Я-то, впрочем, не могу позволить себе примкнуть к какой-либо фракции. Толку из этого не выйдет. Я следую за сильными мира сего, а власть – штука капризная, может смениться, не успеешь и глазом моргнуть.

Подправляю штрихами линию волос надо лбом женщины на моем рисунке в альбоме, сидя в тени длинной арочной галереи, укрывающей меня от ослепительного солнца. Впереди простирается Кампо-Санто, старое пизанское кладбище, поросшее буйными травами; этот зеленый ковер тянется к причудливой, накренившейся башне. Я любуюсь изумрудным простором и беломраморным, грозящим упасть сооружением на фоне синего неба. Наверное, зодчим три сотни лет назад было невдомек, что слишком сырая земля даст крен их колокольне и та начнет заваливаться набок. Вышло как вышло. Странная падающая колокольная башня стала памятником чьей-то ошибке – и вместе с тем воплощением красоты.

Давным-давно не бывал я в Пизе. Большую часть моей жизни эти земли считались вражескими. Если бы мы сунули сюда нос всего несколько месяцев назад, пизанцы перерезали бы нам глотки без зазрения совести. Но теперь флорентийцы, явив непревзойденное воинское коварство, взяли наконец этот город. Флорентийская республика – великая держава, конечно, но она не имеет выхода к морю. Обустроив морской порт, мы могли бы распространить свое могущество еще дальше. И когда gonfaloniere[48] попросил моей помощи в строительстве базы для флорентийского флота, как мог я отказать? Никколо Макиавелли, мой старинный друг, благополучно вернувшийся во Флоренцию, обеспечил мне этот заказ.

В ожидании Салаи, который побежал за прохладительными напитками, я раскладываю на столе свои чертежи. Важные дела – на первом месте. Переворачиваю страницы альбома, пролистываю экспериментальные прожекты ткацкого станка, который позволит производить больше шелковых тканей, пролистываю множество набросков женских лиц и рук, узорчатых рукавов, маленьких собачек и горностаев у дам на коленях. Это пока откладывается. У меня есть более серьезная задача.

Вдалеке, на излете беломраморной арочной галереи, кажущейся бесконечной, я различаю наконец силуэт Салаи. Этот мальчишка – радость и проклятие моей жизни. Он вернулся ко мне. Где бы он ни обретался во время моего отсутствия во Флоренции, теперь Салаи снова со мной, вернулся на свое уютное местечко. И какими бы жаркими ни были наши споры перед моим отъездом ко двору Чезаре Борджиа в Романью, все забыто, все прощено одним кивком. Мы так давно вместе, что слова тут не нужны.

Когда он подходит ближе, я вижу у него в руках большой глиняный кувшин. Отлично. Разбавленное водой пизанское пиво – то что нужно, чтобы исцелить наши пересохшие глотки. У меня рот сразу наполняется слюной. Кудри Салаи треплет ветер. Его сухопарый силуэт исполосован лучами света и тенями от белого мрамора.

– В погребе нашлась пригоршня кубиков льда, – говорит Салаи и ставит кувшин на стол рядом с моими чертежами. Аккуратно ставит, чтобы капли проступившей на жаре влаги не упали с боков кувшина на листы.

Я улыбаюсь:

– Спасибо, дружок.

Он смотрит на мой раскрытый альбом и хмурится:

– Вы опять за свое? Инженерные работы на реке?

Снова эти его бесконечные вопросы. Вечно допытывается. Он мой недуг и снадобье от недуга в одинаковой пропорции. Возможно, жизнь моя была бы проще, если б я не подобрал этого сорванца когда-то на улицах Милана.

– Да, – говорю я, стараясь не выдать раздражения. – Теперь, когда мы снова можем гулять по Пизе, не опасаясь быть зарезанными, Синьория приняла мой прожект изменить течение Арно.

– Хотите отобрать воду у пизанцев?

– Дело не только в этом! Новое русло Арно даст Флоренции выход к морю впервые в истории. Конечно, потребуется перекопать огромные участки земли, но у меня и для этого есть инженерные решения.

— Когда рыбы не хватает, цены на нее поднимаются. — Ну попробуй, попробуй этой пикши.

Я разворачиваю альбом к Салаи, чтобы он получше рассмотрел реку на моих рисунках. Это не просто река, мой старый друг, думаю я. Воды той же реки, что пронизывает Флоренцию, несут жизнь и в порт Пизы. Реки текут по земле, как кровь струится в человеческом теле. Малые притоки сливаются в большие, большие – в полноводный поток, стремясь к совершенству.

— Кофе превосходный.

Но Салаи этого всего не видит, глядя на мой рисунок. Он продолжает хмуриться. Я делаю еще одну попытку:

— А пикша?

– Макиавелли придет взглянуть на мои наброски. Синьория выделяет нам деньги на этот прожект только благодаря ему. И будущее Флоренции зависит от того, что мы здесь создадим. – Я говорю так, будто оправдываюсь. Сам слышу заискивающие нотки в своем голосе и досадливо морщусь.

— Замечательная. Выловлена в самое время и отменно приготовлена. Ты занят?

Салаи вытягивает за уголок какой-то рисунок из стопки других. Это сделанный наспех эскиз безмятежного женского лица. Салаи рассматривает его несколько мгновений и поднимает взгляд на меня.

— Я не видел жену мистера Мэри нынешним утром.

– Маэстро, а что насчет той синьоры? – спрашивает он, постукивая пальцем по рисунку, на котором вообще-то может быть кто угодно – Мадонна или обычная женщина, я и сам не уверен в ответе. – Насчет жены Франческо дель Джокондо?

Мальчишка задает вопросы с таким невинным видом… Я вздыхаю. Что мне ему сказать? Правда заключается в том, что я отложил портрет Лизы и прочие небольшие заказы ради чертежей для Синьории. Эти чертежи помогут в строительстве плотин, каналов и шлюзов, необходимых для того, чтобы отвести русло Арно в нужном направлении и создать необходимый нам водный путь.

— Может быть, это из-за забастовки?

– Будь ты на моем месте, дружок, смог бы отказать самому2 Содерини из-за портрета жены какого-то торговца шелком?

Салаи садится за стол напротив меня и принимается чистить плод граната. Я терпеть не могу этот фрукт – багровый сок пачкает пальцы и одежду, не говоря уж о рисунках. Салаи ненадолго задумывается, прежде чем ответить.

— Почему?

– Просто-напросто… работа на людей вроде Содерини никогда ничем хорошим для нас не заканчивалась. Таким дай палец – всю руку откусят, если им заблагорассудится. Но вы упорно возвращаетесь к ним, ищете их милости, взыскуете опоры. Так виноградная лоза, не в силах стоять самостоятельно, обвивает огромные деревья. Но вы-то, маэстро, вы не лоза, вы можете стоять самостоятельно. И вы, именно вы останетесь в истории на долгие времена и будете по-прежнему стоять во весь рост, когда о тех людях уже забудут.

Нет, все-таки он прекрасен, когда охвачен столь пламенной страстью.

— Ну, потому что опять забастовка на автомобильном заводе из-за плохих условий труда.

Вдалеке группа мужчин пересекает площадь и ныряет в тень галереи, где полуденный зной добрался уже и до нас. Я узнаю Никколо Макиавелли и еще нескольких синьоров. Сейчас они к нам присоединятся.

– Простите, маэстро, – продолжает Салаи, – но есть и другие люди, такие, как Микеланджело Буонарроти…

— При чем тут это?

Внезапно солнце как будто смещается в сторону, и обжигающий луч бьет мне прямо в затылок.

— Да шатаются тут всякие по улицам. Ей, наверное, поэтому не хочется выходить.

– И что мне до него? – спрашиваю.

— А, понял, что ты имеешь в виду.

– Говорят, он собирается вытесать что-то из той старой глыбы мрамора во дворе соборных мастерских во Флоренции.

Микеланджело Буонарроти, значит? Всего лишь teppista[49], обычный уличный смутьян.

