— Он тоже произвел на меня впечатление. Сильное. Лицо Роберта ничего не выражало.
— Да?
— Вначале я не разглядела этого, — взахлеб заговорила девушка. — Я имею в виду Риппера в роли Генерального секретаря. Он так не похож на Эддора. Да еще в таком костюме, в котором, его можно представить себе разве что вице-президентом какого-нибудь банка. И голос у него немного безжизненный, к тому же он не умеет им пользоваться. Ему надо больше работать над собой.
— Как и большинству людей, — заметил тренер.
— Но потом мы начали разговаривать. Он хорошо выражает собственные мысли. Он рассказал о своем желании работать на благо общества, и я совсем не почувствовала в его словах фальши. — Дэнис помолчала, потом уверенно закончила: — Да, Риппер произвел на меня сильное впечатление.
— Производить впечатление — это его работа, Дэнис. Поэтому его выбрали и продолжают выбирать. Но не позволяй ему слишком воздействовать на тебя. Он часто ошибается, и если ты проработаешь с ним достаточно долго, то когда-нибудь он обманет твои ожидания. Как любит повторять Дуглас, политика — это тоже бизнес.
Дэнис отвела взгляд, а потом сказала:
— Мне не хватало твоей мудрости. Роберт улыбнулся и ласково произнес:
— Ты заблуждаешься, девочка моя. Такого понятия не существует.
— Да?
Улыбка его исчезла, и он ответил ей очень серьезно:
— Дэнис, опасайся людей, имеющих ответы на все твои вопросы. Ответы, что я нашел сам и которые кажутся тебе мудростью, — они не твои. Да и мои они только на сегодня. Завтра я уже стану другим человеком с другими потребностями, а мир и люди слишком сложны, чтобы какая-то одна система верований могла отражать все возможное разнообразие. Когда ты узнаешь что-то сама, придерживайся этого знания, но не ожидай, что оно сработает и для остальных. Иногда сработает. Но гораздо чаще — нет.
Дэнис ухмыльнулась:
— Ты вот сидишь и уверяешь меня, что такой вещи, как мудрость, не существует, а потом бац! — и выливаешь ее на меня целое ведро. Я так рада, что вернулась, Роберт. Ужасно приятно снова оказаться дома.
Он кивнул, потом медленно проговорил:
— Когда неделю за неделей, месяц за месяцем от тебя не было никаких вестей, я решил, что потерял тебя навсегда. И сейчас не могу выразить, как я счастлив, что этого не случилось.
После того как она ушла, Роберт остался сидеть в темноте на татами лицом на север. Недалеко от него на деревянном полу стоял чайник из блестящего синего фарфора. Внутри подставки из такого же материала горела свеча. Одна свеча будет поддерживать чай горячим почти всю ночь.
Роберт сидел, пил чай и ждал, когда наступит ночь и к нему явится гость. Ожидая, он слушал музыку.
Было странно, что знание музыки — в его эпоху показатель высокой культуры — теперь стало столь распространенной чертой. Роберт недостаточно изучал историю, чтобы понять, как это произошло, но предполагал, что такая тенденция появилась в начале века, — это был очень серьезный период во всемирной истории. В начале нового тысячелетия люди столкнулись с необходимостью в течение долгих десятилетий исправлять ошибки минувшего века. И тогда под руководством Сары Алмундсен мир принял вызов. Результатом стала война за Объединение, а потом...
Почти все экологические проблемы, вставшие перед человечеством, и большинство социальных явились прямым результатом того, что планета стонала под тяжестью слишком большого количества людей. Этого факта никто не мог бы оспорить.
После Объединения появилось на свет МКР — Министерство по контролю за рождаемостью.
То было суровое время, породившее серьезные проблемы, которые реально угрожали самому существованию человеческой расы. С другой стороны, в процессе их решения оказалось утраченным что-то неуловимое, но очень важное, некая утонченность, стремление к культуре и веселью. Мир стал более мрачным. Этого Роберт даже не замечал до тех пор, пока около восьми лет назад не встретил Дэнис Даймару. Она прекрасно себя контролировала, и прошел почти год, прежде чем он убедился в том, что она не только геник, но и, без сомнения, имеет прямое отношение к злополучному клану Кастанаверасов.
Роберт считал, что ему посчастливилось узнать и полюбить ее. Уже тогда она была превосходной танцовщицей. Он обучил ее контролю над своим телом, а она, дитя улиц, познакомила его с музыкой. Больше всего его поразило тогда, что прежде он никогда не ощущал, как ему не хватало музыки в жизни; теперь ему казалось, что источник любого движения зарождается именно в ней.
Откуда-то из прошлого всплыл вдруг в голове фрагмент полузабытой мелодии, сопровождающей куплет старой песенки:
Элвис от скверны очистил меня,
Он душу мою сохранил;
Явился из бездны, заблудших храня,
И рулетом с желе угостил.
Стихи забавляли его, иногда он гадал, кем мог быть этот Элвис? Наверное, какой-нибудь религиозный лидер, один из тех, кого в бессчетном количестве породил двадцатый век. Старые песни нравились Роберту больше всего, хотя зачастую он даже не знал имени исполнителя. Просто набор песен, «альбом», подаренный ему одним из учеников пару лет назад, после чего тот переехал вместе с родителями в Европу, и Роберт потерял с ним всякую связь.
Сегодня он ждал гостя под музыку и тонкий флер голоса певца. Музыка омывала его, а потом из тишины и темноты на свет вышла фигура, окутанная тенью. Тогда звуки, и ощущение гладкой, теплой чашки в руке, как и все ощущения внешнего мира, перестали существовать для Роберта Дазай Йо.
Он поставил чашку на деревянный пол и слегка наклонил голову. Больше он не сделал ни одного движения.
— Добрый вечер, сэр.
Камбер Тремодиан выглядел ожившим портретом. Немного выше Роберта, одетый в черное, белое и серое. Тени свивались вокруг него словно живые. На том месте, где должно было находиться его лицо, клубилось темно-серое облако. Роберт давно обнаружил, что чем пристальнее он вглядывается в этот туман, тем сильнее у него устают глаза. Позже он научился не смотреть.
На груди Камбера виднелся круг, составленный из концентрических окружностей, в центре его горела одна строчка, которую Роберт не мог прочесть — круги и слова сливались перед глазами дрожащим маревом, как иногда случается при жаре свыше сорока градусов.
Когда гость наконец заговорил, голос его звучал ровно, размеренно и безжизненно.
