Кит последовал за юношей. Внутри пилона шла винтовая лестница шириной три фута. Пять крутых ступенек, площадка слева, снова марш и поворот, и так, кажется, до бесконечности. Для освещения — ниши над каждой третьей площадкой, но фонарей пока не было, и подниматься приходилось на ощупь.
В башне пахло сыростью и землей, примешивался запашок горелого лампового масла. Кое-кто из рабочих винтовую лестницу недолюбливал, предпочитая забираться и спускаться по лесам; Киту же здесь нравилось. В такие редкие моменты он словно сам становился частицей моста.
Вот и верх, можно осмотреться. Незаконченные ряды кладки, черный силуэт лебедки на фоне тускнеющего неба. Рабочие, кто еще не ушел домой, разбирали треногу, служившую для подъема блоков. Из колодца торчал шест, с него свисала лампа; позже в эту дыру опустят арматуру и зальют раствор. Архитектор кивнул подчиненным, а Вало подошел к краю и посмотрел вниз.
— До чего же красиво, — улыбнулся парень. — И высоко: видно, что делается на каждом дворе… Вон, Тели Плотник свинью коптит.
— Насчет свиньи и без башни понятно, я уже второй день нюхаю, — проворчал Кит.
Вало смешливо фыркнул и спросил:
— А Белый Пик еще не разглядеть отсюда?
— В ясный день виден, — ответил Кит. — Я на него поднимался два раза…
И тут раздался скрежет: клонилось, валилось что-то тяжеленное. А затем вопль. Кит резко повернулся и увидел лежащую в нескольких шагах женщину, поперек ее груди — бревно от треножника. Лорех Дубильщица, из местных. Он подбежал, упал рядом на колени.
Мужчина, ее напарник, объяснил:
— Соскользнуло… — И взмолился к пострадавшей: — Лорех, ты только держись!
Но Кит уже понял: ей конец. Раздавлена грудь, плечо вывернуто из сустава, сознания нет, дыхание рваное. В хилом свете фонаря пузырившаяся на губах пена казалась черной.
Кит взял холодеющую женскую руку.
— Лорех, все будет хорошо… Ты поправишься…
Конечно, он лгал. Впрочем, Лорех его и не слышала. Зато слышали остальные.
— Надо Холла позвать, — сказал кто-то из рабочих, и Кит покивал, вспомнив, что это имя местного лекаря.
— И за Обалом тоже сходить бы, — услышал он. — А где ее муж?
Рабочий побежал вниз по лестнице, и вскоре его топот растаял в шорохе усилившегося дождя, в чьем-то плаче и в клокочущем дыхании Лорех.
Кит поднял глаза: хватая ртом воздух, Вало стоял рядом и смотрел на женщину.
— Помоги найти Холла, — попросил архитектор, но юноша не шелохнулся, и пришлось повторить.
Вало ничего не ответил, он еще несколько мгновений стоял и смотрел на Лорех, наконец повернулся и устремился к лестнице. Снизу донеслись крики, это первый посланник оповещал селян о беде.
Последний судорожный вздох — и Лорех умерла.
Кит повел взглядом вокруг. Другую руку покойницы держал мужчина, он прижимался лицом к кисти и безудержно рыдал. Еще двое оставшихся на башне рабочих стояли на коленях у Лорех в ногах. Мужчина и женщина держались бок о бок, но Кит знал, что они не семейная пара.
— Как это случилось?
— Когда оно поехало, я пыталась оттолкнуть. — Женщина прижимала к животу руку, очевидно, даже не понимая, что та сломана. — Но все равно попало.
— Притомилась она, вот и перестала беречься, — добавил мужчина, имея в виду Лорех.
Слова из этих двоих сыпались, как брызги крови из раны. Кит не перебивал. Им сейчас нужно было говорить, и чтобы кто-то слушал. Вот он и слушал, и когда появились другие — вдовец с побелевшими губами и дикими глазами, врачеватель Обал и шестеро рабочих, Кит выслушал их и постепенно вывел из башни, пошел с ними на свет и тепло.
Ему уже приходилось терять людей. И раньше бывало ничуть не легче, чем в этот раз.
Нынче ночью в Правобережном прольется много слез. Кто-то будет злиться на Кита и на мост, немало упреков достанется провидению, дозволившему случиться беде. Не обойдется и без тоскливого молчания, и без кошмарных снов. Иные займутся любовью, а кому-то захочется побыть с детьми или собаками — светочами жизни в мозглой зимней ночи.
* * *
Однажды его преподавательница, имевшая привычку отвлекаться от свойств материалов и принципов архитектуры, сказала:
— Рано или поздно начинаются неприятности.
Была зима, и они вышли на прогулку, невзирая на снегопад. Скосса хотела что-то купить для усовершенствования своего костыля.
— На долгой стройке очень привыкаешь к местным, забываешь даже, что ты на самом деле не один из них, — продолжала она. — И вдруг — несчастный случай. Для тебя он как оплеуха. Что чувствуешь при этом? Вину, жалость, одиночество… беспокойство за график. Но разве это важно? Нисколько. Важны чувства тех, кто вокруг тебя. Поэтому надо прислушиваться к людям. Понимать, каково им. — Она приостановилась, задумчиво постукивая тростью по земле. — Хотя нет, это неправда. Твои чувства тоже многое значат, ведь это и для тебя тяжелое испытание, и не факт, что ты найдешь в себе силы. Возможно, их придется черпать из другого источника.
— Ты о друзьях? — с сомнением спросил Кит.
Он уже выбрал для себя карьеру — такую же, как у отца. И не намеревался подолгу задерживаться на одном месте. Несколько лет — и другая стройка.
