— Что это? — произнес, запинаясь, Макс.
Три тяжелые металлические створки опустились перед зияющей дырой на входе в магазин. Одна, вторая, третья, они спускались, плотно прилегая друг к другу. Центральная была чуть больше остальных и закрывала все пространство, бывшее когда-то раздвижной дверью.
В них были отверстия, воздух свободно поступал внутрь, и мы могли видеть, что происходит снаружи, но тем не менее они выглядели пугающе.
Мы оказались взаперти.
Малыши растерянно загомонили: «Что происходит? Мы в ловушке! Я хочу домой!».
Нико застыл, глядя на опускающиеся ворота.
— Нам надо что-то подложить под них. Чтобы можно было поддеть и открыть, — прокричал Джейк.
Он схватил тележку и покатил ее вперед под центральную створку.
Но тележка просто отскочила от опускающихся ворот. И они опустились с громким клацаньем.
— Наверное, это ужасно — смотреть на казнь.
— Мы заперты, — проговорил я.
— Как и все остальные, — тихо отозвался Нико.
— Это мой долг.
— Ладно. — Джейк захлопал руками. — Кто из вас, маленьких негодяев, научит меня играть в горки и лестницы?
— Для черни это удовольствие. Лучше бы казнить этого кота, чем несчастного иезуита.
— Дин, — спросил Алекс, — пойдешь со мной в отдел электроники?
— Киппенберг — убийца. Он заслужил наказание.
Все большие компьютеры, разумеется, были выключены. Они отрубились как только Сеть вышла из строя, так же как и наши «таблетки». Однако Алекс нашел один старомодный плоский телевизор. Он висел низко, почти у пола в самом углу.
— А может быть, этот кот — еще худший убийца. С бешенством не шутят. Он так зашипел на садовника, что тот испугался. А вдруг он укусит девочек?
Я никогда не мог понять, зачем кому-то покупать плоский телевизор, когда большой монитор не намного дороже и в то же время позволяет смотреть телевизор, пользоваться Интернетом, печатать и общаться в скайпе, читать книги, играть в игры и делать миллион других полезных вещей. Тем не менее каждый магазин держал на виду пару телевизоров, и теперь я понимал почему. Они работали вне Национальной Сети и принимали только телевизионный сигнал. Изображение было зернистым и иногда подергивалось, мы все равно жадно вглядывались в экран.
Судья озабоченно кивнул.
Алекс включил CNN.
Остальные тоже подтянулись к нам, привлеченные звуками новостного канала.
— Ты права, — сказал он. — Я поговорю с бургомистром. Надо увеличить жалованье живодерам…
Мне казалось, что история о нашем шторме займет все новостное время. Но не тут-то было.
Наш маленький град был чепухой.
Когда судья спустился в столовую, он вновь увидел кота. Тот сидел на дереве у кухонной двери. Кучер и одна из служанок пытались прогнать его. Девушка швыряла камни, извозчик старался достать кота граблями. Кот шипел и скалил зубы. Он, казалось, совсем не боялся, напротив, взвешивал возможность перейти в нападение.
Два диктора, работавшие в паре, объясняли ситуацию как могли спокойно, но женщину била дрожь. Было заметно, что она недавно плакала. Макияж потек, оставив разводы вокруг глаз, и я недоумевал, почему никто его не поправит. Это же CNN!
Служанка, та самая, с которой он развлекался последний месяц, поставила перед ним завтрак. Она покраснела и старалась не смотреть ему в глаза.
Мужчина в голубом костюме сказал, что он повторит последовательность событий для тех, кто только что присоединился к просмотру. Это были как раз мы. Он сообщил об извержении вулкана на острове Да Пальма в Канарском архипелаге.
— Ты не знаешь, откуда взялся этот бродяга? — спросил он ее, кивнув за окно.
Кадры огненной горы и пепла, сделанные любительской камерой трясущимися руками, появились позади ведущих.
— Он появился с неделю назад, хозяин, — ответила она.
Женщина с потекшим макияжем сообщила, что из-за извержения вулкана остров полностью погрузился в море.
— А почему вы сразу не спугнули его?
Видеоматериалов об этом событии у них не было.
Голубой костюм сказал, что пятьсот миллионов тонн камня обрушилось в Атлантический океан. По заявлениям специалистов, это стало причиной мегацунами.
— Его не так-то легко испугать, хозяин.
Он добавил, что это первое Атлантическое мегацунами за всю историю наблюдений в обозримой истории.