— Здравствуй, Роберт.
— Она вернулась ко мне.
— Я знаю.
— Конечно, знаешь. — Роберт помолчал. — Я скучал по ней. Ужасно скучал.
Камбер сделал еще шаг вперед, ближе к свету. И все равно его фигура не стала четче, тени скользнули вместе с ним, вновь обернув в расплывчатый серый саван.
— И об этом мне тоже известно.
Роберт изо всех сил старался не выдать ту боль, что наполняла его сердце.
— Служа тебе, я потерял всех, кого любил. Неужели я должен потерять и ее?
Темная фигура мягко проговорила:
— Не уверен, возникнет ли в этом необходимость. А пока могу сказать тебе только то, что ты и сам уже знаешь: если сумеешь защитить ее, защити. Но она идет своей дорогой, а ты своей. Если, служа мне, ты потеряешь ее, значит, тебе придется с этим смириться. Думаю, я на какое-то время перекрыл врагам подступы к Неуловимому Тренту, большее сейчас не в моих силах. Отклонение в этом году составляет почти двенадцать процентов. Человечество приближается к пику развития, над которым мой противник установил контроль. Возможно, это мое последнее посещение. Минимум два года и четыре месяца, а может и дольше, меня здесь не будет, и я не смогу вести тебя и советовать.
— Тебя здесь не будет? — удивился Роберт.
В словах Тремодиана сквозила безмерная усталость.
— Мой злейший Враг добился своего, Роберт. Мы заключили сделку — он и я, хотя нет никакой гарантии, что кто-то из врагов Трента, живущих в режиме Неразрывного Времени, не причинит ему вреда. Но от своего Врага я Трента уберег. За исключением опять же того варианта, что здесь и сейчас присутствует аватара моего противника. Детали нашего соглашения не должны тебя волновать, но к концу этого десятилетия, возможно, ты снова увидишь меня, правда, в Другом Месте, где я совсем не такой. Да и я тоже не всегда смогу узнать тебя там.
— Ты как-то говорил, что если мне не повезет, то я могу однажды встретиться с твоим противником.
— Сейчас это еще более вероятно, чем раньше, и становится тем реальнее, чем ближе мы подбираемся к пику. Даже мое сегодняшнее посещение исключительно опасно — агенты противника в этом времени более многочисленны и сильны, чем мои. Подозреваю, что тебя уже раскрыли и есть вероятность, что Враг попытается отвратить тебя от службы мне.
— Или убить?
Камбер Тремодиан поколебался, потом ответил прямо и откровенно, как равному:
— Нет, Роберт, я так не думаю. Ты один из шести живущих шивата этой эпохи, и я сильно сомневаюсь, что мой противник осмелится на Убийство, как бы живописно ни выглядела твоя смерть. Я — Ночной лик, он тоже, и если твоя гибель повлечет за собой утрату шиабры, это уничтожит нас обоих. Но наряду с нами в этом времени существуют еще пять Ночных ликов, и я не могу с уверенностью обещать, что Враг не сделает такой попытки. Роберт, я не могу предугадать.
— Если я встречу противника, как я его узнаю? Собеседник пожал плечами:
— Если он захочет, чтобы ты узнал его, ты узнаешь. А если нет, то нет. — Человек без лица внезапно рассмеялся заразительным веселым смехом. — Если ты увидишь кого-то, одетого так же, как я, но это буду не я, значит, это он. Только он будет в белом.
— В белом?
Голос Камбера все еще излучал веселье.
— Да. Это долгая история. Возможно, когда-нибудь, лет через десять или двадцать, я тебе ее расскажу. Но если тебе выдастся такая возможность, не стесняйся, попроси об этом Врага. Клянусь, тебе в жизни не встретить лучшего рассказчика.
— Дэнис не угрожает опасность с его стороны? Камбер покачал головой:
— Нет. Во всяком случае, не от него и не в том плане, что ты имеешь в виду. Я не могу защитить ее так, как защищал Трента, но Дэнис меньше нуждается в защите, потому что она его прямой предок и он не станет рисковать, угрожая ей. Моим предком она не является, но жизни ее потомков часто пересекались с моей жизнью. Я однажды попытался убить ее отца, но к тому времени Дэнис уже родилась, и смерть его тогда спасла бы девочку от гораздо большей потери. — У Роберта возникло странное ощущение, будто Камбер Тремодиан заглянул ему в глаза. — Но учти, Роберт, если возникнет необходимость в ее смерти, я приму это. И если будет нужно, чтобы вы с ней навсегда расстались, я тоже приму это.
— Ты слишком многого требуешь от меня.
— От других требовали большего. И они давали это. — Он помолчал. — А с Дэнис спрос еще больше, чем с тебя. Роберт прямо взглянул на Камбера Тремодиана:
— Ты жесток.
— Нет, Роберт, — ответил тот, и Роберт безошибочно уловил боль в его ровном, спокойном голосе. — Я — необходимость. — При этих словах тени заклубились вокруг его фигуры, и ночной гость исчез столь же внезапно, как появился.
Роберт посмотрел на чашку с чаем, зная, даже не прикасаясь, что он холодный. Мужчина долго сидел один, в темноте, наедине с музыкой.
Я думаю, ты любила меня
Так же, как я любил.
Что толку гадать теперь, чья вина?
Но я тебя не забыл!
... Но я тебя не забыл.
Потом он встал и пошел наверх спать, и во сне к нему пришла, принеся боль и желание, та женщина, которую он не видел тридцать лет.
ПРЕСС-ДАЙДЖЕСТ:
ШОУМАК О ЛИТЕРАТУРЕ.
(Выдержки из выступления перед группой писателей в Де-Мойне, штат Айова. Шоумак появился перед аудиторией с бутылкой виски в руке и с места в карьер заявил: «Как только содержимое этого пузыря иссякнет, я сразу же заткнусь»).
Откуда берутся мои долбаные сюжеты? Неужели в ваши тупые головы не пришло ничего более оригинального? Ты хочешь быть писателем и задаешь такой вопрос?