— Да, о друзьях. — На волосах Скоссы копился снег, а она как будто и не замечала. — Знаешь, Кит, беспокоюсь я о тебе. С людьми общий язык находить ты умеешь, это видно. Ты хорошо относишься к ним. Но слишком уж узкие рамки у этого хорошего отношения.
Он хотел было возразить, однако преподавательница жестом велела помолчать.
— Да-да, знаю, о людях ты заботишься. Но только в должностных рамках. Сейчас у тебя учебные задачи, а потом начнутся мосты и дороги. У твоих подчиненных, Кит, будет собственная жизнь, проходящая большей частью вне стройплощадки. К людям нельзя относиться как к инструментам, даже как к любимым инструментам. Ты ведь тоже человек, и твоя жизнь не должна замыкаться в границах проекта. Будет очень плохо, если нагрянет беда и окажется, что до тебя никому нет дела.
* * *
Кит брел через Правобережное, держа путь к «Рыжей гончей». На улицах ни души, жители сидят по домам и кабакам, как будто село невидимой стеной от него отгородилось. Впрочем, слышен топот — кто-то догоняет.
Когда бегущий приблизился, архитектор, готовый к самому худшему, резко обернулся. Не так уж редко понесшие утрату мстят тому, кого считают виновными в своей беде.
Но это Вало. Кит, хоть и увидел сжатые кулаки, сразу понял: парень зол, хотя драки не ищет.
Как же не хотелось ничего выслушивать! Добраться до своей комнаты, упасть в койку и проспать тысячу часов. Но у Вало были совершенно шальные глаза. У Вало, который так похож на Розали.
Хоть бы Розали и Лорех не оказались родственницами или подругами.
— Что же ты по улицам бегаешь в такую холодину? — мягко спросил Кит. — Шел бы домой.
— Я пойду… Уже был дома, но подумал: может, встречу тебя… Потому что…
Парень замерз до дрожи.
— Пойдем-ка лучше под крышу…
— Нет, — отказался Вало. — Сначала я должен узнать. Что, всегда вот так? Если я этим займусь, в смысле, если буду строить, такое тоже может случиться? Кто-нибудь погибнет?
— Да, может. И, вероятно, случится когда-нибудь.
И тут Кит услышал то, чего совершенно не ожидал:
— Понятно. А ведь она только что замуж вышла.
Он мигом вспомнил кровь на губах Лорех, последние клекочущие вздохи раздавленной груди.
— Да, — подтвердил Кит. — Только что.
— Я просто… хотел узнать, нужно ли мне быть готовым к такому.
Другому эти слова могли показаться жестокими, но Кит знал: паромщики вовсе не бессердечны. Просто они слишком часто видят смерть. И сами готовы принять ее в любой миг.
— Надеюсь, я выдержу…
— А может, тебе не придется. — Кит уже стучал зубами под усиливающимся дождем. — Шел бы ты домой.
Парень кивнул.
— Жаль, что там не было Розали, она бы помогла… Тебе тоже надо домой, вон как дрожишь.
К черному ходу «Суки» он пробрался через конюшню. По пути встретился хозяин заведения, он кивнул постояльцу, направляясь в пивной зал с гроздьями кружек в руках. Видсон Содержатель Двора был мрачен, но враждебности не выказал.
«Это хорошо, — подумал Кит. — В такие дни прекрасно все, что не слишком плохо».
Наконец он прошел к себе, затворил дверь и привалился к ней спиной, как будто хотел наглухо отгородиться от мира. Здесь уже кто-то побывал: зажжена лампа, растоплен очаг, а у окна, на холодке, ждут хлеб, сыр и светлое пиво.
И тут он заплакал.
* * *
Сигнальные флажки отправили новость за реку. Ни на следующий день, ни через день работа на стройке не велась. На людях Кит держался невозмутимо, делал все, что от него требовалось, а печали и раскаянию предавался в одиночестве, сжимаясь в комок подле очага.
На третьи сутки с левого берега переправилась Розали, привезла громадный штабель ящиков с северными травами — их путь лежал дальше на восток.
Кит сидел в пивном зале «Суки», слушал разговоры. Мало-помалу местный люд превозмогал боль утраты. Надо было жить сегодняшним днем и в будущее смотреть бодро. Ничего, скоро распогодится, и у всех полегчает на душе. Вот бы еще показать селянам прямо сейчас какое-нибудь достижение. Нечто необычное и важное. Они бы повеселели, увидев перед собой прямой и ясный путь к цели.
Кит не заметил, как в зал вошла Розали, лишь почувствовал ее руку на своем плече и услышал предназначенный только для его уха шепот:
— Пойдем.
Он обернулся, посмотрел недоумевающе, словно на незнакомку.
— Пойдем, Кит, — повторила она. — Прогуляемся.
Шел дождь, но Кит лишь натянул на голову шарф, когда по лицу побежали студеные капли.
Пока они шлепали по лужам Правобережного, Розали не сказала ни слова. Кит не знал, куда его ведет Паромщица. Радовало, что не надо ничего решать самому. Не надо быть сильным.
Наконец, она отворила дверь и впустила спутника в полную света и тепла комнатушку.
— Это мой дом, — сказала она. — Вало тоже здесь живет. Он все еще в лодочной мастерской. Да ты присаживайся. — Розали сняла висевший над огнем горшок, зачерпнула из него кружкой, подала ее Киту. — Пей.
Он глотнул крепкого пива с пряностями, и от тепла в груди чуть-чуть ослаб тугой узел.
— Спасибо.
— Говори, — велела она.
— Я знаю, для вас это тяжелая потеря, — произнес он. — Ты хорошо знала Лорех?
Розали замотала головой.
— Это не мне нужно, а тебе. Поговори со мной.
