая работа, — заметил Аврелий, как знаток.

— Это из драгоценностей Аппианы, первой жены Плавция, — пояснила Паулина. — Она была простой по рождению женщиной и очень любила украшения, возможно, потому что не имела их в молодости. Смотри… — продолжала она, доставая другие предметы из маленькой сокровищницы: браслеты из золота и оникса, подвески из янтаря и хризопраза, пряжки из малахита и лазурита.

Никаких изумрудов или рубинов, отметил патриций, но только твердые камни, на которых искусно вырезаны портреты, цветы и мифологические животные. Странный вкус, почти варварский, хотя вещи явно сделаны настоящими мастерами.

Аврелий взял изящное коралловое кольцо, изображавшее соединенные в рукопожатии ладони, и залюбовался им.

— Красиво, правда? — спросила Паулина. — Такие вещи были в моде во времена Аппианы. Тут должна быть еще одна вещица, в этом ларце, из розовой раковины. Кто знает, куда она подевалась… — И она поискала ее среди других драгоценностей. — Обрати внимание на эту камею, прошу тебя.

— Что же в ней особенного? — поинтересовался сенатор.

Не говоря ни слова, матрона слегка надавила указательным пальцем на голубую подвеску. Драгоценность, казавшаяся абсолютно целой, вдруг распалась на две тонкие пластинки с небольшими выемками.

— Это футлярчик, — нисколько не удивился Аврелий. Женщины часто использовали такие, чтобы хранить на память о былых страстях письма, стихи, прядь волос… И действительно, в углублении между пластинками лежал сложенный вдвое тонкий листик папируса.

Патриций осторожно достал его и развернул. Крохотными буковками на нем были написаны строки на греческом языке:

Сохнут ветви деревьев,посаженных в саду.Рыбы, птицы и насекомыеЗаставят гнить их плоды.Но смоковница в огороде,оплодотворенная той же пыльцой,той же политая влагой,весь дом питает своими плодами.

— Это не стихи — тут не выдержан размер. Это скорее похоже на какое-то предсказание или пророчество, — заметил Аврелий.

— Аппиана была суеверна. Верила во всякого рода предсказания, часто обращалась к гадалкам, нередко отправлялась за советом к кумской сивилле. В пещеру прорицательницы легко попасть отсюда через Кокцееву галерею, — объяснила матрона.

И в самом деле, вспомнил сенатор, во время последней гражданской войны Агриппа велела построить туннель, проходящий гору насквозь. По этому туннелю доставляли лес для судоверфей на Авернском озере.

— И на Флегрейских полях по соседству множество священных гротов, где живут старые колдуньи. Говорят также, что тут жил таинственный народ киммерийцы, о которых рассказывает Гомер, — заметил Аврелий.

Паулина кивнула в знак согласия.

— Да, это место вполне подходит для самых мрачных легенд: греки утверждали, что именно тут расположен вход в Аид… — уточнила матрона.

— А Вергилий пишет, что отсюда отправился в загробный мир Эней. А ты когда узнала про этот папирус? — спросил сенатор, направляя разговор в нужное русло.

— Как только приехала сюда, восемнадцать лет назад. Показала тогда его Гнею, но муж не придал ему никакого значения. Теперь, однако, после того, что случилось…

Патриций посмотрел на нее, не понимая.

— Тебе понятно, что это означает? — с сомнением спросил он.

— Аттика нашли среди рыб, — прошептала матрона еле слышно.

— Рыбы, птицы, насекомые… все это очень туманно, Паулина. И потом, твой пасынок ведь утонул. Не понимаю: ты же разумная женщина, уж конечно, не суеверная. И я не думаю, что ты станешь опасаться какого-то пророчества. Или ты боишься чего-то другого?

— Чего мне бояться? — возразила женщина, избегая взгляда сенатора. Твердый голос все же не смог скрыть ее тревоги.

— Человека находят мертвым среди мурен. Никто не слышал, чтобы он звал на помощь; неизвестно, как и почему он там оказался. Вдобавок на нем были сандалии со специальной насечкой на подошве, чтобы не скользили, нет никаких следов того, что он хватался за край садка… Тебе не кажется, что всего этого достаточно, чтобы задуматься?

Паулина задумчиво помолчала.

— Твои слова не удивляют меня, Аврелий. Я стара, но еще не совсем глупа. И все же это немыслимо. — Она покачала головой.