Лучше я скажу вам, откуда они не берутся. В шестьдесят третьем году, когда власти запретили вождение вручную, эта акция, безусловно, принесла облегчение некоторым из нас. Безопасность и все такое прочее... Но в мою кочерыжку идеи чаще всего приходили, когда я вел машину. Это было опасно. (Ладно, ладно, это было здорово. Но все равно опасно. Если меня попросят, я, может быть, расскажу, как однажды врезался в фургон. Его задние дверцы открылись, и оттуда вывалились две блондинки. Но только если уж очень сильно попросят, потому что это слишком грустная история, чтобы вспоминать ее за тот мизерный гонорар, который мне обещали за выступление)
Но если вам этого мало, я попробую ответить. Все очень просто: я звоню в Сюжетный банк, Пеория, штат Иллинойс. И обрабатываю новые сюжетные варианты, что они мне подкидывают. Это довольно дорогостоящий метод, но надо же как-то работать.
Какой у них номер? Ну ты, придурок, хрен собачий, это же была шутка! Вам вообще знакомо такое понятие, как чувство юмора? Нет никакого гребаного Сюжетного банка. Я его придумал.
На самом деле сюжет рождается примерно следующим образом. Сначала витает в воздухе. Потом потихоньку просачивается сквозь мой череп, строится и перестраивается, растет и набирает силу с каждым проходящим моментом, пока я не просыпаюсь посреди ночи — и вся эта гремучая смесь вскипает и выплескивается прямиком в память моего персонального компа. А потом становится рассказом, повестью или статьей.
Так жить интересно. Можете себе представить, на что это похоже? Не уметь безопасно обращаться с тяжелым оборудованием, с оружием или взрывчаткой? Заработать себе репутацию грубияна, потому что можешь внезапно посреди разговора прийти в себя и понять, что не знаешь, о чем толкует человек, с которым ты беседуешь? Вернуться из страны чудес и блаженства с какой-то противной железякой и вдруг осознать, что понятия не имеешь о том, сколько времени осталось до взрыва гранаты, которую ты держишь в руке?
Некоторые из вас могут себе это представить. Вы станете писателями, и другие люди в свою очередь будут задавать вам дурацкие вопросы. И вы никогда ни от кого не дождетесь сочувствия. Никогда! А от меня тем паче, поскольку у меня собственных проблем выше крыши.
Так что жрите, ребята, что дают, и закаляйтесь на будущее.
А что касается остальных, кому не светит приобщиться, скажу одно: все вы тупицы, придурки, дебилы — и навсегда ими останетесь.
Все, выпивка кончилась, и я закругляюсь.
5
Вечером 3 июля 2075 года Терри Шоумак сидел за банкетным столом в конце зала и мутным взглядом наблюдал за прибытием гостей. Он был мертвецки пьян. Внезапно он повернулся к сидевшему рядом человеку и заявил:
— Непохоже, чтобы кто-нибудь из номинантов был хоть на что-то годен.
Уильям Дивейн, новостной Танцор газеты «Электроник тайме», кивнул. Когда он заговорил, в его голосе слышался явный ирландский акцент, и для мужчины его размеров — для мужчины вообще — голос звучал очень мягко и нежно.
— Я сам частенько так думаю.
Уильям Дивейн не походил на новостного Танцора. Смуглый, черноглазый ирландец, с таким гладким лицом, словно только что после депиляции, он даже в смокинге больше напоминал культуриста, чем кандидата на высшую награду «Электроник тайме» в номинации «за репортерское мастерство».
Лет сто пятьдесят назад он наверняка стал бы самым злобным и жестоким ирландским копом на своем участке.
— Вот ты, например, — продолжал Шоумак. — Не сочти это за выпад, но неужто ты и вправду считаешь, что твоя статья о бунтовщиках из «Общества Джонни Реба» — один из пяти лучших художественных репортажей за последний год? Нет, в самом деле? А что ты скажешь по поводу моей постоянной колонки о фейерверках? Вот она, судя по откликам, действительно затронула людей за живое.
Губы Уильяма тронула легкая улыбка, которая не коснулась его глаз.
— Наслышан.
— А моя статья о пенсионных пособиях, — не умолкал Шоумак. — Мое исследование на предмет того, каким образом фактор увеличения продолжительности жизни влияет на желание крупных корпораций выплачивать пенсионные пособия, которые были законно заработаны. Блестящий материал! — отрывисто проговорил он. — И прекрасно написано. — Он внезапно схватил бутылку виски со стола, запрокинул и секунд на десять присосался к горлышку. Поставил обратно и злобно уставился на Дивейна. — Думаешь, тебе удастся победить?
Дивейн пожал плечами, его массивные мышцы легко заходили под черной тканью смокинга.
— Трудно сказать, мсье Шоумак.
— А ты знаешь, что меня еще ни разу не выдвигали?
— Знаю.
— Ах да. — Шоумак осоловело заморгал и вернулся к своей бутылке. — Кажется, я об этом уже говорил.
Уильям Дивейн сидел и спокойно наблюдал, как заполняется зал. Он не очень любил бывать в Нью-Йорке, и если бы его не выдвинули на премию, то вообще бы не приехал.
И ему не слишком-то нравился Терри Шоумак.
В посещении столицы имелся, правда, и свой плюс, но только один.
Спустя шесть часов Дивейн, по-прежнему в смокинге, пересек Барьер и двинулся пешком по ночным улицам Лонг-Айленда. Огни патрульных аэрокаров и «глаза» воздушных видеокамер тихо мигали в небе над головой, но Дивейн не позволял себе поддаться ложному чувству безопасности. Миротворческие силы не придут на помощь одинокому человеку, бредущему ночью по территории Фринджа, если с ним случится какая-то беда.
Дивейн, однако, вовсе не имел намерения доводить дело до крайности. Дважды, пока он добирался из сектора патрулирования до дома Макги, к нему приставали бандиты из Цыган Макута, завернутые в американский флаг в честь завтрашнего Дня независимости, но Дивейн попросту не обращал на них внимания. И оба раза Макуты, сами не понимая почему, покорно расступались и позволяли ему пройти.,
Над дверью Макги тускло поблескивала объективом единственная камера наблюдения. У входа стояли двое. Один держал лазерный карабин «эскалибур», второй выглядел безоружным. Ростом и мускулатурой оба могли с успехом посоперничать с поздним посетителем.
— Уильям Дивейн, — представился тот. — На встречу с мистером Макги. Он меня ожидает.
После ужина они вернулись в кабинет Макги на третьем этаже. Здесь были сплошные окна: одно выходило во внутренний двор, где размещался ресторан, второе — наружу, на Фриндж. Из третьего открывался вид на реку и ночной парад стратоскребов Манхэттена.