— Да, шатаются всякие по улицам.

– Говорят, это будет гигантское изваяние, – не унимается Салаи, – диво-дивное, какого во Флоренции доселе не видали.

– Он переоцененный каменотес, не более того, – бурчу я.

Оба они взглянули на пустынную улицу. Дж. Ф.Ватт не двинулся с места, пока Г. не закончил есть. Он продолжал стоять у стула и тогда, когда Г., закончив, подвинул стол вперед, чтобы встать. Г. направился к двери, открыл ее и вышел на тротуар. Посмотрев по сторонам и удостоверившись, что дорога свободна, он перешел ее, направляясь к воротам коричневого цвета. Калитка была открыта точно так же, как он ее и оставил.

– Но, маэстро, – упорствует мальчишка, – дело-то не в камне и даже не в статуе. Дело в том, что так громко могло бы греметь во Флоренции ваше имя, а не его, кабы вы остались там и написали… хоть одну картину.

Г. вошел во двор и направился к бунгало. Подойдя к двери, он налег на нее плечом, толкнул и вошел в комнату. Ключ валялся на полу; между дверным косяком и ковриком в желто-оранжевую полоску. Г. вошел в комнату, не нагнувшись за ключом.

Группа мужчин приближается, и я встаю из-за стола. Прежде чем отправить надоеду восвояси взмахом руки, я шепчу ему:



– Салаи, пусть себе каменотесы высекают что угодно до посинения. А мои творения обеспечат Флоренции выход к морю, богатство, процветание, могущество…

Салаи в ответ только головой качает и удаляется, прихватив с собой кожуру горького граната. Может, он прав?..

Домоладосса задумался: «Мы должны решиться. Наверное, существует способ связи с Вероятностью А. Мы должны решить — я должен решить — насколько эти люди способны вступить в контакт с человечеством».

– Леонардо! – Лицо шагающего ко мне Никколо Макиавелли озаряется улыбкой.

– Старый друг! – восклицаю я.

Он снова взглянул на доклад. Ему необходимо было знать все об остальных обитателях дома. Чем они занимаются? Что думают о жизни вообще?..

Макиавелли вглядывается в меня темными умными глазами и в следующий миг со смехом обнимает за плечи, касаясь гладко выбритой щекой моей бороды.

* * *

– Недаром слышал я, что вы вернулись в город!

Такими словами меня встречает аптекарь, когда я вхожу с залитой солнцем улицы в полумрак его лавки. Лавка похожа на сказочный грот, набитый под завязку склянками с целебными мазями из лекарственных растений и порошками всех цветов, какие только придумал Господь.

Глава четвертая

– Да вы уже в старика превратились, – цокает он языком.

– И вам желаю здравствовать, мастер Сангвини, – улыбаюсь я.

Когда Г. вошел в бунгало и закрыл за собой дверь, из-за угла дома показался С. Он шел по бетонной дорожке к воротам, тщательно переступая через трещины в плитах. Подойдя к воротам, он открыл калитку, вышел на улицу, закрыв ее за собой. С. постоял немного на тротуаре, глубоко вздохнул несколько раз, посмотрел направо и налево. Мимо него медленно проехала машина со спущенной шиной и исчезла в направлении белого мраморного креста. С. перешел дорогу.

Он посмеивается, а я знаю, что за его вечным ворчанием и напускной грубостью скрывается добрейшее сердце во всей Флоренции.

– Полагаю, во время моего отсутствия отец распространял тут обо мне пренеприятнейшие слухи.

Он вошел в кафе напротив дома. В нем было пусто. Слева от двери стоял маленький стол, покрытый красно-белой скатертью, рядом с ним — деревянный стул, на который и сел С. С. посмотрел в окно дома напротив. Он заметил, что одна из штор в верхнем окне была неаккуратно задернута и висела как-то криво. Но никаких движений б окне он не заметил

– Ваш отец? – Старый аптекарь вскидывает брови и опирается ладонями на ветхий деревянный прилавок. – О нет. Я своими глазами видел, что ваше имя снова внесли в списки гильдии Святого Луки[50], тогда-то и понял, что вы изволили наконец почтить нас своим присутствием, – говорит он, разглядывая мой наряд – расшитый розами плащ, мягкую шляпу с широкими полями, начищенные пряжки, приобретенные в Милане у лучших кузнецов Лодовико Сфорцы. Ну ясное дело – старик Сангвини в курсе дел всех художников в городе, ибо от них зависит его благосостояние. – Чем могу служить нынче, маэстро Леонардо?

– Мне нужна деревянная панель для женского портрета, – отвечаю я нерешительно.

За кассой магазина была маленькая дверь, загороженная рекламным плакатом, приглашающим посетить цирк, что однажды заезжал в этот город. В представлении участвовала «ДЮЖИНА НЕУКРОТИМЫХ ДИКИХ ЛЬВОВ». Дверь открылась, и оттуда вышел человек. На подносе он нес завтрак.

В Милане я привык писать на великолепных досках из древесины грецкого ореха. Для нового портрета мне подошла бы такая же, но вряд ли здесь можно добыть что-то похожее на лучшие миланские образцы.

Синьор Сангвини кивает и исчезает в темноте за прилавком – идет в кладовку, и я слышу, как он там перебирает, постукивая, доски, расставленные вертикально на полках вдоль стены. Ему давно известны мои предпочтения.

Этот человек обошел кассу, подошел к С. Он поставил поднос с тарелками на стол. С. посмотрел на кусок пикши, поправил его так, чтобы ее лежал строго посередине фарфоровой тарелки, затем повернулся к человеку, который принес поднос:

– Только дерево должно быть выдержанным! – напоминаю я ему на всякий случай.

— Без сомнения, сегодня на Таити прекрасное утро.

– Вы же знаете, другого у меня не бывает, – отзывается он.

— Что-что?

— Я сказал, сегодня на Таити прекрасное утро.

– Да уж! Потому к вам и пришел.

— А-а-а… Опять забастовка на автозаводе.

— А рыба выглядит превосходно.

– Грунтовку будете делать, как обычно, из гипса? – спрашивает Сангвини, возвращаясь к прилавку, и кладет на него отличную панель из тополя.

— Условия там плохие, говорят.

Я поглаживаю ладонями светлую, желтоватую древесину с серыми прожилками. Вполне подойдет для портрета синьоры. Салаи все-таки прав – мне нужно начать этот портрет и поскорее довести дело до конца.

— У вас замечательный вкус.

– Нет. Пожалуй, на сей раз выберу свинцовые белила.

— Да, отличный кусок пикши.

Синьор Сангвини авторитетно кивает, как будто я дал правильный ответ на коварный вопрос. Не то чтобы я нуждался в его одобрении, но приятно знать, что он согласен с моим выбором грунта под краску. Раз уж панели из грецкого ореха здесь не найти, нижний слой должен быть плотным и толстым, краски наносить буду поверх, чтобы доска не искривилась. Позднее я вернусь сюда за киноварью, алой, как драконья кровь, и ультрамариновым синим пигментом из крайне редкого и дорогого лазурита – ляпис-лазури. Смешаю краски богатых оттенков на основе масла – такие сохнут медленнее, чем те, что на основе вонючих яиц, которые мне когда-то приходилось использовать в мастерской Верроккьо. Но первым делом – чертежи. Поэтому я покупаю у аптекаря еще стопку листов бумаги.

— Почему же они бастуют?

Да, я все ж таки сдался – принял заказ на портрет жены Франческо дель Джокондо. Отец, можно сказать, приволок меня к ним на закорках.

— Условия плохие, говорят.

Скоро я возьму свой альбом для эскизов и отправлюсь в роскошный дом на виа делла Стуфа обсудить будущий портрет, познакомиться с синьорой и поторговаться насчет гонорара. Франческо дель Джокондо не дурак: нанимая меня, он получает возможность кичиться обретенным статусом покровителя искусств перед друзьями, а заодно угодить жене, засвидетельствовав ей таким образом свое почтение. Чем больше я думаю об этом заказе, тем очевиднее становится, что надо бы заломить цену повыше, чем обычно. Состояние у Франческо определенно немалое, так что любой гонорар художнику для него ерунда. Может, он даже предложит пожить у него во время работы, и я наконец-то отдохну от надоедливых монахов.