— Что ты хочешь сказать?
— Он кусается, если к нему подойти поближе.
И тут мы увидели кадры, снятые с воздуха, на которых огромная волна неспешно катилась по океану. Ее размер было сложно оценить, пока она не приблизилась к коричневато-зеленой полосе, которая оказалась побережьем страны. Наверное, это было снято из космоса.
— Я хочу, чтобы ты поговорила с садовником. — приказал он. — Пусть он поставит силки или пристрелит его, в конце концов. Скажи девочкам, чтобы они не выходили из дома, пока я не приду.
Огромная волна.
За едой он пробежал глазами незаполненное свидетельство о смерти. Не хватает только двух подписей, и дело Киппенберга уйдет в архив, хотя, если разобраться, оно так и не раскрыто до конца. Мотив преступления по-прежнему неясен, так же как и ответ на вопрос, что это за «мальчик» и что за голоса слышит аббат. Он прервал размышления и поглядел на карманные часы — если не поспешить, он может опоздать…
Когда он вышел во двор, коляска была уже подана. Кота видно не было.
Потекший макияж сказала, что мегацунами набрало скорость по дороге, и затем замолчала. Слова застряли у неё в горле, синий костюм продолжил.
Мегацунами обрушилось на Нью-Йорк, Филадельфию и Бостон и уничтожило их. Мегацунами ударило по округу Вашингтон. И он тоже был стерт с лица земли.
— В лес удрал, — ответил на его молчаливый вопрос кучер. — Но Господом Богом клянусь, хозяин, он в любой момент вернется. Он будто ищет тут что-то.
Миллионы людей погибли.
— Что же он ищет?
На видео все происходило слишком быстро, чтобы разобраться в происходящем, им пришлось повторить кадры в замедленном темпе.
— Откуда мне знать? Как словно потерял что. А цыкнешь, он чуть на тебя не кидается.
Уличная съемка показала Эмпайр-стейт-билдинг и высокое облако, которое неумолимо приближалось, кадр за кадром. Только это облако оказалось стеной воды. Потом изображение исчезло.
Становилось все темней — вот-вот пойдет дождь. Судья надеялся, что дождь будет сильным и на месте казни не соберется слишком много народу.
На следующем кадре показался пляж, и мы стали искать воду, но никакой воды не было, только утащенный волной катер лежал на морском дне примерно в миле от берега, и мы слышали, как кто-то молится, потом изображение затряслось, в кадр попала огромная ревущая волна, вот она все ближе и ближе, она такая высокая, что не хватает объектива, чтобы снять ее вершину. Затем наступила темнота.
— Котом займется садовник, — сказал он. — Пару ловушек, и все будет в порядке.
Хлоя захотела посмотреть детские передачи, но мы ее не слушали.
Размазанный макияж сообщила, что Национальная Сеть выключилась из-за того, что три из пяти передающих станций находились на восточном побережье.
— Ой, не думаю, хозяин. Что-то не так с этим котом. В нем, правду сказать, словно нечистая сила поселилась.
Голубой костюм добавил, что президент объявил чрезвычайное положение и сам находится в безопасности, но его местоположение не разглашается.
Судья уже занес ногу, чтобы сесть в коляску, как снова увидел кота. Теперь тот сидел у садовой калитки. Он попросил кучера подождать.
Пока мы смотрели, почти никто не издал ни звука.
— Переключите на «Таби-Тинс», — заныла Хлоя. — Это так ску-учно!
Вооруженный сложенным зонтом, он направился к коту. Тот сидел совершенно неподвижно в траве у калитки. Он кинул в него несколько камушков, но кот не шевелился. Он сидел, не шевелясь, только смотрел на него — точно так, как смотрел накануне, очень спокойно, не отводя взгляда.
Я посмотрел на нее. Она абсолютно ничего не понимала. Она равнодушно отковыривала наклейку в углу монитора.
До кота оставалось не больше метра, когда зверь вдруг выгнул спину и уставился судье прямо в глаза. Судья медленно поднял зонтик. Одного хорошего удара хватит, подумал он, и больше не надо об этом думать.
Никто из малышей так и не осознал информацию, которую мы услышали. Они просто бесцельно ошивались вокруг.
Надо было продолжать смотреть телевизор. Я не мог в тот момент думать о детях.
Но в этот самый миг с ним что-то произошло. Кот продолжал напряженно смотреть ему в глаза, и судья почувствовал, что животное хочет что-то ему сказать. Это, разумеется, была чушь, но он ощущал совершенно ясно — кот пытался что-то прошептать ему, беззвучно, и он не мог разобрать ни слова.