И это были настоящие окна, не голограммы. Фриндж за минувшие годы стал куда менее опасным местом и рассадником преступности, нежели в былые времена. Это было неизбежно: те, кто больше всего пострадал во время Большой Беды, теперь умерли, а их дети, хоть и превосходящие крутизной родителей, пребывали, в отличие от последних, в достаточно здравом рассудке. Беспорядочная пальба по всему живому, возникавшая раньше по поводу и без, нынче сделалась редким явлением, и иметь окна вновь стало безопасным.
Единственную стену без окна украшал большой американский флаг.
Над столом висела плоская любительская фотография яхты, которой когда-то владел хозяин дома.
Экран в углу был настроен на заседание правления «Электроник тайме», вторая голограмма, рядом, показывала сцены из «Ньюсборд». Эпизоды бунта — горящие машины, погромы, стычки с миротворцами — один за другим сменялись на экране.
По иронии судьбы, уличные беспорядки, приуроченные ко Дню независимости, во внутреннем мире становились все более ожесточенными, в то время как в пределах Фринджа постепенно сходили на нет. Макги видел только одно горящее здание.
— Это было восхитительное зрелище, — сказал Дивейн. — Новостные Танцоры, даже из числа номинированных, то и дело сбегали из зала во время награждения, чтобы посмотреть, как проходят бунты.
Старик рассеянно кивнул.
— Вас не огорчило поражение?
Дивейн отпил кофе с бренди, приготовленный ему Макги, и улыбнулся:
— Так, немного, говоря по правде. Награда затруднила бы мне возможность работать анонимно. Да и вообще, я редко берусь за художественные материалы. — Он задумался, может ли Макги представить себе, как сильно он хотел проиграть? Вслух же заметил: — Хотя премия сама по себе штука неплохая.
— Пять тысяч кредиток, верно?
— Это далеко не все, Макги. Лауреатам платят по более высоким расценкам. И даже не столько за работу, сколько за право поставить его имя на первой странице. За год я заработал бы в несколько раз больше премиальной суммы.
— Вам точно не обидно? Дивейн помотал головой:
— Нет. Но кто знает, что принесет будущее? Небольшой запас кредиток никогда не помешает. Макги ухмыльнулся:
— Вполне с вами согласен. Я сам за свою нелепо долгую жизнь разорялся чаще, чем хотелось бы вспоминать. — Он помолчал, потом неожиданно спросил: — Чисто из любопытства, сколько вам лет?
Дивейн даже глазом не моргнул:
— Сорок семь.
Макги покачал головой:
— Неправда. Я как-то упомянул Боба и Рея в разговоре с вами, и оказалось, что вы о них знаете. Никто из тех, кто не слышал их выступлений, не помнит о них сейчас.
Дивейн без труда вывернулся:
— Послушайте, Макги, у вас удивительно подходящий для новостного Танцора склад ума: вы всех подозреваете. На самом деле все очень просто. Я как-то проводил исследование в архивах Техасской театральной комиссии и постоянно натыкался в старых документах на имена Боба и Рея, считавшихся в то время одним из лучших комических эстрадных дуэтов.
— Пусть так. Но вы и в других случаях реагировали аналогично. Вы помните слишком многое из того, что помню я. Вы помните вещи, которые не может помнить человек не моего возраста. — Макги пожал плечами. — Так что не рассказывайте мне сказки. Я сам трижды прошел экспериментальный курс омоложения, без которого такие, как мы, давно бы загнулись. Мне просто хотелось узнать, где то же самое проделали с вами? Взять, например, вашу кожу. Ни морщин, ни складок, ни обвисания, да и суставы на руках как у мужчины во цвете лет. Кто бы ни потрудился над вами, результат меня впечатляет.
— Приятно слышать, — вежливо наклонил голову Дивейн, после чего резко сменил тему: — Я очень благодарен вам за копию проекта решения МКР снова начать стерилизацию занятых на Общественных работах. Этот материал здорово помог мне в написании статьи.
— Нисколько в этом не сомневался, — кивнул в свою очередь Макги, демонстрируя тем самым, что не настаивает на продолжении предыдущего разговора. Когда он снова заговорил, его голос звучал мрачно. — Это было глупейшим решением, Уильям. Мы близки к тому, что Миротворческие силы перестанут называть мятежи беспорядками, а назовут их восстанием. Всего лишь год отделяет нас от празднования Трехсотлетия, а Министерство возвращается к самой непопулярной мере по контролю за рождаемостью из всех, какие только видела Оккупированная Америка. У одного из моих официантов сестра была на Общественных работах. К сожалению, я не знал об этом, иначе просто заплатил бы долг и освободил девушку. К тому времени, как он обратился ко мне, было уже слишком поздно — они ее стерилизовали. И мне наплевать, что там утверждают чинуши из Министерства. Я знаю, что этот чертов якобы безвредный для организма трасформирующий вирус, который они используют, убивает людей.
Уильям Дивейн согласно кивнул:
— Должен сказать вам, что и я не жду ничего хорошего от будущего лета. Это будет плохим временем для Земли, а особенно для Северной Америки.
Макги поднялся из-за стола и подошел к окну, держа в руке открытую банку пива. Дивейн подумал, что он забыл о нем, поскольку не сделал ни глотка с тех пор, как откупорил жестянку.
— Вы в курсе, что я теряю деньги на этом ресторане и гостинице?
— Да.
— Люди считают меня богатым. — Макги фыркнул. — Фринджу нужны эти заведения, вот я и держу их. Отель предоставляет помещение для того, чтобы Макуты и Храмовые Драконы вели переговоры. Это нейтральная территория, которой они нигде больше не найдут. Ресторан — просто спокойное место, куда люди могут прийти и посидеть, зная о том, что их не побеспокоят. В пределах Фринджа, Господь свидетель, такие заведения по пальцам одной руки пересчитать можно.
Дивейн на этот раз воздержался от комментариев.
— Сам Неуловимый Трент частенько сюда захаживал. До того, разумеется, как выбрался из Фринджа и стал знаменитым. Дивейн заинтересовался:
— Вы никогда об этом не говорили. Вы его знали?
— Близко — нет. Он тогда был таким же подонком, как все остальные.
— Из этого можно выжать что-нибудь для статьи?