— Просят повышения зарплаты, наверное. Что она говорит об этом?

Я уже отчетливо представляю себе, как все будет. Даже если Франческо не поселит меня в своем доме, он безусловно окажется радушным хозяином – предложит яства и напитки, на что я, конечно же, вежливо соглашусь. Мы с ним заведем неспешную, праздную беседу во внутреннем дворике, любуясь первыми весенними цветами. Потом к нам выйдет синьора, вспыхнет румянцем, потупит глаза – ей будет непривычно, что незнакомый мужчина ее так пристально разглядывает, подобная дерзость дозволяется только супругу. Спустя надлежащие несколько минут Франческо отошлет жену, и мы скрепим трудовое соглашение звоном бокалов…

– Вы надолго к нам в этот раз? – косится на меня аптекарь.

— Не знаю. Не видел ее сегодня. Она боится выходить на улицу. Кто знает, что за народ здесь сейчас болтается.

– Хотелось бы, – уклончиво отвечаю я.

Он кивает:

— Странно. Я никого не видел.

– Вроде бы в городе наконец воцарилось спокойствие, теперь-то, когда Содерини избрали гонфалоньером пожизненно. Если правильно себя поставите, сможете получать выгодные заказы.

Я, разумеется, не стану ему говорить, что уже написал герцогу Феррарскому о своем прожекте новых фортификаций. Что набросал черновик послания к султану Баязиду с предложением строительства моста через Босфор. И что сам получил письмо из Милана с просьбой вернуться к работе над запрестольным образом, который я обещал, да так и не сделал.

— Разве?

– Где ж мне еще быть, как не во Флоренции? – улыбаюсь я.

— Улица пуста, как эта тарелка.

– Вот и славно, – говорит аптекарь. – Вы нам нужны.

— Хм… Наверное, еще рано. Пожалуй, где-то в обед появятся.

– Удачного дня. – Я снова изображаю улыбку и с деревянной панелью под мышкой выхожу под ослепительные лучи солнца.

— Может быть. А рыба превосходная.

Огибая апсиду собора Санта-Мария-дель-Фьоре, я смотрю вверх – любуюсь облицовкой из розового и зеленого мрамора. У ворот соборных мастерских – небольшая толпа. Несколько женщин пытаются заглянуть внутрь, во двор, прижимаясь лицами к прутьям кованой ограды, оживленно перешептываются и хихикают. Я замедляю шаг в нерешительности.

Хозяин ничего не ответил. Он стоял за стулом, на котором сидел С., положив руки на его спинку и глядя на дорогу через окно кафе.

В глубине большого двора, в самой тени, среди штабелей досок и грязных мраморных плит, по которым разгуливают голуби, молодой Микеланджело Буонарроти соорудил деревянный барак. Не могу не присвистнуть. Ясное дело, каменотес не хочет, чтобы прохожие таращились, как он работает. Откуда у этого юнца взяться уверенности в себе? У меня-то ее хватает, я вполне могу выставить на обозрение незаконченную работу, а он предпочел уединение и даже построил высокие деревянные стены для защиты от досужих взглядов.

С. посмотрел на дорогу. Затем на дом напротив.

И вместе с тем… укрывшись от зевак, он только раздразнил их любопытство. Если от человека что-то спрятать, ему еще больше захочется это увидеть. Блистательная идея! Почему она раньше не приходила мне в голову? Пожалуй, я слишком торопился показывать свои творения публике…

Был виден только фасад дома. Он представлял собой симметричную картину; одно окно слева от двери и одно окно справа от двери. Сама дверь была выкрашена ярко-зеленой краской, над ней было сделано веерообразное окошечко, разделенное на сегменты. К двери вели две крутые ступеньки, а сверху висел козырек, поддерживаемый двумя колоннами.

Еще несколько прохожих останавливаются и приникают к решетке. Кто-то шепчет, что скульптор ваяет исполина, колосса, un gigante[51], каких мир еще не видывал, прямо там, за деревянными стенами. Микеланджело высекает статую из цельной глыбы каррарского мрамора.

На втором этаже было три окна, выходящих на улицу; среднее как раз над входной дверью, а над ним, выше, было и маленькое, проделанное в крыше. В завершении всего — флагшток, укрепленный рядом. Правда, флага на нем не было.

Ничего не могу с собой поделать – тоже останавливаюсь у решетки и медлю уходить. Несколько минут слышен только звонкий стук долота по мрамору.

Самое верхнее окно вело на чердак. Из трех окон пониже первое слева было из спальни миссис Мэри, два остальных — из спальни мистера Мэри. На первом этаже окно слева от входной двери было из кабинета мистера Мэри, справа — из гостиной.

Внезапно я понимаю, что все мои терзания остаться здесь или уехать тщетны. Флоренция всегда будет моим личным адом. Я не смогу вырваться из этого города с широкими площадями и узколобыми людьми. Флорентийцы не устремляют взоров дальше своих статусных побрякушек, портретов синьор и мраморных истуканов.

Все было тихо.

* * *

— Да, что-то сегодня все слишком спокойно.

– Как это не заплатит? – говорю я.

Отец поджимает губы и скрещивает руки на груди. Он прохаживается по моей спальне, точнее по монастырской келье; рассеянно проводит пальцами по серебряным иглам с костяными рукоятками – инструментам для рисования, привезенным мною из Милана и сейчас аккуратно разложенным на рабочем столе. Отец явился, чтобы проводить меня в дом Франческо дель Джокондо, где нас уже ждет его жена Лиза. Однако такие новости я услышать не ожидал.

К юго-востоку от дома, фасадом к дороге, был расположен гараж. Расстояние между ним и домом было несколько метров. И хотя гараж был построен значительно позднее, чем дом, на нем тоже лежал некоторый отпечаток убожества. Он был собран из асбестовых плит и бетонных балок, усиленных арматурой. Двойные двери из легкого металла занимали практически всю переднюю часть гаража. Над ними было сделано маленькое окошечко с решеткой. Его поверхность была разделена двумя железными прутьями на маленькие квадратики. В одном из них не было стекла. Крыша гаража была собрана из гофрированных металлических листов.

– Франческо не верит, что ты закончишь портрет, если получишь деньги заранее, – поясняет отец.

— Говорят, когда улов рыбы уменьшается, цена на нее растет.

На дворе раннее утро. Кричат петухи, цокают подковами лошади, скрипят повозки, разносчики воды орут на улице под окном. Монахи отпели молитвословия первого часа[52] и готовятся к походу в трапезную, где повар уже лязгает ковшом по кастрюле с исходящей па2ром овсяной кашей.

— Да, люди не настолько честны, насколько они должны быть. Мне очень нравится пикша.

— Ага, пикша — хорошая рыба.

Я встал затемно, чтобы успеть совершить омовение с ароматным мылом и умаститься благовониями. Вытерся насухо полотенцем; пальцами расправил кудри – колечко к колечку, одно за другим – и только после этого расчесал бороду. Нарядился в разноцветные шелка и атлас, да так, что в итоге и сам уподобился торговцу шелком, дабы порадовать будущего нанимателя. Наниматели, они именно этого и ждут.

С. отодвинул от себя стол, чтобы встать. Он обошел вокруг большого шкафа, набитого книгами в ярких обложках, открыл окно. С вышел на улицу. Какой-то мужчина с шарфом на шее торопливо шагал по тротуару, неся на плече велосипед. Велосипед был зеленый, шины его — спущены. Мужчина прошел мимо, ничего не говоря. С. подождал пока он исчезнет из виду, затем перешел дорогу и направился к воротам. Он открыл калитку и вошел внутрь.

И тут отец сообщает, что Франческо дель Джокондо ждет от меня вовсе не этого, а самого что ни на есть худшего!