— Почему? Может, Аттик кому-то сильно досадил…

— Нет, не думаю. Слишком безликий, чтобы кому-то мешать, — исключила матрона.

— Кому выгодна его смерть в таком случае?

— Вот в том-то все и дело, что никому от нее нет никакой пользы! Секунд получает наследство, но если бы ты знал его так же хорошо, как я, то понимал бы, что наследство отца мало интересует его, напротив, только создает сложности. Он мягкий, рассеянный, любит одиночество. У него нет никакого желания вести хозяйство и заниматься повседневными делами. И пока Аттик управлял имением, Секунд мог спокойно отдаваться своим пристрастиям, теперь же он вынужден взять на себя такую ответственность, а этого ему как раз совсем не хочется.

— А вдова в таком случае…

Паулина молча обдумывала вопрос.

— Елена мне нисколько не нравится, но я не могу допустить, чтобы это помешало мне трезво смотреть на вещи. Ей тоже Аттик был удобнее живой, во всяком случае, до тех пор, пока она не родила бы ему сына. И для нас было бы куда лучше, будь он жив, — и Плаутилле, и Фабрицию, и мне самой. Позвав тебя сюда, я надеялась, что ты развеешь мои сомнения, а ты только усиливаешь их! — сердито воскликнула она, но тут же смягчила тон: — Помоги, Аврелий, я одна. Гней беспомощен, хотя и кажется таким уверенным, и мне больше не на кого положиться. Я очень уважаю тебя, ты это знаешь, к тому же я хорошо знала твою мать.

— Возможно, лучше меня, — ответил Аврелий, нисколько не задетый упоминанием о его рассеянной родительнице. — Мне нечасто доводилось с ней видеться.

— Ты во многом похож на нее. Она была решительной женщиной и умела вызвать к себе неприязнь, когда хотела! — улыбнулась Паулина.

— Предполагаю, что ей часто этого хотелось, — отрезал сенатор, которому разговор о матери был явно не по душе.

Матрона покачала головой:

— Не будь таким строгим, Аврелий. Хоть ты и богат, жизнь у тебя нелегкая, но, думаешь, у меня лучше? Мой муж Марк Фабриций скончался через год после нашего развода. Я вышла за него замуж, когда мне исполнилось четырнадцать лет, а ему едва минуло семнадцать; мы знали друг друга с детства. Я родила ему четырех сыновей, из которых выжил только Луций. Мы жили вместе в военных лагерях, среди варваров, в пустынных краях на севере. Мы поклялись, что никогда не расстанемся, но Гней Плавций разлучил меня с ним при помощи Тиберия. Если бы он не сделал этого, я была бы рядом с Марком Фабрицием, когда он умирал в Германии. Я преданно служила Плавцию и все же до сих пор сожалею, что не была в том лесу вместе с Марком, когда варвары напали на его лагерь и убили моего первого мужа.

— А теперь?

— Вот уже двадцать лет я — жена Гнея. И в трудную, и в счастливую минуту мы, как добрые супруги, вместе. Поэтому мой долг защищать его.

— От кого? — шепотом спросил Аврелий.

Матрона наклонила голову и промолчала.

На пороге патриций остановился и, обернувшись, спросил:

— Какой была на самом деле моя мать?

— Хочешь услышать правду или сладкую ложь?

Аврелий молчал.

— Она была ужасной эгоисткой. Не жалей о ней, — быстро произнесла матрона, закрывая дверь.

5

Ноябрьские календы

— Изумительно! — искренно восхитился Аврелий, любуясь птицами в вольере. Секунд в душе ликовал, хотя на лице отражалось лишь печальное удовлетворение, в то время как патриций пытался — довольно безуспешно — представить его себе безжалостным братоубийцей.

— И это не все, Стаций, — заметил Секунд с плохо скрываемой гордостью. — В саду множество дятлов и хищных ночных птиц, которых я сам туда поместил, чтобы жили на свободе. По ночам слышны крики филинов, неясытей, по утрам — жаворонков, египетских ласточек… — подробно перечислял страстный любитель птиц.

«Я затронул верную струну», — порадовался Аврелий про себя.

— Ты ведь не суеверен? — спросил он Секунда, который с особой любовью оглядывал двух сов.

Римляне считали их вестниками беды и верили, будто их мрачный крик предвещает неминуемую беду.

— Нет, нисколько! Животные не бывают злыми. Они убивают, только когда голодны, это закон природы. Люди, напротив, убивают себе подобных по причинам куда менее важным. Спорю, например, что за один только день войны Фабриций убивал больше, чем моя пустельга за всю свою жизнь! — убежденно заявил он, и на лице его невольно возникло такое же грозное выражение, как у его сокола.