— Едва ли. Не берите в голову, просто к слову пришлось. Дело в том, Уильям, что в последнее время я начал отказываться от заданий Министерства. Меня уже тошнит от этой работенки. Да и раньше, честно говоря... Особенно когда задания поступали из Отделов спецопераций и технологической оценки. Как правило, они обращались ко мне, когда какой-нибудь геник вырывался из-под контроля и его надо было срочно найти и остановить. Между прочим, меня ни разу не пытались нанять, чтобы прикончить беглеца. Если один из них погибал в ходе преследования, что случалось крайне редко, заказчики оставались весьма недовольны. Сомневаюсь, что они опять решат воспользоваться моими услугами. На прошлой неделе я отказался от работы, которая... — Макги запнулся на середине фразы и искоса бросил на Дивейна подозрительный взгляд. — Не важно, это детали. Политическое дело и крайне щепетильное. Я ведь раньше никогда не отказывался от работы по политическим мотивам. Боюсь, что мой отказ их сильно разочаровал. И не удивлюсь, если их разочарование выразится в каких-то конкретных действиях. — Макги в упор посмотрел на собеседника. — Я вел записи обо всех операциях, которые проходили с моим участием по заданиям Министерства. Более того, я сохранил эти записи, хотя дважды давал подписку о неразглашении, согласно подзаконным актам сорок восьмого и пятьдесят четвертого годов.
— Вы отдаете себе отчет, мистер Макги, что, всего лишь рассказывая мне об этом, вы уже совершаете государственную измену? — тихо произнес Уильям Дивейн.
— Я готов продать свои дневники, — невозмутимо продолжал Макги, пропустив мимо ушей слова журналиста.
— Я вас внимательно слушаю.
— Мне нужны наличные.
— Сколько?
— Десять тысяч.
— В ваших материалах найдутся сенсационные факты?
— По меньшей мере один. Но и все остальное представляет собой весьма ценную информацию к размышлению. Попадается такое, о чем вы нигде больше не узнаете.
Уильям Дивейн посмотрел ему прямо в глаза и уверенно объявил:
— Продано. Так о чем там речь?
— Хорошо, — медленно произнес Макги. — Вы когда-нибудь слышали о хронокапсуле в виде шара, найденной в Швейцарских Альпах в семьдесят втором? И о парне, обнаруженном внутри?
Пассажирский шатл перенес его в Ирландию через Атлантику быстрее чем за час.
В затемненном салоне Уильям Дивейн просматривал записи Макги. Это действительно был на редкость любопытный материал, отражающий сорокалетнюю работу старика на Отдел спецопераций и другие департаменты МКР. Дивейн сильно сомневался, что заполучил полное описание всей деятельности Макги на этом поприще. Старый лис наверняка тщательно отредактировал дневники, прежде чем продать их ему. С другой стороны, Дивейн был почти уверен в том, что все купюры сделаны по чисто личным мотивам — с целью обезопасить себя и, может быть, еще кого-то из действующих лиц.
Вот только обещанная сенсационная история оказалась полной нелепицей.
Сферическая хронокапсула, якобы найденный внутри человек, особое внимание к находке, проявленное самим Генеральным секретарем, наконец, таинственное исчезновение содержимого, переданного на попечение и под охрану Миротворческим силам, — все это за милю отдавало высосанной из пальца статейкой в каком-нибудь бульварном журнальчике. Дивейн был прагматиком и не смог бы, как ни старайся, представить более неблагодарный материал, нежели тот, что попал ему в руки. Репутация журналиста будет безнадежно испорчена, если нечто подобное когда-нибудь увидит свет под его именем.
Скорее всего, историю сфабриковали, а Макги каким-то образом введен в заблуждение. Если же, что крайне сомнительно, в этом содержится хотя бы доля правды, то публиковать такой материал было бы верхом идиотизма. Дивейн миллион лет назад усвоил, что не следует простому смертному слишком сильно раздражать властей предержащих. А Шарль Эддор вызывал у Дивейна такое уважение, как мало кто из государственных деятелей со времен Алмундсен и Моро. В списке действующих политиков, кому Дивейн посмел бы доставить неудовольствие подобной публикацией, Эддор занимал последнее место.
Через полчаса полета новостной Танцор выключил ручной компьютер и откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза.
Он не закончил чтение всех записей Макги, но, если в «информации к размышлению» не окажется еще какого-нибудь неожиданного «бриллианта», по всему выходило, что он сделал неудачное приобретение.
Впрочем, его мало волновали уплаченные за материал деньги: такие покупки всегда рискованное дело, а Макги — человек честный. Дивейн без сожаления выбросил эту историю из головы и приготовился вздремнуть.
Беда в том, что мысли постоянно возвращались к бумагам Макги, что и не давало ему покоя.
Поскольку ему не удалось купить билет сразу до Дублина, пришлось сначала лететь в Белфаст и уже оттуда добираться до места назначения. На стоянке космопорта он нанял такси, дал свой домашний адрес и попытался заснуть. Путешествие из Нью-Йорка в Ирландию заняло меньше часа, такси понадобилось вдвое больше, чтобы доставить его до дома, — за триста километров к югу от Белфаста и за пятьдесят от морского побережья.
История, черт бы ее побрал, занозой засела в башке.
Дивейн закрыл глаза и честно постарался заснуть. Но уже через десять минут после начала поездки он раздраженно вздохнул, открыл глаза и включил компьютер, в растерянности обнаружив, что не знает, с чего начать.
Уставившись в светящийся монитор, он поднес трасет к виску и, задумавшись на мгновение, дал команду: суммарный анализ. Он сам не знал, что его дернуло добавить к заданию после небольшой паузы уточняющую деталь: поля замедления времени.
Он все еще продолжал считывать выдаваемую информацию, когда аэрокар приземлился в самом центре округа Корк.
Дом, казалось, вырастал прямо из склона холма, нависая над небольшим ручьем. Его стены были сложены из нетесаного камня, окна представляли собой узенькие амбразуры, да и весь он выглядел каким-то убогим и невзрачным, хотя в действительности являлся гораздо большим, чем представлялось снаружи. В противоположном конце долины виднелись развалины старого замка Килгард, в котором, как смутно припоминал Дивейн, ему когда-то довелось жить.
К дому вела полуразбитая бетонка. Ей было более ста лет, и она напоминала о тех далеких днях, когда машины передвигались на колесах, а за рулем сидели люди. Такси приземлилось. Двигатели стихли, как только аэрокар коснулся грунта. Дивейн прикоснулся монитором к счетчику, вышел и остановился в начале дорожки, ведущей к дому. У него было прекрасное зрение, и через мгновение он увидел, как мигнул крошечный огонек у фундамента дома. Это означало, что система безопасности опознала Дивейна. Он уверенно зашагал по дорожке, поднялся по ступенькам, приложил ладонь к двери и подождал, пока она откроется.