— У меня все в порядке. — Не дождавшись отклика, Кит повторил уже сердито: — Розали, за меня беспокоиться не нужно. Я как-нибудь переживу.
— Да не все у тебя в порядке, — возразила женщина. — Лорех погибла, и получается, она отдала жизнь ради твоего моста. И что, ты не считаешь себя виноватым? Не поверю.
— Конечно, считаю, — буркнул он.
Розали повернулась к нему лицом, на широких скулах заиграли золотистые отсветы огня. Но напрасно Кит ждал от нее каких-то слов. Паромщица лишь смотрела на него.
— У меня и раньше такое случалось, — с удивлением услышал Кит свое признание. — Мой первый самостоятельный проект — ворота через дорогу, для сбора пошлины. Сущий пустяк, ничего мудреного. Мы не успели положить замковый камень: провалился шаблон и обрушилась вся арка. На такой ерундовой стройке потерять человека…
Он был молод. Высокий, стройный. Прихрамывал. Растил сестру, совсем ребенка, не старше десяти. Она пришла с ним на стройку в тот день, но не видела, как рухнула арка. Когда погиб брат, девочка гуляла в ближних полях. Дафуэн? Науз? Как же его звали?.. А сестру?
«Я обязан их помнить, — подумал Кит. — Я так много им должен…»
— Всякий раз, когда у меня на стройке кто-нибудь гибнет, — нарушил он затянувшуюся паузу, — я вспоминаю всех. Их уже двенадцать. За двадцать три года. Вообще-то не так уж много. У некоторых список куда длиннее. Строительство — работа небезопасная.
— Но разве это имеет значение? — спросила Розали. — Ведь тебе кажется, что это ты убил каждого из них, Как будто своими руками с моста сбрасывал.
— Да, я в ответе. Первый, Дуар… — Имя всплыло, и узел в душе еще больше затянулся, а по лицу побежали горячие слезы.
— Все правильно, — тихо сказала Розали и положила ему на плечи ладони.
И не убирала их, пока Кит не выплакался.
— Откуда ты знаешь? — спросил он наконец.
— В семье Паромщиков я теперь самая старшая, — ответила она. — Семь лет назад не стало тети. А четыре года назад я провожала брата. Был прекрасный день — ни ветерка, ни тучки, — но брат не добрался до берега. Он меня подменил: я тогда почувствовала, что с рекой неладно… Наверное, надо было все-таки плыть самой… Так что я знаю. — Она распрямила спину. — И большинство людей знают. Вот Петро Плотник отправил дочку в горы присмотреть лес для нового сруба, а она не вернулась — не то волки загрызли, не то под молнию угодила. Спрашивается, кого винить? Петро? Или волков? Молнию? А может быть, сама виновата, сделала какую-то глупость? Ну да, Петро, получается, виноват: не послал бы туда дочь, она бы там и не оказалась… А мать? Сама не знала страха и дочку приучила ничего не бояться… А Тому Грину понадобилась пристройка к дому… Выходит, все, кроме разве что волков, чувствуют себя виноватыми — кто больше, кто меньше. Но это путь в никуда. Все равно бы Лорех умерла рано или поздно. — Помолчав, Розали тихо добавила: — Все мы умрем.
— Ты так спокойно относишься к смерти? — спросил он. — И даже к своей?
Она выпрямилась, на лице вдруг проступила усталость.
— А что делать, Кит? Кто-то должен водить паром, и для такой работы я подхожу лучше многих. Не только потому, что это у меня в крови. Я люблю туман, его потоки, его запах. И силу ощущать в своем теле на переправе… Уверена, когда пришли волки, дочь Петро умирать не хотела, но ей так нравилось выбирать деревья…
— А если смерть придет к тебе? — спросил Кит мягко. — Встретишь ее вот так же беспечно?
Она рассмеялась, и печали как не бывало.
— Пожалуй, нет. Буду проклинать звезды и сопротивляться до последнего. И все же переправа через туман останется самым упоительным занятием на свете.
* * *
Во время учебы у Кита были связи с женщинами. На лекции ходила уйма слушателей, по улицам бродили толпы студентов, вечерами пивные были забиты молодежью. Но технари издавна держались замкнутым лагерем. В университете шутили, что пуще архитекторов трудятся только пивовары. Поэтому Кит почти не расставался с товарищами по профессии — и в стенах учебного заведения, и за их пределами. Вместе зубрили, спорили, выпивали и ночевали.
На третьем году обучения он познакомился с Домху Канной. Случилось это в торговых рядах, где он покупал велень и хлопковую бумагу. Девушка была невысока, лицо сердечком, шевелюра, как черное облако, — кудри удавалось частично укрощать только с помощью серых лент. Родилась Домху на востоке, в прибрежном городе, и отправилась за две тысячи миль учиться философии.
Она очаровала Кита. У нее был шустрый, словно рыбка, склонный к внезапным решениям и непостижимым для него ассоциациям ум. Все на свете Домху воспринимала как метафоры, как символы, обозначающие нечто иное. Чтобы лучше понимать людей, говорила она, надо сравнивать их с животными, временами года, песнями или азартными играми.
Киту думалось, что и в его профессии можно найти такие же образы и сравнения. Подчас люди похожи на волов, ведомых в упряжке. Или на металл, расправляемый и заливаемый в форму. А может, на камни для сухой кладки: их тщательно отбирают по размеру и прочности и столь же добросовестно укладывают в стену.
Последний образ нравился Киту больше других. Эти камни удерживаются на месте не раствором, а собственным весом, да еще точным расчетом каменщика. Однако сравнение оказалась негодным: да, что-то такое есть, но на самом деле люди не камни.
Кит так и не понял, что нашла в нем Домху.