Оттого что он живет среди этих птиц, подумал Аврелий, у него даже черты лица изменились, и теперь он выглядит именно так, как в народе представляют человека, наводящего сглаз. Неудивительно, что печальный и нелюдимый отпрыск Гнея Плавция снискал такую мрачную славу.

— Пойдем! — предложил Секунд и открыл дверь в большой вольер. — Здесь у меня редкостные птицы, которые нуждаются в особом уходе… Ах, осторожно, тут сломанная ступенька, можешь упасть! — предупредил он в тот самый момент, когда сенатор потерял равновесие и, оступившись, упал прямо в птичий корм.

Похоже, Кастор прав, говоря, что этот Секунд способен на все, подумал Аврелий, поднявшись и окончательно распростившись со своей парадной туникой, выпачканной в перьях и помете. Но все же, как убежденный последователь Эпикура, патриций сердито отбросил эту нелепую мысль, однако из осторожности решил несколько замедлить шаги.

— Не ударился? — обеспокоился Секунд.

— Нет, ничего страшного, — заверил сенатор, держась на должном расстоянии.

Только он поднялся, какая-то странная птица, серая в белых пятнах, опустилась ему на плечо.

— Остооо… остороооож… — произнесло пернатое создание.

— Какая забавная! — заметил Аврелий, указывая на загнутый клюв птицы, которая изящно склонила голову набок и с любопытством разглядывала вновь пришедшего.

— Она называется psittacus[32] и живет в диких равнинах Африки. Похоже, у императрицы Ливии была такая птица, и она велела изобразить ее на фреске в своем доме. Император Август становился очень щедрым, когда его приветствовали эти странные пернатые, прекрасно умеющие воспроизводить человеческую речь.

— Осторооож… остооо… — Птица снова издала гортанные звуки.

— Что она хочет сказать?

— Осторожно, собака. Я дрессирую ее, чтобы она встречала гостей у входа.

— Там, где мозаика? Но вроде бы есть сторожевая собака?

— Есть. Только очень старая и почти слепая. На самом деле виллу охраняют немые собаки, которых мы привязываем на ночь к каменной ограде. Я между тем не люблю собак — слишком уж они похожи на своих хозяев. Посмотри лучше сюда! — обрадовался он, указывая на целую стаю шумных птичек. — Они с островов, что на озере в Мавритании, и поют божественно. Я вывел несколько пар красивого ярко-желтого цвета, они необыкновенно плодовиты.

— Зная все про птиц, ты, наверное, мастер и готовить из них разные блюда, — невольно предположил Аврелий, намереваясь польстить страстному птицеводу. И тут же понял, что допустил грубейшую ошибку. Лицо собеседника превратилось в маску глубокой враждебности, словно патриций посоветовал ему поджарить на сковороде новорожденного ребенка.

— Конечно, в пищу вы используете других птиц! — с опозданием постарался исправить положение сенатор.

— Курятники находятся там, где живут рабы, — холодно ответил Секунд и смерил его тем же презрительным взглядом, с каким человек безупречной честности, несправедливо осужденный на смерть, посмотрел бы на своего палача. — На столе у нас есть все, что только можно пожелать, и леса вокруг полны дичи, оленей и кабанов в том числе… Для болванов, которые любят охотиться, разумеется.

На этот раз Аврелий быстро сообразил, что от его ответа будут зависеть дальнейшие отношения с этим странным человеком.

— Охотиться? О нет! Если есть какое-то занятие, которое я ненавижу всем сердцем, так это именно охота! — заявил он на этот раз вполне искренно. Потом для большей уверенности добавил малоприятные суждения об охотниках и птицеловах. Несколько успокоившись, Плавций Секунд как будто вернул ему свое расположение.

— Вполне логично, что в соответствии со своими убеждениями я избегаю, насколько возможно, есть мясо, — заявил сын Гнея.

— Конечно, — согласился сенатор, гораздо менее искренно, чем раньше. — Было бы ужасно выводить таких красивых птиц, чтобы потом их есть! — добавил он, невольно вспомнив сочное жаркое из фламинго, которое его искусный повар Гортензий подавал с луком-пореем и кориандром.

В то же время он безуспешно пытался освободиться от докучливой цапли — птица изо всех сил старалась своим острым клювом оторвать ремешок от его сандалии.