Старик барабанит пальцами по рассохшимся доскам моего рабочего стола.

Закрыв за собой калитку, он защелкнул щеколду и пошел по бетонной дорожке, стараясь не наступать на трещины. Слева от него был дом, к которому он направлялся. Дорожка проходила справа от дома, по правую руку стояло бунгало. Он посмотрел в ту сторону краешком правого глаза и заметил какое-то движение от окна к двери. Посмотрев вперед, он заметил белого кота, убегающего прочь в западном направлении через солнечные часы, сделанные в форме обнаженного мальчика. Кот пролез сквозь живую изгородь, отделяющую газон от овощных грядок, и спрятался в капусте. Голубь, которого звали X., тяжело слетел с другой стороны капустной грядки и, сделав еще два круга, улетел, хлопая крыльями, в направлении каменного сарая за домом.

– Боюсь, твоя репутация идет впереди тебя, – говорит он, кивая в сторону монастырской галереи.

Ну да, я знаю, монахи не слишком-то были рады тому, что я оставил их с эскизом к запрестольному образу, а сам умчался с Макиавелли в Пизу. Но какое отношение это имеет к портрету жены шелкодела?

С. перескочил через лужу, разлившуюся по дороге, и, не замедляя хода, дошел до западного угла дома, завернул за угол и только затем сбавил шаг.

– Нелепица какая-то! – говорю я. – Для герцога Миланского я выполнил множество заказов от начала до конца. Это что, не в счет для моей репутации?

В задней стене дома, точно посередине, был сделан черный ход. У его двери и заканчивалась бетонная дорожка. Не дойдя до двери метров двух, С. повернул направо, ступив на узкую тропинку, проложенную в траве. Тропинка раскисла после ночного дождя. Заметив приближение С, воробей вспорхнул и перелетел на изгородь в глубине сада. Дорожка вела еще к одной, посыпанной гравием. Она отходила прямо от дома. Вдоль этой дорожки и шел С. Теперь задняя стена находилась точно позади старого каменного здания; справа росла живая изгородь, окаймляющая тропинку с гравием, слева располагались три длинных рядка с бороздками между ними. Это были грядки спаржи. Дорожка, посыпанная гравием, проходила вплотную к грядкам. Гравий был мелкий, сильно втоптанный в землю. Сквозь него пробивались вездесущие сорняки, цветущие Даже в это время года.

О письме, рядом с которым барабанит пальцами по столу отец, я упоминать не стану. Мой коллега Джованни-Амброджо де Предис просит меня срочно вернуться в Милан во исполнение условий договора на создание алтаря для Братства Непорочного Зачатия.

Грядки спаржи и тропинка из гравия вели к двухэтажному каменному строению. Камень со временем приобрел мягкий желтоватый цвет; большая часть стен была увита плющом, поднимавшимся из земли во многих местах. Плющ доходил до водосточных желобов на крыше. Само здание было построено из камня и дерева; нижняя часть фасада была почти вся из дерева. Здесь были расположены крепкие тяжелые двери. Их верхние петли погнулись, и низ ушел в землю. Наверху, в дверях, были сделаны маленькие квадратные окошки, в большинстве которых не было стекол. На их месте стояли кусочки фанеры. Те стекла, которым все же удалось сохраниться, были покрыты слоем паутины — результат работы многих поколений пауков. Дерево, из которого были изготовлены двери, стало похоже на кожу слона; погода и время сморщили и покоробили их.

– Кроме того, – продолжаю я, – Франческо дель Джокондо со всеми своими домочадцами уже видел мой картон к запрестольному образу и должен понимать, на что я способен!

Отец кивает:

Выше дверей начиналась каменная кладка и шла до самой крыши. Лишь в одном месте кладка прерывалась пыльным и круглым окном, разделенным на девять частей, центральная из которых была круглой. Под самой крышей виднелись девять круглых дыр, проделанных в кладке. В одной из них сидел голубь по имени X. Увидев С, он соскользнул с крыши и, тяжело хлопая крыльями, перелетел на другую сторону дома.

– Вот именно. Он понимает. А с монахами я уже все уладил, – добавляет он, проследив мой взгляд в сторону дверей.

В одну из больших дверей была врезана поменьше, не более полутора метров в высоту. Дойдя до каменного дома, С. взялся за ручку меньшей двери, потянул за нее и открыл. Перед тем как пройти внутрь, С. остановился и посмотрел назад.

Мне повезло, что настоятель Сантиссима-Аннунциата, вопреки своему отречению от земных благ, находит полезным мое общество. Я заметил, что стал своего рода предметом роскоши и для него, и для всего монастыря. Я всегда пребываю в хорошем настроении, умею поддержать беседу, наряжаюсь как на праздник – потому-то мое присутствие в этом унылом месте и снискало мне расположение настоятеля.

Задняя стена дома находилась метрах в тридцати пяти; дом был расположен на более высоком месте, чем старое здание, куда вошел С. С этого места были видны пять окон, кроме маленького окошка, закрытого бутылочным стеклом в центре двери черного хода. Одно из тех окон было открыто — нижнее окно слева от двери. Это было окно кухни, сквозь него можно было увидеть голову жены мистера Мэри, хлопочущую по хозяйству.

Отец хмурится:

– Тебе повезло, что я своим заступничеством помог сохранить этот заказ, Лео. В противном случае тебе бы дали от ворот поворот. Меньшее из того, что ты можешь сделать, – это написать-таки портрет упомянутой синьоры. С задатком или без задатка.

Заторопившись, С. вошел в здание, прикрыл дверь и накинул петлю, привязанную к двери на толстый гвоздь, вбитый рядом с дверью в старое дерево, из которого была сделана большая дверь.

Еще вчера я думал, что смогу убедить Франческо дель Джокондо раскошелиться ради супруги на щедрый гонорар за портрет и что он заплатит мне кругленькую сумму вперед… Но я ошибся.

Как же часто я ошибаюсь…



БЕЛЛИНА



Читая доклад, Домоладосса ощущал некоторую привилегированность своего положения. Неделю назад он и миллионы его соотечественников жили в мире единственно видимой вероятности. Внезапно другой континуум проявил себя. Кто знает, может таких вероятных миров существуют миллиарды? А он был одним из первых, кто имел возможность ознакомиться с докладом о Вероятности А.

Флоренция, Италия1503 год

Одновременно он ощущал некоторую тревогу, читая доклад. Этот дом, старое здание, куда вошел С- все эти вещи настолько банальны, что никогда не взглянешь на них дважды в обычной жизни. Но обычна ли жизнь в Вероятности А? Одинакова ли с их континуумом та первооснова, из которой состоит Вероятность А? Если да, то не делает ли это ее еще более непонятной и опасной?

Из шкафа в спальне Франческо и Лизы Беллина осторожно достала расписную керамическую посуду и деревянные шкатулки с инкрустацией, чтобы расставить эти предметы роскоши по всему дому в преддверии визита знаменитого художника. На кровати она разложила три богато украшенных платья, чтобы Лиза выбрала себе наряд, в котором явится пред очи Леонардо да Винчи.

Вероятность А. Миллиарды вероятностей. Боги были не просто гениями, они были сумасшедшими.

– Беллина, можно тебя кое о чем спросить?

На столе Домоладоссы стояла фотография его жены. Он посмотрел на нее с нежностью. Как бы сложилась жизнь, если бы они не встретились… Затем он вновь вернулся к чтению доклада.

– Спрашивай о чем угодно, polpetta. – Беллина взяла замысловатый латунный подсвечник и поставила его на столик у окна.

– Как ты думаешь… Господь и правда может нас наказывать?

Глава пятая

Беллина обернулась к Лизе:

– О чем это ты?