О том, чтобы узаконить отношения, они не думали. Когда у Кита дошел до середины пятый учебный год, она вдруг вернулась в свой город — помогать в создании нового университета. Да и вообще, в ее краях не были популярны формальные браки. Расставались друзьями, не без печали.
И лишь спустя годы Кит впервые задумался о том, что все могло быть иначе.
* * *
Хотя зима выдалась дождливой, но пригодные для работы дни все же выпадали, и ни один из них не был потерян. Весной еще погибали люди, на обоих берегах, но эти смерти не имели отношения к стройке. Селянка умерла родами, и ребенок в своей коротенькой жизни не успел сделать ни одного самостоятельного вздоха. На реке сгинули два рыбака, у них опрокинулась лодка. Еще несколько человек скончались — кто от старости, кто от болезни.
За весну и лето удалось закончить анкерные массивы, бесформенные громады из блоков и известкового раствора, намертво скрепленные с матерой породой. Сооружения эти почти полностью скрывались под землей, сверху возвышались лишь считаные ряды кладки. Огромные, длиной в человеческий рост анкерные болты прятались в глубине проемов для цепей.
К середине третьей зимы был готов пилон на правом берегу, задолго до того, как достроили левобережную башню. Усовершенствованная Дженнером и Тениант Планировщицей сигнальная система позволяла обмениваться подробными сведениями, а с каждым паромом туда или сюда прибывала письменная документация. Вало, хоть и проводил много времени вместе с Китом, успел переплыть реку двадцать раз, а Розали все шестьдесят восемь. Главный архитектор перебирался на другую сторону лишь по требовательному зову флажков.
Ранней весной, когда Кит работал на правом берегу, пришел сигнал «Имперская печать». Надо было, не теряя ни минуты, бежать к Розали.
— Не могу, — сказала она. — Я только вчера там была. Крупняк…
— Мне срочно нужно, а Вало в Левобережном. Из столицы поступили новости.
— Новости и раньше приходили. И преспокойно ждали на берегу.
— Как бы не так. Это вы заставляли их ждать.
— А флаги на что? — В ее голосе появилось легкое раздражение.
— Так ведь имперская печать. Никто, кроме меня и Дженнера, не вправе ее сорвать. А он тоже здесь. — Говоря эти слова, Кит думал о ее брате, который погиб четыре года назад.
— Если умрешь, никто уже не сможет прочесть, — проворчала Розали.
Они отправились в тот же вечер. «Если уж плыть, то чем раньше, тем лучше», — сказала Паромщица.
Когда Кит спустился на ближнюю пристань, по небу уже протянулись ярко-зеленые и золотистые ленты, это облака отражали последние солнечные лучи. Сумерки почти скрыли туман, дыбившийся гладкими курганами двадцатифутовой высоты; ветерок меж насыпей был слабым и ровным.
Розали ждала молча, в ее руках свивалась кольцами веревка. Рядом стояли две женщины — возвращавшиеся с плантаций Глота торговки пряностями. С ними была собака, она суетилась и выла. Кит нес тяжелые ящики с листами велени и хлопковой бумаги; на свернутые в плотную трубку документы был натянут непромокаемый чехол. Торговок и собаку Розали усадила на носу парома, после чего молча отвязала швартов и оттолкнулась от причала. Кит сел рядом с ней.
Она стояла на корме, опираясь на весло. На миг Киту даже представилось, что паром плывет по воде; вот сейчас послышится плеск…
Но широкая лопасть перемещалась в тумане совершенно беззвучно. Было так тихо, что он слышал дыхание Розали, тревожное пыхтение собаки и собственный учащенный пульс.
Затем «Спокойная переправа» заскользила вверх по длинному гребню туманного бархана. Конечно же, это никакая не вода.
До ушей Кита донеслось слабое сипение. Видно было недалеко, но запоздалые отсветы показали, как вспучился склон холма — будто в горячем грязевом озере образовался большой пузырь. Выпуклость разрасталась — и вот она лопнула под испуганное аханье пассажирок. Появившийся горб (заметно, что длинный, а больше в темноте ничего не разглядеть) устремился прочь.
— Что это? — спросил Кит изумленно.
— Рыба, — шепнула в ответ Розали. — Причем не мелкая. У нее клев по вечерам. Не надо бы нынче здесь плыть.
Между тем уже наступила ночь, вышла первая, малая, луна, чуть поярче проступили звездочки, а потом засветились и другие небесные тела. Розали аккуратно вела паром среди зыбких холмов, ее лицо было обращено к небу. Поначалу Кит принял это за молитву, но затем догадался: Паромщица ориентируется по звездам. Снова и снова выныривали рыбы, и всякий раз было шипение, появлялся едва различимый силуэт. А однажды донесся человеческий голос, очень-очень далекое пение, и оставалось лишь догадываться, как такое чудо возможно.
— Рыбаки, — объяснила Розали. — Они сейчас держатся ближе к насыпям. Хотелось бы мне…
Паромщица не договорила, и Кит не узнал, в чем заключалось ее желание. Они уже преодолели глубокий туман, и едва ли архитектор мог сказать, как он это определил. Ему вдруг представились мост над головой, черная полоса поперек звездного неба, с параболами цепей: пройдет время, по этому прямому, как стрела, прогону будут разгуливать люди, вовсе не думая о том, какие опасности таятся под ногами. Может быть, кто-то заметит внизу шевеление, но с огромной высоты не отличит рыбу от прочих теней. Это если он вообще остановится у перил и вглядится в туман. Конечно, появление крупняка, этих таинственных, сверхъестественных существ не останется незамеченным, но оно лишь вызовет легкий трепет — как рассказанная на ночь страшная сказка.