Дверь была еще одним показателем возраста дома — она не отъезжала и не сворачивалась; сделанная из прочного дуба и укрепленная полосами из нержавеющей стали, она распахнулась. Дивейн сам навесил ее в тысяча девятьсот двадцать втором году.
Он и дом построил сам, своими руками укладывая камень за камнем, более четырехсот лет назад.
Внутри автоматически зажегся свет. Жилую комнату освещала пара торшеров, переделанных из софитов, когда-то использовавшихся при съемке фильмов. Дивейн приобрел их на распродаже в Голливуде в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году.
Он поднялся в спальню. Здесь начиналась маленькая лесенка, ведущая на поросшую травой площадку на вершине холма, откуда прекрасно были видны все подходы к дому Дивейна.
В подвале находились замаскированные входы в три подземных туннеля. Один из них достигал подножия холма, два других вели в противоположных направлениях. Длина каждого составляла четыреста метров, и ему потребовались десятилетия, чтобы выкопать и укрепить их.
В доме также имелись водопровод и электричество; тридцать лет назад Дивейн установил в подвале автономный генератор и постепенно отключился от энергетической системы Ирландии. Он не платил по счетам и не покупал ничего в местных магазинах.
Его доступ в Инфосеть осуществлялся через небольшую тарелку, установленную на склоне холма. Для налоговой полиции он не существовал как частное лицо и официально являлся ирландским представителем импортно-экспортной компании, зарегистрированной в Оккупированной Америке.
Насколько это было возможно, он не оставлял следов своего существования, но все равно было трудно добиться достаточной степени анонимности, и с каждым проходящим веком это становилось все сложнее.
Спальня могла бы сойти за каюту какого-нибудь английского капитана девятнадцатого века. Здесь он установил самое современное оборудование. Дивейн разделся, повесил одежду в шкаф, а на тумбочку у кровати положил оружие — карманный мазер и нож для ближнего боя.
Уже лежа в постели, в тепле и безопасности, он вдруг обнаружил, что по-прежнему не может заснуть. Через полчаса Дивейн вскочил, злясь на весь мир и на самого себя, накинул халат и снова принялся читать записи Макги.
ВЕСНА 2072 ГОДА
ОТГОЛОСКИ ВЗРЫВА
1
Суббота, 13 февраля 2072 года.
На черном мраморном полу коридора в Институте передовых археологических исследований в Лионе, засунув руки в карманы пальто, стоял старик, чьи потускневшие с возрастом светло-серые глаза беспокойно шарили вокруг. Он казался символом самой старости, но не из-за внешности, а благодаря своим манерам, скупым жестам и экономным движениям, обучиться которым до достижения столетнего рубежа не успевает никто. Кожа на его руках и шее была дряблой, однако во всем остальном, если судить по внешнему виду, он мог быть немного старше шестидесяти.
На самом деле он родился в тысяча девятьсот двадцать втором, и недавно ему исполнилось сто сорок два года.
Через несколько минут заметно нервничающая женщина-администратор предложила ему присесть. Хотя старик превосходно владел французским, он ничего не ответил, а она не решилась повторить предложение.
Он промыкался так больше часа, когда наконец прибыл доктор Свен Айнгардт. Старик не спешил, он стоял перед двойными стеклянными дверями, наблюдая, как по улицам растекается туман, и игнорируя появление профессора. Уличную сцену он предпочел дешевой стенной голограмме — серии не слишком удачных картинок, рекламирующих сам Институт. «Порядок приема пожертвований, — информировала его надпись крупным Шрифтом на французском, — вы можете узнать по четвертому каналу ваших наушников». «Еще один аргумент против этих чертовых новомодных прибамбасов», — с циничным удовольствием подумал старик.
Айнгардт говорил по-английски почти без акцента.
— Мсье Макги. Рад вас видеть. Пожалуйста, примите искренние извинения за опоздание. Подъемник отключили на время проверки рельсового пути до Лиона. Вероятно, угроза террористического акта со стороны «Эризиан Клау».
Макги не отвечал в течение примерно пятнадцати секунд. Наконец он оторвался от изучения туманной аллеи и в упор посмотрел на доктора, нерешительно протягивающего ему руку для пожатия. Айнгардт был высоким, худым человеком лет пятидесяти, щека его то и дело подергивалась от нервного тика. Макги холодно кивнул, не вынимая рук из карманов, и процедил сквозь зубы:
— Мистер Макги, если вы не возражаете. Что ж, пойдемте посмотрим на вашу игрушку.
В лифте, во время спуска в подвальное помещение, доктор сделал ошибку, попытавшись завязать разговор.
— Я слышал, вы держите ресторан на территории Фринджа в Нью-Йорке, мистер Макги?
— Да.
— И еще гостиницу там же. Любопытное хобби для служащего Министерства по контролю за рождаемостью.
Макги коротко взглянул на Айнгардта, сверкнув бледно-серыми глазами.
— Я не работаю на охотников за младенцами. Я выполняю отдельные задания Отдела спецопераций, являющегося всего лишь одним из департаментов Министерства, и делаю это только тогда, когда мне захочется. Ресторан и гостиница — это мой бизнес. — Старик помолчал, задумавшись. — А вот охота за гениками-бродягами и прочие глупости для Отдела технологических оценок — это как раз хобби.
В подвале было так же холодно, как на улице, и Макги порадовался, что не снял пальто. В такую рань в субботу большинство служащих института отсутствовало, что тоже совсем не огорчило старика.
Шар находился в центре свободного пространства радиусом примерно двадцать метров. Все было именно так, как предупреждали Макги. Зеркальная сфера около четырех метров в диаметре с идеально отражающей поверхностью. Она покоилась в огромном кольце, подвешенном на толстых цепях из какого-то тусклого металла, возвышаясь над железобетонным полом ровно настолько, чтобы под ней мог проползти человек. Макги провел кончиками пальцев по шару. Тот был таким скользким, что казался влажным. Старик положил ладонь на поверхность и слегка толкнул. Шар чуть-чуть качнулся в поддерживающем его кольце. Айнгардт торопливо заговорил:
— Его обнаружила немецкая альпинистка Кандейс Тренинг. Две недели назад. Она путешествовала в горах Валь-д\'Энтремо в Швейцарии; это примерно две тысячи триста метров над уровнем моря. Команда: картинка первая.