Пространства внутри каменного здания было достаточно для того, чтобы разместить в нем собственный выезд, какой имели состоятельные люди до изобретения автомобиля. Вдоль стены, по правую руку, размещалось несколько скамеек, у задней стены — несколько старых бочек из-под бензина; слева от стены стояли мотокосилка для стрижки газона и различная садовая утварь. Кроме того, внутри здания хранилось несколько коробок, старая мебель, жестяной кофр с инициалами X.С.М., нанесенные с помощью трафарета, ржавая птичья клетка, садовая тележка, кухонная плита, старый велосипед со спущенными шинами, связка мешков, керосиновая горелка, несколько длинных труб и много всякой всячины, валяющейся на полу вдоль стен здания, особенно в юго-западном углу. Там же находилась деревянная лестница, ведущая в комнату наверх. С. подошел к лестнице и начал подниматься по ней, осторожно и быстро ступая по ступенькам. Перекладины были старые и сгнившие и в любой момент могли обломиться.

– Просто подумала… – Лиза тяжело опустилась на край кровати и принялась водить пальцем по расшитым бисером манжетам платья из переливающегося шелка цвета меди. – Все эти роскошные вещи… они ведь порождают алчность и зависть. Обладание ими ведет… к ужасным последствиям. Я не могу отделаться от мысли, что нас постигла кара.

Беллина села рядом с Лизой и взяла ее за руку. Некоторое время обе молчали. Беллина смотрела на дорогие вещи, на те излишества, которыми этот дом заполнялся на ее памяти почти восемь лет, прошедшие со дня, когда она вместе со свадебной процессией Лизы пришла сюда с другого берега реки.

Осторожно ступая, он поднялся на второй этаж: сначала макушка, затем глаза сравнялись с уровнем пола, и, наконец, он показался весь, возвышаясь над полом верхней комнаты, сделанным из старых, потрескавшихся от времени дубовых планок. Но он не только потрескался, но и был кривой; в некоторых местах планки расходились, открывая щели в два пальца толщиной, кое-где нарушив рисунок, планки вылезали, изогнувшись дугой и возвышаясь над остальными. Эти выступавшие места выделялись на общем фоне пола своей желтизной.

– Меня тоже мучили такие мысли, – сказала она наконец.

Лиза повернулась к ней, взглянула широко открытыми, полными недоверия глазами:

– Правда?

Сделав пять — шесть шагов по комнате, С. остановился, затем медленно опустился на колени. Теперь он мог выглянуть из маленького круглого окошка, состоящего из девяти секций. Прижавшись к окну, С. потянулся правой рукой к нише в кирпичной кладке и извлек оттуда подзорную трубу. Это была очень старая вещь. С. купил ее месяцев пятнадцать до того, как мистер Мэри его уволил, в лавке у антиквара, старика с прыщавым носом. В сложенном виде подзорная труба была в длину всего лишь пятнадцать сантиметров. С. хранил ее в кожаном футляре. На меньшем колене трубы было выгравировано 22Х, что означало, что подзорная труба способна увеличить размер рассматриваемых объектов в двадцать два раза. На конце меньшей трубки был окуляр. С. поднял трубу и приложил ее к правому глазу. Направив трубу на объект перед домом, он закрыл левый глаз и посмотрел в подзорную трубу.

Беллина кивнула:

Теперь он обозревал мир через пять толстых стекол; четыре составляли оптическую систему, а пятым было оконное стекло. Лучи солнца, проходя сквозь стекла, как бы добавляли больше яркости этому миру.

– Я думала, что обладание вещами, даже желание ими обладать, может привести нас в геенну огненную. – Она замолчала в нерешительности. Лиза ничего не знала о ее связи с фратески, о вечерних сходках на речном берегу, о бугристых рубцах у нее на спине. На мгновение Беллине захотелось все рассказать, но она не представляла, с чего начать. – Да только вещи, которые создает мастер Леонардо, – это, наверное, другое. Когда я смотрела на рисунок, на ту Мадонну, которую он нарисовал для монахов, мне почему-то подумалось, что такие вещи не могут ввергнуть нас во грех. Наоборот, в них есть что-то божественное. Есть же, да?

С. не мог рассматривать все вокруг одновременно. Широта его взгляда была ограничена диаметром входной линзы телескопа.

Лиза опустила взгляд на сложенные у себя на коленях руки:

– Я не знаю.

– А что говорит об этом синьор Франческо?

С. немного подвинул трубу в сторону. Красное облако поплыло у него перед глазами. С. прикрыл телескоп рукой: облако приобрело форму пятен, расположенных вертикально и горизонтально. С. снова взглянул в трубу, перевел ее на заднюю стену дома. На мгновенье задержался над дверью взглядом, различив окошко из зеленого бутылочного стекла, затем направил трубу налево, рассматривая кирпичную кладку и, наконец, остановился на кухонном окне.

Лиза досадливо фыркнула, нахмурив брови:

– Говорит, я глупая совсем, если думаю, что Господь мог прибрать нашу доченьку из-за того, что у нас есть расписные блюда.

Беллина обняла Лизу за плечи, и на секунду ей почудилось, что она утонула в пучине безысходной материнской скорби, в бесконечно переживаемом страдании одиночества.

Это окно отличалось от других в доме. Все они имели деревянные рамы, а это — железную. Окно было очень длинным, разделенным на три части. Каждая часть состояла из шести секций. Секции по бокам могли открываться — центральная же оставалась неподвижной, роковые имели предохранительные металлические стойки, чтобы не разбиться. Правая секция в настоящий момент была открыта и опиралась на предохранительную стойку.

– Где наша посуда из Монтелупо?! – эхом донесся снизу визгливый глас свекрови.

– Тебе лучше поскорее спуститься, – вздохнула Лиза.

С. скользнул взглядом по окну, вернулся обратно и нашел то, что искал. Темнота теперь окружала все вокруг маленького участка каменной кладки, части металлической рамы открытого окна, казавшегося кривым сквозь трубку подзорной трубы, и маленького уголка кухни.

Беллина кивнула, крепко пожав ее руку, затем осторожно взяла изящный глазурованный керамический кувшин и направилась к лестнице на первый этаж. На нижней ступеньке она остановилась.

– Франческо! Образумься ты, наконец, пока художник еще не пришел! – Старуха мать вилась вокруг сына с клекотом сарыча над гниющей тушей.

Внутри этого маленького уголка, видимого для С, виднелась небольшая фигура жены мистера Мэри. Слегка искаженная большим количеством стекол и расстоянием, ее фигура была полузакрыта голубой занавеской снизу от подоконника до правого запястья. Левое плечо и грудь были четко видны. На миссис Мэри была белая кофточка, сверху передник, завязки которого проходили через плечи. Может быть потому, что фартук весь выцвел от долгой носки, а может быть, по какой другой причине, цвет его казался очень странным и непонятным, по крайней мере, через стекло подзорной трубы.

Прислуга попряталась по всему дому. Повар Алессандро перестал препарировать арбуз на кухне и улизнул в огород. Новая кормилица, нянчившая Андреа, новорожденного сына Лизы, схватила малыша и поспешно скрылась с ним в саду.

Но Беллине отступать было некуда, поэтому она, изо всех сил стараясь оставаться незаметной, проскользнула в гостиную, поставила кувшин на мраморную столешницу и прошлась метелочкой для пыли по гладкой поверхности.

Можно было разглядеть и ее левую руку; она двигалась то назад, то вперед, что-то доставая из кухонной раковины. Иногда появлялась в поле зрения и ее правая рука или другая часть тела — она поворачивалась, открывая то плечо, то локоть, то правую грудь. Рукава кофточки были закатаны по локти, С. мог видеть ее голые руки. Сквозь стекла они казались темно-розовыми.

– Самое малое, что ты можешь сделать для мастера Леонардо, – это предложить ему поселиться здесь на время работы! – не унималась старая карга, пронзительно вереща в лицо сыну.

– Он отлично устроился у монахов, живет на всем готовом, как я слышал, – бросил Франческо через плечо, направившись к лестнице. Он рассчитывал отделаться от матери, скрывшись в своем кабинете, но престарелая синьора заступила ему дорогу.