Розали как будто привиделось то же, что и Киту. Она вдруг произнесла:
— Твой мост все изменит.
— Прости, но так будет лучше, — сказал Кит. — Мы не должны плавать через туман.
— Мы не должны попадать на тот берег иначе, как переплывая через туман. Кит, знаешь… — Розали оборвала фразу в самом начале. Через секунду она вновь заговорила, но уже тише, словно отвечала собственным мыслям: — Часто жизнь зависит от сиюминутного выбора: с Дирком Кожемякой я заночую на горном поле или одна под своей крышей, куплю на ярмарке ленты или вино, из какого дерева — камфорного или грушевого — сделаю носовую деку парома. По-твоему, это мелочи? Поцелуй, лента, пылинка, упавшая на ту или иную чашу весов… Нет, Кит Мейнем из Атиара, это не мелочи. Наши души ждут от нас ответов, и любой изменяет нас… Вот почему я не спешу решать, как мне относиться к твоему мосту. Я буду ждать, пока не пойму, какая перемена случится со мной.
— А если понять так и не удастся? — спросил Кит. — Ведь это будет означать, что ты ждала зря.
Неподалеку раздался всплеск.
— Тихо!
В светлое время путь занял бы меньше часа, но теперь Киту казалось, что прошло много больше времени. Да и не казалось, наверное. Если на звезды глядеть, не поймешь, то ли продвигается лодка вперед, то ли стоит на месте.
У него стиснуты челюсти, а мышцы, все до единой, напряжены. Попытавшись расслабиться, Кит понял: нет, это не страх, а нечто иное, идущее извне.
— О нет! — воскликнула рядом Розали.
Теперь он тоже улавливал это — звук не звук, похоже на пение органных труб самого низкого регистра; гул до того слабый, что его едва различает ухо. Но от него почему-то кости превращаются в жидкость, а мышцы — в шелушащуюся ржавчину. Вдруг стало тяжело дышать, из груди рвались хрипы, в голове гулко ухала кровь. Движения давались не легче, чем мухе, увязшей в меду. Все же он кое-как поднял руки, прижал ладони к вискам. Розали была почти не видна — словно пятно чуть светлее мглистого фона, — но слышались ее слабые, полные боли вздохи, как у раненой собаки.
Барабанный бой гремел теперь во всем теле, растворял, разъедал. Хотелось кричать, но в легких не осталось воздуха. Вдруг Кит понял, что под ними уже не плоская поверхность: туман вспухал, вздымался, горбился за бортами парома.
«Так я мост и не достроил, — подумал он. — И ее не поцеловал».
А Розали — жалеет ли сейчас о чем-нибудь?
Туманный горб все рос, превращался в курган, в гору, и вот она уже застит полнеба. Затем гребень растаял, развеялся туманными завитками, и обнажилась тварь — громадная, темная, как сама ночь, она заскользила вниз, в образовавшуюся ямину. При этом казалось, будто она вовсе не двигается, хотя Кит понимал: это из-за непомерной длины. Целый век минует, прежде чем тварь проплывет перед ним вся… А больше он и не увидел ничего — глаза закрылись сами собой.
Неизвестно, сколько времени он пролежал на дне лодки. Просто в какой-то момент пришел в себя, а чуть позже к нему вернулась способность двигаться, мышцы и кости пришли в норму. На носу парома лаяла собака.
— Розали? — слабо позвал он. — Мы что, тонем?
— Кит? — Ее голос был тонок как нить. — Так ты жив? А я думала, умер.
— Это был крупняк?
— Чего не знаю, того не знаю. Настоящего крупняка еще никто так близко не видел. Может, это был крупняк-середняк.
Кит вымученно хихикнул.
— Вот же зараза! — ругнулась в потемках Розали. — Я весло обронила.
— И как теперь быть? — спросил Кит.
— Есть запасное, но с ним и плыть дольше, и к причалу не попасть. Ладно, приткнемся где-нибудь, а дальше пешком, за помощью.
«Я жив, — подумал Кит. — Могу теперь хоть тысячу миль прошагать».
До Левобережного они добрались уже почти на рассвете. Как раз всходили две большие луны, когда паром пристал к берегу в миле южнее пристани. Торговки пряностями сразу ушли вместе с собакой, Кит с Розали задержались, чтобы привязать лодку, а потом побрели берегом. На полдороге встретили Вало, он бежал со всех ног.
— Я жду и жду, а тебя все нет и нет… — Парень задыхался, в лице ни кровинки. — А тут они, пассажирки эти, говорят, ты добралась, и я…
— Вало… — Розали обняла его, крепко прижала к себе. — Малыш, мы живы. И мы здесь. Все кончилось.
— Я думал…
— Знаю, о чем ты думал, — перебила она. — Прости, я так вымоталась, просто с ног валюсь. Сделай одолжение, подгони «Переправу» к пристани. А я домой. Буду спать до вечера, и даже если самой императрице понадоблюсь, пускай ждет и зря не топает ножками.
Она отпустила юношу, одарила Кита усталой улыбкой и пошла вдоль насыпи. Архитектор проводил ее взглядом.
* * *
«Имперская печать» оказалась письмом из Атиара от какого-то мелкого, но наглого чиновника — он требовал разъяснить ранее представленные Китом цифры. Едва ли это стоило переправы даже в ясный день, не то что в такую ночь. Кит проклинал и столицу, и всю империю, но затем все же послал требуемое, добавив суровое замечание насчет печатей и надлежащего пользования ими.