— Не надо, Катилина,[33] не надо, — упрекнул Секунд голенастую птицу, с которой явно находился в самых дружеских отношениях.

— Катилина? — изумился Аврелий.

— Имя, как и многие другие, — подтвердил Секунд, и патриций благоразумно воздержался от вопроса, как зовут аиста.

— Значит, никто из вас не охотится…

— Фабриций, разумеется! — зло ответил младший сын Плавциев. — Наш отважный вояка. Пока не убьет кого-нибудь, не успокоится! Суровые воины империи должны пользоваться любым случаем, чтобы продемонстрировать свое мужество! Но если бы он ограничивался только дичью… — зло прошипел он.

Наконец-то подошли к главному, вздохнул Аврелий. Долгий разговор, хоть и помог восполнить его пробелы в познаниях, до сих пор не дал ему ничего важного.

Незаметно легким ударом сенатор избавился от цапли, которая, разорвав в клочья шнурок, пыталась завладеть луночкой, и теперь готов был выслушать все, что думает Секунд о сводном брате.

— Фабриций, когда гостит у нас, живет вон в той башенке. Чтобы не слишком сближаться с плебеями, — объяснил он кислым тоном, указывая на строение, возвышавшееся среди деревьев в конце длинной крытой галереи. — Еще некоторое время тому назад он редко приезжал сюда и ненадолго… что, по правде говоря, не слишком огорчало нас. Но с тех пор, как Аттик поменял жену, наша деревенская глушь больше не вызывает у него неприязни.

— Может, ты хочешь сказать… — подсказал ему Аврелий, необычайно заинтригованный.

— Моя свояченица Елена не спала в своей комнате в ту ночь, когда умер Аттик! — вдруг выпалил Секунд, словно освобождаясь от какого-то груза. — Я и раньше видел несколько раз, как она направлялась к башенке, когда Фабриций бывал тут. Я думаю, она вполне могла попросить своего любовника избавить ее от мужа, а может, они даже сообщники. Тебе не кажется странным, что мой брат утонул при таких ужасных обстоятельствах? Он прекрасно знал садки и никак не мог упасть туда случайно!

— Это тяжелейшее обвинение, — произнес Аврелий, раздумывая. — Можешь подтвердить его каким-нибудь доказательством?

— А зачем я должен делать это? Нет никакого смысла. Женщины все одинаковы, даже самые лучшие, кого меньше всего можно подозревать: они ловко играют мужчинами и обманывают их с помощью своих хитростей.

— Скажи мне, давно ли длится эта любовная связь?

— Она началась в первый же после их свадьбы приезд Луция. Он без труда соблазнил ее: красавец, аристократ и вдобавок овеян славой непобедимого воина… Короче, полный набор глупостей, от которых такие женщины, как Елена, теряют голову! Лучше бы мой брат оставался со своей гарпией Присциллой и не женился бы на этой бесстыдной особе! Но ей нелегко будет найти другого дурака, который согласится содержать ее в роскоши. Если она надеется, будто какой-нибудь красавец патриций женится на ней…

— Похоже, ты нисколько не сомневаешься в ее измене, — подзадорил его сенатор.

Может, Секунд говорил так только из-за сильной неприязни к сводному брату-аристократу?

— По вечерам, весной, я задерживаюсь в садах, чтобы послушать пение ночных птиц. Ты бы только видел, как она спешила к башенке Фабриция! А когда выходила от него, уверяю тебя, ее прическа оказывалась далеко не такой же безупречной, как раньше.

Аврелий изобразил на лице выражение, соответствующее случаю. Супружеские неприятности Аттика по-новому освещали всю эту историю. Он вспомнил вздувшийся труп с культей вместо руки и содрогнулся.

— Почему же ты не донесешь на нее, если считаешь, что это она убила твоего брата?

Младший сын Гнея печально покачал головой:

— Это не единственный скандал в нашей семье, благородный Стаций. Что же тогда говорить о Сильвии, внебрачном сыне какой-то рабыни, с которым в доме обращаются как с настоящим патрицием? Еще могу понять своего отца, но Паулину… Когда он родился, я был очень одиноким ребенком, и мне было хорошо с мачехой. Она была строгая, но справедливая, а я ведь остался без матери, понимаешь? И мне хотелось, чтобы всегда так было, а она, забыв обо мне, все время проводила с этим внебрачным! — Внезапно глубокая скорбь в его голосе сменилась яростью. — Этот грязный плод чрева какой-то дикарки получал столько внимания, столько забот, столько ласки… Тебе не кажется, что это он убил Аттика и собирается рано или поздно расправиться и со мной? Сукин сын! — зло бросил Секунд и поспешно удалился в сторону виллы.