Лицо женщины рассмотреть было очень трудно, взгляд ее был опущен. Она занималась предметами, которые, по всей видимости, находились в раковине. Вдруг она, как бы невзначай, подняла голову, посмотрев по сторонам, раза три обернулась, будто чувствуя чей-то взгляд и задумчиво посмотрела в сад, дав рукам возможность передохнуть. Тогда С. смог бегло рассмотреть черты ее лица. И хотя волосы ее были уложены небрежно, они все же разделялись прямым пробором посередине; где оканчивался этот пробор, определить было невозможно, так как волосы с затылка были зачесаны наверх и закреплены маленькими металлическими заколками на макушке. Несколько прядей выбились из прически; одна из них свисала на правое плечо, касаясь завязок фартука, слева несколько коротко остриженных кудряшек закрывали висок и, выбиваясь из-за уха, касались щеки. На макушке волосы казались каштановыми, но на концах прядей и особенно на концах выбившихся локонов приобретали золотистый оттенок. Поэтому невозможно было в целом понять, какого цвета были волосы женщины.

– Леонардо да Винчи оказывает тебе большую услугу, принимая заказ на портрет. У него таких заказов тьма-тьмущая, и есть посерьезнее нашего. И коли уж он согласился нарисовать твою жену, ты должен оказать ему честь и…

– Я уже оказал ему честь, – перебил Франческо. – Я оказал ему честь, предоставив возможность написать портрет моей супруги – достойнейшей и добродетельнейшей из женщин. Кроме того, мы для него и так вовсю расстарались. – Он обвел рукой расставленные повсюду красивые дорогие вещи, которые Беллина принесла из шкафа-кладовки.

Брови казались гораздо темнее, они были очень прямыми и широкими. Веки выглядели очень тяжелыми. С такого большого расстояния, даже имея богатое воображение, определить, какого цвета были глаза, казалось невозможным. Иногда они были того же цвета, что и волосы, иногда — еще темнее. Движение зрачков было очень плавным, часто едва заметным из-под тяжелых век. Из-за большого расстояния было трудно разглядеть переносицу, но стало ясно, что она невысока. Нос казался едва заметным; он плавно переходил в маленькую пуговичку, создавая в целом приятное впечатление.

Старая карга с сердитым прищуром уставилась на Франческо:

– Твои братья делают гораздо больше, figlio[53]. Они предлагают своим художникам щедрые задатки, их слуги готовят спальни, чтобы принять художников, как почетных гостей в доме, они потчуют художников яствами и напитками и выделяют подходящую комнату с хорошим освещением под мастерскую, дабы мастера могли рисовать, ни в чем не нуждаясь.

Ниже носа, под верхней губой, бледной и ненакрашенной, выступала пухлая нижняя губа; уголки рта мягко врезались в щеки. Подбородок был округлым, твердым, красивым и решительным; морщинки появлялись на щеках, когда женщина опускала голову вниз. Ее скулы были широкие и крепкие. Кожа лица казалась свежей и имела более привлекательный цвет, чем на руках, насколько это мог определить С. через подзорную трубу. Хотя в целом лицо можно было назвать обычным и даже скучным, оно обладало такой подвижностью, что иногда ускользало из поля зрения. Ее взгляд скользил повсюду — то по окну, то обращаясь к предметам, находящимся в раковине, а затем поворачивался к соседней полке. Голова тоже была очень подвижна; женщина поворачивала ее то вправо, то влево, а иногда и вверх, когда она устало выглядывала из окна в сад, когда ее внимание привлекал прилетевший с крыши старого каменного здания голубь, усевшийся на ветку яблони. Раза три она повернулась, чтобы убедиться, что на кухне никого, кроме нее, нет. Руки женщины находились в постоянном движении, занимаясь различными делами; вынимали предметы из мойки, ставили их на полку или на выступ стены рядом. Временами левая рука поднималась к левой щеке, которую женщина наклоняла навстречу, чтобы убрать волосы или почесать щеку. Волосы часто выбивались из-под заколок на макушке.

– Матушка, вы упускаете из виду, что к этой сделке я подошел с умом и стараюсь ради семьи, – заявил Франческо, и Беллина на миг увидела обиженного маленького мальчика в обличье взрослого мужа.

Когда все предметы были убраны на свои места, женщина отошла от раковины в глубь кухни, где из-за недостаточного освещения разглядеть ее было трудно даже через трубу.

Мать насмешливо фыркнула:

Когда С. убрал телескоп, она появилась в нижнем левом окне дома, что напротив грядок спаржи. С. моргнул, потер закрытый глаз рукавом и снова приложил телескоп к правому глазу.

– И что такого умного в твоем подходе? Ты собираешься нас опозорить. Наши друзья не поймут, с какой стати ты отказался почтить самого востребованного живописца во Флоренции хоть маленьким задатком за портрет собственной жены!

Теперь его взгляд бездумно бродил взад и вперед вдоль кухонного окна с металлической рамой, левая часть которого была открыта и опиралась на металлические стойки. С. внимательно разглядывал кухню в надежде снова увидеть женщину.

– Я не собирался платить никакой задаток, но потом мы с отцом мастера Леонардо сговорились на чисто формальную сумму, которую я выплачу вперед в знак добрых намерений. – Франческо принялся мерить шагами комнату. – Мне всего лишь нужна уверенность, что мастер Леонардо выполнит свои обязательства до конца. Монахи говорят, они уже три года ждут, чтобы он закончил запрестольный образ. Помните тот рисунок, на который мы ходили смотреть в Сантиссима-Аннунциата? Так вот, он до сих пор больше ничего и не сделал.

Но она находилась в глубине комнаты, и даже тень не выдавала ее присутствия. Чем она занималась, разглядеть было невозможно. Она подошла к столу, став вновь видимой сквозь центральную секцию кухонного окна, разделенного еще на шесть частей. Теперь С. рассматривал женщину сквозь шесть слоев стекла; четыре в подзорной трубе, одно — центральное стекло, составляющее девятую часть всего окна на втором этаже каменного здания, которое до того, как мистер Мэри купил его, было каретным сараем, и шестое — закрытое окно кухни. Женщина подошла к ближней от С. стороне стола, приблизившись к окну настолько, что, можно было рассмотреть, как она вытирает руки белым полотенцем. Это полотенце висело на уровне груди, и оно постоянно двигалось, так как женщина вытирала руки. Все еще занимаясь руками, она подошла к правой секции кухонного окна, которая была закрытой, и оперлась локтями на расположенную возле мойки полку: она все продолжала вытирать руки. Трудно было рассмотреть грудь, которая выделялась из-под передника, надетого поверх вязаной кофточки, и который она еще не сняла. Женщина вплотную приблизила лицо к окну, и ее было хорошо видно.

Франческо подошел к столу, на который Беллина поставила керамический кувшин из Монтелупо. Служанка тотчас отступила к окну и принялась протирать пыль на подоконнике. Франческо задумчиво провел пальцами по гладкому глазурованному боку изящного кувшина.

– Когда портрет будет закончен, – продолжил он, – я выплачу ему гонорар, соразмерный результату. Так или иначе, его отец заверил меня, что мастер Леонардо согласен на мои условия.

Из-за того, что лицо было несколько наклонено вперед, доминирующей чертой был нос. Он был похож на пуговицу; он был розовый, точно такого же цвета, как и щеки. Ее высокие скулы были достаточно широки, придавая лицу приятную округлость. Лишь к подбородку лицо слегка заострялось, сам же подбородок казался чуть выдвинутым вперед.

– А где он будет жить, работая над портретом твоей жены и оказывая тебе тем самым большую честь? – поинтересовалась матушка.

Женщина стояла, опершись руками о полку и сжимая в руках белое полотенце, закрывавшее часть ее лица и правую руку. Неровная структура ткани полотенца контрастировала с гладкой кожей ее щеки. Верхние кости скул, скрытые, но угадываемые, создавали впечатление, что глаза ее широко поставлены. Это впечатление усиливали веки, прикрывающие глаза. Черты ее лица можно было назвать мясистыми, но это впечатление исчезало, когда женщина двигалась

Франческо только плечами пожал:

И сейчас лицо снова было в движении; оно находилось как раз в центре обзора подзорной трубы — рот в центре круга.