Два дня спустя он получил сообщение, которое уж точно требовало его присутствия на левом берегу: из Рудного Хойка везут цепные звенья и болты, они уже в двенадцати милях от села. Кит, а с ним железных дел мастер Тандрив Ковальщица поехали встречать обоз и застали его спускающимся по южному пологому склону холма возле деревни Оуд. Крепко сбитые телеги были приземисты, кладь укрыта парусиной, а толстоногие волы в упряжках взирали на мир с безмерным спокойствием. Обоз двигался медленно, возчики шли рядом с телегами и распевали нечто, непривычное для ушей горожанина.
— Воловьи песни, — пояснила Тандрив. — Я тоже такие в детстве пела, когда у тетки на ферме жила. «Вспомни сны ночей тогдашних, ложе из травы остывшей, на лугах коров бродящих и былую силу в яйцах…»
Тандрив хихикнула.
Когда он остановил коня, приблизилась одна из погонщиц.
— Здрасьте, — буркнула погонщица и сопроводила приветствие кивком.
Кит слез с коня и спросил:
— Это и есть наши цепи?
— Ты с моста?
— Кит Мейнем из Атиара.
Женщина снова кивнула.
— Бералит Рыжий Бык из Ильвера. Кузнецы твои на задке последней телеги сидят.
Если и сидели, то не все — жилистый мужичок с опаленными бровями спешил навстречу. Он представился как Джаред Калильщик из Малого Хойка. Ведя разговор и шагая рядом с обозом, он откинул покров, и Кит увидел груз: чугунные звенья, десятифутовые стержни с петлями на концах. Оглядев их, Тандрив вступила в беседу с Джаредом. Кит вел в поводу обоих коней; ему были по душе такие вот увлеченные разговоры мастеров. Он даже чуть поотстал, поравнявшись с гужевой скотиной.
«Вспомни сны ночей тогдашних… — мысленно повторил он. — А что снится Розали, хотелось бы знать».
* * *
После той ночной переправы у Розали, похоже, не бывало «плохих дней». Стоило объявиться пассажирам, и уже на следующее утро она перегоняла паром, невзирая ни на погоду, ни на капризы тумана. По этому поводу малость поворчали владельцы трактиров и постоялых дворов, ведь их доходы напрямую зависели от длительности пребывания гостей, но вскоре самих этих гостей заметно прибыло в числе — из Атиара потянулись мужчины и женщины с очень серьезными глазами: посланцы столичных фирм открывали филиалы в зареченских городах. К тому же перемена в повадках Розали пошла на пользу строительству: Кит и его люди теперь перебирались с берега на берег по первому требованию. Правда, главный архитектор такой возможностью пользовался неохотно — никак не мог забыть путешествие на волосок от смерти.
В общем, для двух паромщиков работы было предостаточно, и Вало регулярно вызывался помочь, но согласие получал редко — лишь в тех случаях, когда Розали не могла управиться сама.
— В нынешнюю пору крупняк, по всему видно, мною не интересуется, — объясняла она. — Но как знать, вдруг он не прочь отведать мясца понежнее.
С Китом женщина была куда откровеннее:
— Если и впрямь нужно, чтобы Вало учился в столице, то чем раньше он расстанется с переправой, тем лучше. Тумана надо опасаться вплоть до той минуты, когда паром в последний раз причалит к берегу. Да и после, когда ты свой мост построишь…
Туман был добр к Розали, но на других его снисходительность не распространялась. Как и в любой другой год, не очень везло рыбакам. Лишился лодки Денис Красный Челн, ее протаранил «крупняк-середняк» — так со смехом описывал в трактире обитателя тумана злополучный рыболов. Сыпь у него на коже вскоре прошла, и волосы снова отросли, но лишь разрозненными пучками.
* * *
Во дворе «Оленьего сердца» за кружкой пива сидел Кит и смотрел, как Розали с Вало мастерят ялик. Юноша громко приветствовал архитектора, когда тот появился в пивной, а женщина повернула голову и послала улыбку, но уже в следующую минуту оба как будто забыли о нем. Правда, здоровались другие сельчане, а владелец трактира даже задержался рядом, чтобы пожаловаться на жуткие боли в спине, но почти все время Кит провел в одиночестве, потягивая охлажденный в погребе портер и глядя, как обретает форму малый челн.
В середине четвертого лета ему редко доводилось потратить на отдых столь славный денек. С анкерами управились несколько месяцев назад, подвели щебенчатые пандусы к арочным проемам в пилонах. Но сами пилоны еще не готовы, на них надо поднять гранитные седловидные опоры, через которые будут перекинуты цепи.
Уже прибыли монтажники, мужчины и женщины, которым предстояло выполнять рискованную задачу. Это были мастера, набравшиеся опыта на пролетах и башнях других атиарских мостов.
Однако пока никто не может перебраться с берега на берег без помощи Розали. А она сейчас занимается другим делом, и Кит, сидя в сторонке, любуется, как горит работа в ее руках.
* * *
На лодочном дворе трудились не только Вало и Розали. В Убмае, что в ста милях к югу, получила весточку Челл Перевозчица, и несколько дней назад она вместе с племянником Лэном поселилась в «Оленьем сердце». Как и Паромщики, приезжие были хороши собой, с мускулистыми плечами, но их лица хранили особенное выражение, некую загадочную отстраненность. Возле Убмая река была пошире и поглубже, чем здесь, поэтому, наверное, они еще чаще встречались со смертью.
«Вот интересно, — думалось Киту, — какое у них мнение о моей работе? Ведь она скажется на паромных перевозках на сотни миль в обе стороны, да к тому же в Убмае тоже может начаться строительство моста, больно уж подходящим выглядит этот участок. Но будь они категорически против, разве приехали бы сюда?»
Паромщики теперь находились в центре событий. В ближайшее время им предстояло тянуть через реку тросы, от пилона к пилону. Чтобы собрать цепи, нужны временные канаты и подвесные рабочие платформы. Но со всем этим придется ждать, пока Розали, Вало и Перевозчики не почувствуют все разом: вот он момент, когда можно плыть.