Рядом с шаром появилась голограмма, показывающая скалистый перевал в Швейцарских Альпах. На изображении превалировали белые и синевато-серый тона.
— Это рядом с перевалом Сен-Бернар, немного севернее итальянской границы. Команда: дальше.
Вторая голограмма демонстрировала громаду скалы с серебристым пятнышком на фоне серой каменной стены.
— Недавний обвал открыл часть сферы. Тренинг очистила поверхность насколько смогла, сфотографировала шар под разными углами, а потом спустилась. Коллега в Гамбурге — это на севере Германии, — которому она показала фотографии, отправил их мне, потому что мы расположены ближе всего к объекту.
— Я знаю, где находится Гамбург. Доктор Айнгардт неуверенно улыбнулся:
— Прошу прощения. Вы, американцы, часто несильны в европейской географии. — Макги уставился на доктора, отчего улыбка сползла у того с лица. — Ну не все, разумеется, — поспешно добавил Айнгардт.
— Продолжайте, доктор.
— В прошлый уик-энд мы отправились на место — я и двое моих помощников. Кирки и лазеры, никакой взрывчатки. Мы заранее договорились действовать предельно осторожно, чтобы не повредить объект.
Голограмма мигнула, превратившись в видео, снятое ручной камерой. Качество было плохим, и Макги понял, что это не подделка. Наблюдение, сделанное им многими годами раньше, привело его к парадоксальному выводу, что фальшивые документы, голограммы и записи почти всегда отличаются высоким уровнем профессионализма и очень часто превосходят качеством настоящие. Изображение крупным планом представляло сферу, вокруг которой Айнгардт и его помощники производили раскопки.
— Мы взяли образцы породы. Как вы здесь видите — в непосредственной близости от шара. Нам повезло: в четырех сантиметрах над поверхностью сферы мы обнаружили окаменелость в виде ветки кустарника и провели сравнительный радиоуглеродный анализ. Я установил его возраст. Он составляет тридцать две тысячи шестьсот плюс-минус четыреста лет. По моим предположениям — а это всего лишь предположения, хотя они и подтверждаются косвенными доказательствами, — сфера была захоронена несколько раньше, возможно, тридцать пять-сорок тысяч лет назад. Мы знаем, что ее покрывали слои льда в конце ледникового периода, так как на самой нижней части скалы остались характерные борозды. Сфера обнаружена на территории, находящейся выше уровня роста деревьев. Поэтому и не отыскали ничего подходящего для радиоуглеродного анализа, кроме того кустарника, о котором я уже упоминал, отделенного от шара слоем скальной породы четыре сантиметра толщиной. Во всяком случае, когда слой льда сполз с этого гребня около двадцати тысяч лет назад, в конце ледникового периода, он оставил — вот здесь, по бокам гребня, — то, что называется горизонтальной мореной. В основном это коллекция из валунов и гальки, которую сгреб ползущий ледник и завалил вход в пещеру. Можно предположить, что землетрясение в шестьдесят шестом году обнажило сферу, и с тех пор она находилась там, ожидая, пока кто-нибудь придет и обнаружит ее. — После этого профессор замолчал, как будто дожидаясь реакции Макги. Когда же стало ясно, что тот не намерен ничего говорить, Айнгардт тяжело вздохнул и усилил освещенность. — Мистер Макги, могу я поинтересоваться, почему именно вас прислали сюда? Это одно из самых волнующих археологических открытий нашего века, возможно даже — за всю историю человечества, а я не могу заставить никого из Отдела технологических оценок хотя бы выслушать меня. Мадемуазель Ларон наложила запрет на публикации, никто не отвечает на мои звонки, я не могу...
— Она уверена, что это подделка.
Реплика визитера определенно выбила профессора из колеи.
— Прошу прощения, что вы сказали?
— Мадемуазель Ларон считает, что ваша сфера — мистификация, — терпеливо повторил Макги.
— Но... как?.. — Айнгардт даже заикаться начал, а потом взорвался: — Почему?1.
— Есть основания, — уклончиво проговорил Макги, с преувеличенным интересом разглядывая кончики пальцев, которыми прикасался к шару, потом поднял голову, взглянул на Айнгардта и вкрадчиво спросил: — Насколько я понимаю, вы утверждаете, что обнаружили артефакт, изготовленный на высоком технологическом уровне, возраст которого составляет порядка тридцати пяти тысяч лет?
— Да! Думаю, это оставленный пришельцами... Макги кивнул.
— Так вы и написали в письме мадемуазель Ларон. Что заставляет вас так считать?
Айнгардт побагровел и так надулся, словно силился выразить сразу несколько важных мыслей. Немного овладев собой, он с жаром воскликнул:
— Но это же очевидно!
— Не для меня. И не для Габриэль Ларон.
— Но... послушайте! — с отчаянием в голосе взмолился доктор. — Общеизвестно, что артефакты не обнаруживаются вне своего культурного слоя. Возьмем простейший пример: вы не найдете металлических предметов, не обнаружив по соседству примитивной плавильной печи. Вы не найдете сшитой вещи, без того чтобы не откопать поблизости хотя бы костяной иглы. Этот шар — продукт высокоразвитой цивилизации, и он очень старый. Тридцать пять тысяч лет назад такой цивилизации на Земле не существовало. Наша находка просто не может быть не чем иным, кроме как свидетельством визита пришельцев из космоса. Никакая человеческая цивилизация того времени и близко не была способна произвести изделия такого рода. Этот шар был захоронен в конце среднего палеолита. Орудия труда и инструменты в те времена были произведениями искусства и изготовлялись вручную из кремня, мистер Макги. Неандертальский тип хомо сапиенс еще не сделался доминирующим на планете. Это было очень давно.
Макги рассеянно кивнул:
— Вот и мадемуазель Ларон так считает. Томас Джефферсон как-то сказал, что ему гораздо легче поверить в то, что пара американских астрономов врет, чем в то, что с неба падают камни.
Доктор Айнгардт тихо проговорил:
— Но камни действительно падают с неба, мистер Макги. Старик ухмыльнулся, лицо его на миг перекосила злобная гримаса.
— Падают, падают. На следующей неделе команда из Отдела технологических оценок заберет это у вас.-Айнгардт открыл было рот, но Макги опередил готовый вырваться из его уст протестующий возглас: — Что бы ни случилось, вы меня больше не увидите. Спасибо, что уделили мне время.
2
Пятница, 27 февраля 2072 года
— Это очень медленное поле замедления.
— Пей, — весело поторопил физика Макги. — И расскажи мне все об этом.