Цапля Катилина, словно преданный щенок, последовала за ним, покачиваясь на своих длинных ногах.

У Аврелия от огорчения опустились руки. Он тоже хотел уйти, как вдруг серенькая птичка с загнутым клювом села ему на плечо и принялась поклевывать ухо. Патриций осторожно освободился от нее и закрыл дверцу вольера, а птичка все продолжала забавно выкрикивать:

— Осторо… осторооо… осторожно, собааака!

6

Четвертый день перед ноябрьскими нонами

На следующий день после ноябрьских календ Кастор предстал перед Публием Аврелием веселый и довольный:

— У меня новость ценой в два серебряных сикля,[34] хозяин!

— Неужели меня назначили проконсулом Киликии? — с иронией спросил сенатор.

— Не торгуйся, патрон, говорю тебе, она того стоит!

Ловко поймав блестящие монетки, александриец выложил новость. Но сделал это, как всегда, по-своему, не сразу, а заходя издалека, чтобы подольше помучить хозяина и посмотреть, как он будет сгорать от нетерпения.

— Так вот, господин, речь идет о Сильвии…

— Гм, любопытно. И что же, Кастор?

— Сильвий, молодой вольноотпущенник…

— Знаю, знаю, что он вольноотпущенник. Переходи к сути.

— Я тоже знаю, что ты знаешь, что Сильвий вольноотпущенник. А вот чего ты не знаешь и что, на мой скромный взгляд, было бы чрезвычайно важно тебе знать, — это то, что он…

— Он?

— То есть Сильвий…

— Сильвий?..

— Вольноотпущенник…

— Что он натворил, Кастор?

— Дело в том, что он, именно он лично… Я имею в виду Сильвия, господин, молодого вольноотпущенника…

— Клянусь памятью Эпикура! — зарычал взбешенный сенатор. — Если не перестанешь кружить вокруг да около, дальше болтать будешь где-нибудь в соляных копях на Сардинии, там и окончишь свои дни!

Александриец пожал плечами:

— Если бы ты без конца не перебивал меня, я давно бы уже обо всем рассказал.

— Если бы?! Выкладывай свою новость, несчастный лентяй! Иначе…

— Так вот, патрон, Сильвий — сын Плавция!

— В таком случае многое становится понятным! — сказал патриций, тут же забыв о карательных планах в отношении секретаря.

— Практически все знают это, хотя никто не говорит вслух. Помнишь, какую слабость питал Гней к рабыням? Так вот юноша — плод одной из его страстей, кажется, какой-то германки.

— Четверо! — неожиданно вспомнил Аврелий. — Деметрий сказал: четверо детей Плавция, а Секунд назвал Сильвия внебрачным сыном рабыни-дикарки. Теперь становится понятно, почему он оставил ему такое наследство! Естественно, старик никогда этого не признавал, потому что мать Сильвия оставалась рабыней, когда родила его, а рожденные в рабстве не могут получить римское гражданство…

— Это не тот случай, господин, — возразил секретарь. — Плавций сразу же дал свободу матери мальчика, так что он родился свободным и мог бы стать его законным сыном. Старик, однако, не счел нужным признать свое отцовство, поскольку у него уже было два законных наследника. И все же он всегда очень ласково и заботливо относился к Сильвию — настолько, что даже поручил воспитывать его своей жене.

— И Паулина повела себя, как Октавия, вырастившая сыновей своего мужа Марка Антония и Клеопатры, после того как они покончили самоубийством… А что известно о настоящей матери Сильвия?

— Она скончалась при родах. Плавций находился в тот момент в Иллирии. Паулина и служанка помогли ей рожать, прекрасно зная, кто отец ребенка.

— А ведь Гней перевернул моря и горы, лишь бы жениться на Паулине! — удивился Аврелий.

— Но вскоре после женитьбы ему пришлось по приказу Тиберия уехать, и вернулся он только спустя пять месяцев, привезя в подарок новобрачной беременную рабыню.

— Великолепный подарок любимой жене!

— Говорят, Паулина и глазом не моргнула!

— Женская солидарность — прежде всего: матроны в прежние времена отличались железной волей. Вот, например, героическая Порция, жена знаменитого Брута, многие годы терпела в своем доме женоподобного юношу, к которому ее муж был неравнодушен.