Кит справлялся с нетерпением, у него хватало дел. Пополнять списки заказов, посылать формальные отчеты начальству и вежливые извещения заинтересованным лицам в Атиаре и Трипле, передавать наставления канатчикам, каменщикам, дорожникам и счетоводам. А тут еще Дженнер… Кит отправил письмо в столицу, и дорожное ведомство согласилось доверить молодому архитектору строительство второго моста через реку, в нескольких сотнях миль к северу. Передать приказ о назначении Кит намеревался, как только окажется на другом берегу, он был рад, что Дженнер останется при нем, пока не будет протянута первая цепь.
Но сейчас он выбросил все это из головы. «Потерпите, — чуть виновато обратился он к своим делам. — Обещаю, я со всеми вами разберусь. Дайте мне спокойно посидеть на солнышке и посмотреть, как работают другие».
Розали и Вало заканчивали работу уже в лучах заката, падавших сквозь дубовую листву. Ялик был готов, персиковый вечерний свет ложился на свежеоструганную древесину, подчеркивал элегантность обводов. Вало припустил со двора лодочной мастерской бегом, и Кит восхитился: ах, молодость, сколько в тебе энергии, за целый день не растратить. А Розали подошла к забору.
— Красиво, — сказал Кит.
Она покрутила головой, разминая шейные мышцы.
— Верно, лодки у нас неплохо получаются. Есть хочешь? Гляжу, ты в делах день-деньской, нагулял небось аппетит.
Пришлось рассмеяться.
— Мы закончили пилон… нынче положили замковый камень. Да, подкрепиться я бы не прочь.
— Ну, так пойдем, Талла нас накормит.
Ужин был немудрящим, «Оленье сердце» славилось больше пивом, чем кухней. Впрочем, жаркое Талла сдабривал чабером и кервелем, и оно получалось густым, аж ложка торчком. Вало решил скоротать вечер с друзьями, так что ужин проходил в обществе Челл и Лэна, беззаботностью не уступавших Паромщице. Когда стемнело, Перевозчики отправились знакомиться с другими веселыми местами Левобережного, а Кит с Розали остались любоваться западными зарницами. Воздух был плотным, теплым и мягким, как шерстяная одежда.
— А ведь ты ни разу не заглядывала на стройплощадку, — нарушил Кит уютную, даже слегка пьянящую тишину. — Ни на этом берегу, ни на том.
Говоря, он рассматривал свою глиняную кружку. В ней не осталось ни капли пива, только запах дрожжей.
Розали, которая нынче предпочла сидеть не на скамейке, а прямо на садовом столе, подалась назад, легла на спину, лицом к небу.
— Между прочим, я занята была, не заметил?
— Причина не только в этом. Все остальные ведь нашли время. А от тебя только отговорки слышишь. Неужто совсем неинтересно?
Она рассмеялась.
— Вообще-то интересно, ведь с открытием моста все пойдет по-другому, но я пока не знаю, как это скажется на моей жизни. Поэтому и не заглядываю — смысла не вижу. Придет время, и загляну. Это как с туманом, пожалуй.
— А давай ты заглянешь сегодня.
Она повернула голову, коснулась щекой грубой поверхности деревянного стола. Кит понял, что Розали смотрит на него, хотя ее глаза и не разглядеть в сумраке.
«И что же ты видишь? — задал архитектор безмолвный вопрос. — Что надеешься высмотреть?»
Такое внимание нравилось ему, но вместе с тем тревожило.
— Давай заберемся на башню, — предложил он. — Вот прямо сейчас и пойдем. Скоро все изменится. Мы протянем через реку канаты, соберем цепи, привяжем к ним подвески, настелем полотно. И будет уже не проект, а мост, дорога. Но пока это всего лишь две башни и кипа чертежей. Розали, поднимемся, прошу! У меня даже слов нет, чтобы описать, как там здорово. Ветер… вокруг тебя все небо… река внизу…
Он покраснел, осознав пыл в своем голосе. Не услышав отклика, добавил:
— Будешь ты ждать или нет, все равно ведь изменишься.
— Там молния, — сказала Розали.
— От облака к облаку бегает, — возразил он. — Земли не касается. Это не опасно.
Она резко села.
— Хорошо, идем.
* * *
Вокруг пилона не было ни души. Затянутое тучами небо озарялось молниями, они мешали видеть дорогу. Кит и Розали то и дело оступались, но упрямство не позволило повернуть восвояси.
В потемках Розали вдруг выругалась, затем пояснила:
— Споткнулась…
Кит рассмеялся, совершенно без причины.
У северной стены все еще стояли леса, но решили взбираться по внутренней лестнице. Ее Кит изучил досконально, знал каждый поворот, каждую неровность. Он успел отсчитать вслух сто девяносто четыре ступени, прежде чем в проеме наверху полыхнула молния, и еще двадцать четыре, до того как ночные гуляки выбрались на крышу.
Там уже кто-то был. Раздался женский визг, а в следующий миг обнаженная парочка подхватила одежду, одеяла и фонарь и с хохотом умчалась по лестнице.
— Сира Дубовая Роща, — весело сообщила Розали. — А с ней Эрно Мостовик.
— Мостовик? — удивился Кит. — Откуда такая фамилия?
Но Розали лишь ойкнула по-детски. Беззвучная молния раскрасила небо в багрянец и белизну — одни слои облаков осветились, другие остались темны.
— Так близко…
Кит с удовольствием наблюдал за спутницей. Молнии не давали теней; в их свете лицо Розали выглядело юным и восторженным.