Рот двигался, губы двигались. Нижняя губа казалась пухлой хотя в движении она растягивалась и становилась нормальной. Ее губы были видны через шесть слоев стекла; первый — квадратное стекло, составляющее девятую часть круглого окошка в верхней части старого каменного здания, второе — открывающееся, но сейчас закрытое, и четыре линзы подзорной трубы. Губы приблизились к стеклу так, что от теплого воздуха стекло запотело, а черты лица стали неразличимы. Человек, смотрящий в подзорную трубу, смог различить движения языка и увидеть белые зубы, появляющиеся из-под нижней губы, когда рот раскрывался широко.

– Это его дело.

Голова тоже двигалась в такт движениям рта вверх-вниз. Прическа женщины растрепалась. Спереди волосы были разделены тонким пробором посередине, забраны назад и чем-то скреплены. Выбившиеся пряди были кое-как закреплены на макушке тонкими металлическими заколками — теперь же прическа растрепалась совсем, как после сильного ветра. Волосы были темно-каштановые у корней и золотистые на концах. Справа, у шеи, свесился золотистый локон; он крутился вместе с движениями головы. Глаза были широко раскрыты, век почти не видно. Ресницы оказались бледно-золотистыми.

Вдруг на лестнице зашумели-загалдели, и в гостиную ворвалась четырехлетняя Камилла в погоне за кошкой. Беллина обернулась на детские голоса и увидела вошедшую Лизу с младенцем Андреа на руках. Маленькая Мариэтта цеплялась за материнский подол – подол черного траурного платья, которое Лиза носила почти каждый день последние три года.



На секунду воцарилось неловкое молчание.

Домоладосса сделал пометку на полях доклада карандашом: «Она пела.»

Он хотел добавить: «Она была счастлива». Но удержался, так как это могло увести расследование далеко от сути дела. Затаив дыхание, он думал о счастье этой одинокой женщины, о том счастье, которое однобокость доклада как бы скрывала. Ему показалось, будто только что прочитанный абзац был очень эротичен, и он задумался, как воспримет это Губернатор. Затем он продолжил чтение доклада.

Беллина взглянула на Франческо, разодетого в голубые шелка – гордость его мастерских, затем на свекровь Лизы в шелковой шали, блестевшей в лучах солнца: уток переливался всеми оттенками розового цвета, основа – оттенками оранжевого. По мнению Беллины, они походили на лошадей, красующихся в попонах с гербами Шелковой гильдии на празднике Святого Иоанна Крестителя, но она ни за что бы не произнесла это вслух.



– Лиза! – выпалила наконец свекровь. – Что за платье на тебе? Какой угрюмый цвет! Ты разве забыла, что сегодня к нам пожалует мастер Леонардо, который будет писать твой портрет?

– Разумеется, я помню, – вскинула голову Лиза. – Но мне захотелось надеть именно это платье.

Одним быстрым движением женщина отвернулась от окна. Она прошла через кухню вдоль стоявшей мойки, подняв голову так высоко, что черты ее терялись при тусклом освещении. Казалось, что рот ее все так же находится в движении в такт движениям мыши шеи и лица, хотя все эти детали тоже угадывались с трудом. Женщина уходила в глубь дома, делая ритмичные шаги, от которых ее плечи то поднимались, то опускались. Одновременно она вытянула руки в стороны на уровне плеч, производя ими волнообразные движения; в правой руке она все еще держала белое полотенце. Она обернулась по часовой стрелке на 360 градусов, продолжая волнообразные движения руками. Снова пройдя по кухне, только в обратном направлении, она появилась в третьей секции кухонного окна, которое было открыто, и исчезла из виду.

Камилла промчалась за увернувшимся от нее котом мимо матери, взметнув черный подол. Свекровь, неодобрительно фыркнув, повернулась к Беллине:

С. опустил трубу. Он посмотрел сквозь пыльное окно, разделенное на несколько секций, большинство которых было затянуто паутиной, которую пауки уже устали плести и покинули. С. уставился на стоявший метрах в тридцати дом. Он смотрел на нижнее левое окно кухни, которое было открыто. Он моргнул несколько раз, потрогал большим и указательным пальцем левой руки переносицу. В окне кухни опять кто-то появился. С. поднял подзорную трубу вновь к правому глазу, левый закрыл. Держа трубу на уровне глаз левой рукой, правой С. направил его в другую сторону, пока не коснулся локтем рамы. Опершись левым локтем в нижний край подоконника, С. попробовал заставить руку не дрожать. Он скользнул взглядом по грядкам спаржи, пересек дорожку и газон, взобрался по каменной кладке и, наконец, достиг открытого окна кухни.

– Это ты ей такое платье подложила?

Женщина была едва видна, находясь где-то в глубине кухни и стоя спиной к окну. Она обвязала себя белым полотенцем. Кисти рук она скрестила за спиной, и, соответственно, видимые зрителю, они теперь казались еще розовее. Ее пальцы были заняты завязками передника — они развязали их, опустили концы и коснулись плеч; там они занялись еще одной завязкой, охватывающей ее шею, подняли высоко завязку и убрали передник куда-то в сторону.

Взгляд С. задержался на открытой секции окна. Единственное, что он видел отчетливо, был угол стола, позади которого лежали тени. С. перевел взгляд направо, изучил входную дверь черного хода с ее маленьким окошком, застекленным зеленым бутылочным стеклом, скользнул наверх, затем снова вниз, справа налево, разглядывая подоконники трех окон на втором этаже в том порядке, в котором они шли; окно ванной, окно в центре — из свободной спальни, другое окно тоже из спальни и тоже из свободной. Во всех трех окнах он не заметил никаких движений. С. опустил подзорную трубу вниз.

Беллина почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Но она ничего не ответила – лишь отступила на шаг и склонила голову. На самом деле она не меньше матери Франческо удивилась при виде Лизы в траурном наряде, однако предпочла держать рот на замке.

Он моргнул и потрогал переносицу большим и указательным пальцами левой руки. Обеими руками он сжал концы трубы так, что все три части вошли одна в другую, превратившись в отрезок трубы, длиной не более пятнадцати сантиметров. С. взял чехол и аккуратно вложил туда подзорную трубу.

Лиза не отвела взгляд, когда свекровь уставилась ей в лицо.

Глава шестая

– Беллина здесь ни при чем. Я в состоянии сама выбрать платье.

С. стоял наверху; он положил руки в карманы, вынул их оттуда, зачем-то отряхнул колени, снова положил руки в карманы. Зевнул и моргнул.

Пол в комнате был сделан из деревянных пластин, преимущественно двух цветов. В тех местах, где пол прогибался вниз, дощечки были темными, там, где они выгибались вверх, преобладал светло-желтый фон, отполированный к тому же подошвами ботинок; впечатление от пола было приблизительно таким же, как от волос жены мистера Мэри. С. прошелся по комнате, сделав приблизительно десять шагов, пока не остановился перед лестницей со старыми деревянными ступеньками, ведущей из комнаты на нижний этаж.

Франческо встал между матерью и женой.

Квадратная крышка люка, тоже из дерева, лежала напротив дальней стены комнаты. С. ухватился за нее рукой и приподнял ее; затем, примерившись, опустил ее на место; ступеньки лестницы исчезли из виду.

– Лиза, сокровище мое, – ласково начал он, – разумеется, ты можешь выбирать что угодно, однако… – И осекся. Беллина знала, что муж Лизы хотел спросить: «Зачем ты выбрала это?» Но он сдержался и продолжил: – Ты носила черное платье… много дней, а я велел сшить для тебя новые узорчатые наряды из фландрских шелков, скроенные по последней моде. Неужели ни один из них не кажется тебе подходящим для портрета?