Кевин Хольцман, худощавый, высокий и слегка сутулящийся молодой человек был уроженцем Великобритании. За те две недели, что он занимался исследованием швейцарского артефакта, Макги искренне полюбил этого парня. У Хольцмана висело три серьги в правом ухе и пять в левом, его прикид отличался яркой крикливостью, и о нем частенько поговаривали, что выглядит он совсем не тем, кем является на самом деле, а именно лучшим физиком своего поколения, не подключенным к искусственному разуму. В той узкой области, где он был специалистом, молодой человек демонстрировал могучий, всепроникающий интеллект, порой приводивший Макги в замешательство.
К счастью, Кевин еще и пил. Как в компании, так и без.
Макги и Хольцман сидели в тихом, тускло освещенном, отделанном красной кожей зальчике бистро в предместье Парижа. То обстоятельство, что кожа для обивки была выращена искусственным путем в одной из промышленных лабораторий генной инженерии, а не содрана со спин животных, мало беспокоило Макги, даже если он об этом и задумывался. В конце концов его собственная печень, правая нога до колена, оба глаза и вся кожа с макушки до пят тоже являлись результатом работы генных инженеров.
Хольцман покосился на остатки жидкости в своем бокале и единым махом опрокинул его в рот.
— Ладно. Я не должен бы говорить тебе это, Макги...
— Я знаю. И ценю.
— ...но я не понимаю, какого дьявола тот тип из Отдела спецопераций интересуется...
Макги жестом остановил возмущенные излияния физика:
— Я бизнесмен, Кевин. Я держу отель. И ресторан. Хольцман кивнул:
— Конечно. Так вот, дело в том, что это не подделка. Не может быть подделкой. То, что находится в шаре, настолько необычно, что я... — Он замолчал, подбирая слова, потом снова заговорил: — Слушай, я даже не знаю, как тебе это объяснить...
— А ты попытайся, — предложил Макги.
— Ладно, попробую. — Хольцман махнул роботу-официанту, который крутился возле столика, приказал: — Еще пару того же, — и повернулся к Макги. — Во-первых, там нет внешнего источника энергии. Те поля замедления, что мы можем создать сегодня, питаются от внешнего источника. Допустим, мы поместим источник энергии внутри поля. Тогда, при включении поля, источник, снабжающий его энергией, тотчас замедлится тоже. Понимаешь? Чем медленнее поле ты пытаешься генерировать, тем медленнее действует источник внутри и тем меньше энергии он генерирует. Очень скоро твое поле перестает действовать. Самое большее, на что его хватает, — это около шестнадцати часов. Макги, мы уже на протяжении двадцати-тридцати лет знаем, что должен существовать какой-то прорыв, критическая точка, после которой поле начинает само себя поддерживать.
Для этого требуется быстрый источник энергии и бесконечно медленное поле замедления. Батареи не сработают. Ядерная реакция уже ближе, но идеальным вариантом была бы полная аннигиляция материи, в процессе чего высвобождается столько энергии, что даже небольшой ее источник, размером, скажем, с футбольный мяч, сможет поддерживать функционирование вневременной капсулы в течение сотен тысяч лет.
Официант поставил перед Хольцманом виски, а перед Макги пиво в фигурной бутылке черного дымчатого стекла. Одной из причин, по которым Макги выбрал это бистро, послужило то обстоятельство, что здесь было единственное место в Париже, где не подавали пиво в опостылевших пластиковых упаковках. Капли скатывались с запотевших боков бутылки, Макги проигнорировал поставленный перед ним бокал и начал пить прямо из горлышка.
— Как ты думаешь, вы сможете открыть его? Хольцман медленно кивнул, любовно поглаживая наполненную почти до краев пузатую рюмку.
— Думаю, да. Наверное. Представляешь, Макги, эта чертова штука — она медленная. Мы обстреливали эту фигню из нейтринной пушки. Так вот, анализы показали, что отражающая способность сферы составляет девяносто десять и шесть девяток после запятой процентов. Мы измерили, сколько проникло внутрь, и произвели расчеты. — Физик поколебался, потом тихо произнес: — Возраст этого шара, когда его откопали, определили в тридцать пять тысяч лет. Макги, за эти тридцать пять тысяч лет внутри шара прошло около трех минут.
— Ого! — чуть не присвистнул старик и добавил после паузы: — Очень... очень любопытно. Хольцман согласно кивнул:
— Да уж. Мы все гадаем, что обнаружится внутри этой чертовщины.
Макги выпрямился.
— Вы знаете, как его открыть?
— Думаем, да. Нужно поместить шар в другое поле замедления. Загвоздка в том, что мы пока не способны создать поле, действующее внутри другого поля. Теоретически это возможно, но мы не знаем, с чего начать. Некоторые уравнения становятся... бессмысленными. Мы собираемся воспользоваться полем замедления в швейцарском научно-исследовательском филиале корпорации «Титан индастриз». Это частная лаборатория, но она спонсируется Объединением. Ты знаешь Марка Паккарда?
— Нет.
— Он президент «Титан индастриз», а лаборатория — их дочернее предприятие. Нам потребуется его разрешение, чтобы очистить от персонала весь комплекс \"Б\", где поддерживается поле замедления. Это самое большое поле в Системе, Макги. Не самое медленное — в Поясе уже создано микрополе почти с такими же параметрами, как у нашей хронокапсулы, — но только там оно достаточно велико, чтобы вместить шар. Мы собираемся взять гвардейца Миротворческих сил, надеть на него защитный скафандр и поместить вместе со сферой в поле лаборатории. Скафандр — на тот случай, если внутри шара окажутся вирусы, отравленный воздух и все такое прочее. — Хольцман натянуто улыбнулся, губы его подрагивали. — Ты вообще понимаешь что-нибудь в физике замедления?
Макги только фыркнул в ответ.
— Ясно. Хорошо. — Хольцман надолго замолчал, присосавшись к выпивке. Оторвавшись наконец от рюмки, он взглянул на старика: — Думаю, мы позволим гвардейцу пробыть внутри сферы сорок пять секунд. Во внешнем мире это составит неделю времени. Допустим, Паккард пойдет нам навстречу. Допустим также, что мы правильно разобрались с функциональным назначением шара, а не имеем дело с чем-то принципиально иным. Так вот, если мы при всем при этом еще и нигде не лажанулись, — закончил он, заглатывая остатки виски, — торжественная церемония открытия состоится в четверг.