Спустя некоторое время женщина приблизилась к нему.
Они не произнесли больше ни слова, лишь поцеловались, а потом занялись любовью на ложе из своей же сброшенной одежды. Кит то коленями, то спиной чувствовал твердь камня, который, накопив дневное тепло, грел теперь не слабее, чем человеческое тело. А Розали была мягче камня. И сладка на вкус.
Кит не взялся бы описать чувства, переполнявшие его в тот момент. И это слабо сказано: от них, чудилось ему, вот-вот лопнут грудь, горло, живот. Он уже так давно не был с женщиной — почти и забыл, каково это, этот резкий выброс твоей кипящей энергии, этот качающийся океан наслаждения. Радовала даже обоюдная неловкость, ведь она означала, что можно будет проделывать это вновь и вновь, все лучше и лучше.
А потом они разговаривали.
— Ты знаешь, какая у меня цель… Построить мост. — Кит смотрел женщине в лицо, оно появлялось в свете молний и исчезало. — А к чему стремишься ты, я не знаю.
Розали тихо рассмеялась.
— Но ты же видел стократ, как я достигала своей цели, и лишь несколько раз мне это не удалось. Я хочу просто жить. День за днем.
— Это не цель, — возразил Кит.
— Почему же? Потому что она не такая, как твоя? Что лучше: одна великая победа или сто малых? И воцарилось молчание.
— Завтра, — пообещала Розали. — Трос на ту сторону мы протянем завтра.
— Ты уверена? — спросил Кит.
— Странно от тебя такое слышать. Разве мост не важнее всего? Как солнце должно всходить каждый день, так и он должен быть построен во что бы то ни стало. Мы сегодня решили: пора.
* * *
Рассвет наступил рано, и владелец гостиницы, как было условлено, постучал в дверь. Когда Кит и Розали спустились с башни и разошлись, от ночи оставалось всего ничего. На теле Кита все еще держался запах женщины, но он, туго соображая от недосыпа, не был уверен поначалу, что любовные утехи ему не приснились. Однако затем приметил налипшую на кожу каменную пыль и улыбнулся. И хотя стояла середина лета, он, второпях умываясь и одеваясь, пел весеннюю атиарскую песню.
В пивном зале Кит похлебал остывшей пряной ушицы (из плошки на него с укором смотрел соленый глаз). Оставив несъеденной рыбку — не туманную, простую, архитектор ушел из гостиницы.
Стояло раннее утро, небо избавилось от туч и молний, успело побледнеть и даже разогреться. За ночь новость разбрелась по селу, и теперь, казалось, все его население идет той же дорогой, что и Кит. Толпа перетекала через насыпь и спускалась к строительной площадке.
Он взобрался на вал и словно впервые в жизни увидел слепящую кремовую ленту реки. Почудилось даже, будто его перенесло назад во времени. Туман стоял высоко, это считалось здесь добрым знаком. Кит обрадовался, хоть и не верил в предзнаменования. На той стороне тоже толпа, правда, отдельных людей не разглядеть, виден лишь муравьиный поток. Неподвижные, свисали флаги сигнальных башен на фоне горячего голубоватого неба.
Архитектор спустился к парому Розали, едва видимому в плотном кольце зрителей.
— Здорово, Кит, — крикнул ему Вало.
Розали подняла голову, ее улыбка была как желанная тень под припекающим солнцем. Кольцо разорвалось, пропуская Кита.
— Приветствую вас, Вало Паромщик из Левобережного, Розали Паромщица из Правобережного, — торжественно произнес он.
А когда приблизился к Розали, взял ее за руки и, невзирая на крепнущую жару, с наслаждением ощутил их тепло.
— Кит! — Паромщица поцеловала его под уханье и смешки зрителей, под удивленные возгласы Вало.
У ее губ был вкус цикория.
Киту рассеянно кивнула Дэлл Тростильщица, первая среди канатчиков. Вместе с мужем Стивваном, с привлеченными мастерами и подмастерьями она проверяла сотни фатомов плетеного троса из рыбьей кожи, наматывала их, не допуская перехлестов, на катушки трехфутовой ширины, которые затем помещались в закрепленную на «Спокойной переправе» деревянную раму. Трос был тоньше Китова мизинца. Даже оторопь брала: неужели такой шнурок, растянутый на четверть мили, выдержит хотя бы собственную тяжесть? Но все проверки дали отличный результат.
Несколько мостостроителей, крепких мужчин, подавали стоящим на носу парома Вало и Челл Перевозчице небольшие увесистые ящики. В них были ртуть из Хедеклина и медные слитки — требовалось утяжелить паром спереди. Вначале это затруднит переправу, зато поможет в конце, когда наберет вес разматываемый трос.
«Надеюсь, получится, — сказал два месяца назад Вало, обсуждая протяжку с Розали и Китом. — Но наверняка не знаю. Ведь никто прежде этого не делал».
Кит тогда кивнул, в который раз подумав: «Эх, была бы река чуть поуже».
Конец троса змеился по земле. В толпе он как будто узкую улочку для себя проторил — никто не смел к нему притронуться.
Дэлл и Стивван Тростильщики поднялись вдоль троса на насыпь, чтобы проверить, цел ли он, надежно ли принайтован к временному анкеру под левобережным пилоном.
Возникла пауза. Зрители частью расселись на траве, частью потянулись по склону за Тростильщиками. Кое-кто прихватил из рыбацкой таверны миску холодной ухи или кружку пива. Вало, Розали и двое их родственников держались особняком. Сосредоточенные, они ждали своего срока.
А что же Кит? На вид само спокойствие и уверенность, он прохаживался среди зрителей, с каждым обменивался добрым словом или улыбкой. Всех, даже детей, он теперь знал по именам.