— А еще говорите, что мы, греки… — поддел Аврелия Кастор, но тот, обдумывая новость, уже не слушал его.

— Должен признать, что поначалу я заподозрил между Плавцием и молодым вольноотпущенником какие-то двусмысленные отношения, хотя и сомневался, поскольку старик весьма заинтересованно посматривал на невестку.

— А, Елена! Тут многие с ней заигрывают…

— А кое-кто и не без успеха! — сказал Аврелий, поведав верному секретарю об обвинениях Секунда.

— Так что, пока ты теряешь здесь время, наш воин наслаждается очаровательной госпожой! В прежние времена ты не допустил бы этого!

Ленивым жестом патриций дал понять: пусть ему уже перевалило за сорок, но он все же не такой старый, как это кажется Кастору.

— Скажи-ка мне лучше: Сильвий знает, кто его настоящие родители?

— Думаю, да, — ответил александриец, и в это время миловидная девушка с живыми глазами заглянула в дверь.

— Заходи, заходи, Ксения!

— Кастор! — загремел хозяин, гневно сжав кулаки. — Нельзя ли попросить тебя назначать любовные свидания вне этих стен?

— Мне Кастор не нужен, — сразу же ответила девушка. — Я пришла к тебе, сенатор.

— Ко мне? — Аврелий нахмурился.

— Да. Мне нужно передать просьбу молодой хозяйки.

— Чью? — спросил любопытный Кастор, опередив хозяина.

— Госпожа Невия ждет тебя в храме Флоры, за болотом, — сообщила девушка с выражением сообщницы на лице.

— А, вот, значит, как обстоят дела! — усмехнулся Кастор. — А я-то, по простоте души, думал, речь идет о ее матери!

Аврелий вышел в перистиль, не обращая на них внимания.

Он старательно расправил складки хламиды и потрогал щеки, не слишком ли отросла борода. Потом, стараясь не спешить, отправился в сад, сопровождаемый колкими замечаниями александрийца.

* * *

— Ave,[35] сенатор! — улыбнулась ему Невия.

— Послушай, девочка, по-твоему, это прилично вот так посылать за мной? Что подумают рабы! — для виду возмутился Аврелий, не сумев, однако, скрыть своего удовольствия.

— Ты недоволен, сенатор? Напрасно огорчаешься, ведь я только приумножаю твою славу, — усмехнулась Невия.

Она сидела на ступеньках небольшого храма, по-детски обняв руками колени. Патриций опустился рядом с ней. С низких ступеней виднелась часть болота и башенка вдали. Позади густая лесная чаща отделяла хозяйскую территорию от помещений, где спали сельские рабы, нередко прикованные цепями.

— Итак, что за спешка?

— Завтра, как и ежегодно в этот день, рабы устраивают праздник в честь Фавна. Они принесут жертву богу Аверну, что живет на дне озера. Все очень боялись, что из-за смерти Аттика праздник не состоится, но потом все-таки было решено его не отменять. Аверн — бог подземного царства, и Гней просто обязан принести жертву в память сына. Он обратится к богам в надежде на хорошие предзнаменования после такого ужасного несчастья.

— Но Фавн — разве это не греческий Пан? — удивился сенатор.

— Почти, — согласилась Невия. — В этих краях его почитают с древнейших времен — греков тогда еще здесь не было, и тем немногочисленным племенам, которые тут жили, лес давал все необходимое для существования, а потому духа леса требовалось почитать. Кроме того, предусмотрена жертва и Юпитеру, чтобы вино не прокисало.

— Я не знал, что Юпитер Всеблагой и Величайший следит еще и за этим! — пошутил Аврелий, чье уважение к богам, как у настоящего эпикурейца, оставляло желать лучшего.

— Уж очень ты непочтителен, сенатор! Постарайся, чтобы рабы не слышали тебя. Они ужасно суеверны. Их очень напугала страшная история с Аттиком, а еще они волнуются — им не хочется, чтобы Секунд взял в свои руки управление имением. Они боятся этого.

— Еще бы, со всеми этими его совами и неясытями! — заметил патриций.

— Увидев Секунда, рабы всегда обходят его стороной. Убеждены, что он приносит несчастье.

— А ты, девочка, откуда знаешь все это?

— У меня уши нараспашку, а рот на замке.

— Ну… — засомневался Аврелий. — Никогда не поверю, что ты умеешь хранить тайны.