Возле того места, где крышка лежала, когда люк был открыт, находилось маленькое квадратное окошко, расположенное в полуметре от пола. Хотя стекло его было пыльным и грязным и треснувшим, сквозь него кое-что можно было увидеть, если бы наблюдатель опустился к нему. Оно выходило на участок сада, заросший старыми кустами, которые тянулись до самой живой изгороди, отделявшей сад от другого участка. Из четырех сторон квадратного земельного надела, принадлежавшего мистеру Мэри, только эта сторона позади старого каменного здания не имела каменной стены. Живая изгородь поднималась на метр с четвертью от земли. По другую сторону располагались владения одинокого мужчины, чьи предки по материнской линии построили маяк где-то в Южном полушарии; говорили, что это достижение архитектуры было признано выдающимся. С. посмотрел сквозь окошко на улицу. Он выпрямился, зашагал взад и вперед по комнате.

Так ходить было возможно только посередине комнаты. Наверху проходили деревянные балки, поддерживающие крышу старого здания; между ними виднелись оранжевые квадратики черепицы. В тех местах, где черепица была уложена неровно, в комнату пробивались лучи дневного света. Вдоль двух длинных стен комнаты крыша спускалась к полу до расстояния полутора метров. Все стены комнаты были выбелены когда-то очень давно; во время последнего ремонта они были оклеены светло-оранжевыми обоями с нарисованными букетами цветов, огромными, как суповые тарелки, и как бы вставленными в специальные углубления в стене. Большая часть этих обоев отклеилась или была оторвана. В таких местах сквозь слой белил проступали очертания кирпичной кладки. Когда до побелки кто-нибудь дотрагивался, она отваливалась и распадалась на облачко пыли.

– И еще муж дарит тебе украшения из драгоценных камней с рождением каждого ребенка, – вмешалась свекровь. – Ты ни одно из них не надела!

Задняя или юго-западная стена комнаты вверху пересекалась с несущей балкой крыши. Место пересечения стены и балки увидеть было невозможно, так как в этом месте была сооружена маленькая голубятня. Подобраться к ней можно было только с помощью восьми ступенек, сделанных специально для этой цели. Только один голубь по имени X. жил теперь в этой будке, задняя стенка которой была забрана решеткой, чтобы птицы не могли попасть в комнату. Центральная балка поддерживалась в трех местах наклонными вертикальными деревянными опорами; последние проходили в полутора метрах от пола. Расхаживая по комнате, С. с привычностью обходил их, нагибая голову или отступая в сторону, не останавливаясь и не вынимая руки из карманов.

Лиза внимательно изучала зигзагообразный орнамент на плитах пола.

Рядом с поперечной балкой, почти вплотную к черепице, стояла печь на металлическом листе, сверху донизу покрытая решетками, дверцами, крышками, рукоятками, набалдашниками, горном. Здесь же находились поддувало и кочерга; слюдяное окошко было размером не более окуляра телескопа. Верхняя крышка украшена орнаментом в виде монограммы из надписи «Сенториал 1888». Монограмма занимала всю поверхность крышки.

От задней стенки отходила труба толщиной в человеческую руку. Верхний конец ее был защищен от дождя специальной металлической крышкой, установленной сверху, и проходил через всю крышу — поэтому весь дым, образующийся в печи, выходил наружу.

– У нас траур, – тихо проговорила она.

Позади печи, на том же металлическом листе, лежали разносортные куски дерева; расколотые на щепу толстые чурбаны, сухие ветки груши, бамбука, ободранная кора, старый упаковочный ящик с двумя гвоздями, торчащими из него, и несколько обломков из дерева, в которых угадывались остатки старой мебели. Между ними валялся топорик.

И снова воцарилось долгое неловкое молчание.

Пройдясь по комнате, С. обошел вокруг печки около десяти раз, столько же раз избежал столкновения с балками, поддерживающими крышу, но ни разу не замедлил шаг и не вынул руки из карманов своих фланелевых штанов. Наконец он подошел к бревну возле окошка, из которого открывался вид на заднюю стену дома, и уселся на бревно. На нем имелось бесчисленное множество следов топора. Большинство рубцов было не более пяти сантиметров в длину. В тех местах, где надрезы пересекались, кора отходила, обнажая треугольники светлой древесины.

– Лиза, – нарушил его в конце концов Франческо, взяв жену за руку, – прошло больше трех лет…

Кроме печки и бревна в комнате находилась еще кое-какая мебель.

– Да. – Она высвободила руку, не отрывая взгляда от узора на полу. – Я хочу быть в этом платье.

Одним из предметов обстановки был подвешенный между первой и второй балками, которые находились под наклоном, плетеный гамак. На концах гамака переплетенные веревки сходились к металлическому кольцу; эти кольца цеплялись за гвозди, глубоко вбитые в первую и вторую балки. Из гамака свисали углы двух одеял и матрас, набитый смятыми газетами и связанный садовой веревкой.

Еще одним предметом обстановки была цепь полок и перегородок, стоявшая вдоль юго-восточной стены, по левую руку от С, сидевшего на бревне спиной к круглому окошку, из которого был виден дом. Эти полки использовались когда-то для различных приспособлений по уходу за голубями и голубятней — круглые черные шарики из хлебного мякиша, сменные насесты, маленькие пронумерованные колечки, сделанные из какого-то металла вроде олова.

Свекровь тяжело опустилась в обитое бархатом кресло. Вид у нее был такой, будто она сдается превосходящим силам противника.

– Траурный наряд… для портрета, – пробормотала старуха себе под нос, и Беллина не сомневалась, что в этот момент она сокрушается лишь о том, что скажут соседи.

Некоторые из приспособлений все еще хранились на полках, но большую часть полок занимали вещи, принадлежавшие С. Среди них были: старомодная подставка для ночника, цилиндр, две пустые банки из-под варенья, дыхательный ингалятор, статуэтка ломовой лошади, голова которой была отбита; пара ножниц, коллекция обстриженных ногтей, хранившаяся в пепельнице, мышеловка, часть скелета длинноухой летучей мыши, найденная во время экспедиции в нижнюю комнату, дорожный чемодан, купленный в день, когда мистер Мэри дал С. должность своего секретаря, правая ножка стула, изъеденная жучком, перьевая ручка, сделанная из разноцветного пластика, термос, латунная коробочка, катушки. Здесь же лежали: китайский фонарик, на котором была нарисована рожица чертика; завернутая в бумагу книга, на истрепанной обложке которой можно было прочесть: «Пингвин» — для путешественников»; три грецких ореха; боковое зеркало автомобиля с разбитым стеклом; еще одна пустая банка из-под варенья; зонтик, сверху которого лежала соломенная шляпка с разноцветными лентами; овальный металлический медальон с миниатюрой, изображающей сцену из «Жития человека божьего»; а также прокомпостированный автобусный билет; расческа со сломанными зубьями; замысловатый железный ключ; пачка из-под сигарет; талон на обед; еще одна банка, на этот раз с остатками варенья; жестяной шарнир; маленькая чашка с нарисованными цветами, в которой стояли бритва, помазок, ложечка и тряпка; кусок зеленого мыла тоже лежал рядом. Здесь же находилась и чашечка в сине-белую полоску и пакетик чая; эмалированная чашка без ручки, медный крокодил длиной восемь сантиметров; небольшой склад продуктов и домашней утвари и несколько книг: «Настольная книга машинистки»; «Нижняя точка»; «Отверженные» Виктора Гюго; «Посмертные записки Пиквикского клуба» без обложки; «Беременность — концепция деторождения»; первый том книги Шпенглера «Закат Европы»; «Игрушки и возраст»; «Жизнь для бога»; «Первые шаги в Библию»; «Введение в химию»; «Введение в философию»; «Понимание бога»; «Практика секса»; «Путеводитель по Англии»; «Мои Альпы» М. Мид и журнал «Для мальчиков» за август 19…

– Но траур уже закончился! – выпалил Франческо. Было ясно, что они с Лизой спорят на эту тему далеко не в первый раз. – Лиза, Господь не может быть столь жестоким, Он не забрал бы ребенка только для того, чтобы наказать его родителей! Женщины и дети часто умирают, особенно во время родов, все об этом знают!