Я чувствовал себя серым и застывшим. Как камень.
Потекший макияж сказала, что мегацунами вызвало множество серьезных погодных возмущений по всей стране. Ее голос дрогнул на словах «по всей стране». Она упомянула шторма, гуляющие над Скалистыми горами (это было про нас).
У него внезапно закружилась голова. Наверное, это связано с казнью, подумал он, с казнью и непрерывной работой в последнее время. Вдруг он ощутил сильнейшее желание погладить животное, ему показалось, что кот именно это и шепчет: погладь меня, погладь меня…
Я кинул взгляд на Джози. Она смотрела на экран. Каролина заползла к ней на колени, и Джози рассеянно гладила ее по волосам.
Он вытянул руку. Кот, не отрываясь, смотрел на него. Он потянулся дальше, удивляясь себе самому. Коты не говорят, не шепчут, даже не думают, повторял он про себя. И в эту секунду он почувствовал сильную боль в тыльной стороне ладони. Кот вцепился ему в руку. Он вскрикнул от страха, и в тот же миг кот с неестественной быстротой исчез в кустах.
CNN показало следующие материалы с восточного побережья.
Дом, который вынесло на склон горы. Озеро, полное машин. Показали полуголых людей, которые блуждали по улицам, раньше таким знакомым, но теперь похожим на декорации к фильмам о войне.
Люди в лодках, плачущие люди, люди, смытые вниз по реке как бревна в сплаве, люди смытые вместе со своими машинами, гаражами, деревьями, контейнерами для мусора, велосипедами и еще бог знает чем. Люди как мусор.
Когда он прибыл на место казни, там уже собралась большая толпа — мужчины, женщины и даже несколько детей. Отряд рекрутов должен был обеспечить безопасность осужденного — не так уж редко случалось, что толпу, особенно женщин, охватывала какая-то звериная жажда крови, и, если не принять меры, могли начаться беспорядки. Судья не раз слышал, как толпа буквально подвывала от подавленной страсти, пока жертву вели на эшафот. Потом, когда опускался топор палача, многих рвало.
Я закрыл глаза.
Рядом со мной кто-то заплакал.
Он прошел на специальный помост для свидетелей и поздоровался с представителями властей — секретарь бургомистра, врач, исправник, помощник полицеймейстера, начальник тюрьмы.
— Может, переключите на «Таби-Тинс»?! — потребовала Хлоя. — Или на «Трейндаугс»!
— Ничего страшного, — пробурчал он в ответ на вопрос, почему у него на руке повязка, — бродячий кот.
Я взял брата за руку. Она была холодной как лед.
Кто-то выключил телевизор.
Юный студент-медик получил разрешение осмотреть голову убийцы сразу после декапитации. Ученых интересовал вопрос, насколько долго сохраняются рефлексы после отделения головы от туловища.
Кто-то раздобыл спальные мешки для всех нас.
Малышня много ныла, и мы их терпеливо утешали.
— Подмигивания, — разъяснял студент солидно, — движения глаз, шевеление губ…
Они действительно нас беспокоили. Особенно Хлоя и Батист.
Батист, не переставая, говорил о конце света.
У эшафота возились палач и его помощник. Судья уже видел этого человека — его облик невозможно было забыть. Это был помилованный преступник; оба уха у него были отрезаны в наказание за кражу скота.
Он сказал, что это все предсказал преподобный Гранд. Судный день настал. Мне хотелось ударить его по маленькой сальной физиономии.
Я просто хотел подумать. Но я не мог, а они продолжали плакать, просить всякие глупости, цепляться к нам, и я просто хотел, чтобы все они наконец заткнулись.
По приказу исправника рекруты оттеснили толпу и освободили подходы к эшафоту. У некоторых женщин были с собой склянки — они рассчитывали собрать немного свежей крови убийцы. Говорили, что она помогает от экземы и падучей.
В конце концов Астрид наклонилась и схватила Батиста за плечи.
Наконец, на повороте показалась повозка. Толпа возбужденно зашумела. Рекруты встали цепью, и исправник зачитал приговор. Когда Киппенберга повели на эшафот, вновь воцарилось молчание. Он был одет в тюремное платье, ноги закованы в кандалы, на шее — черный платок. От ужаса он качался, как пьяный, надзиратели поддерживали его с обеих сторон. Судья отметил, что слухи не обманывали — волосы аббата были белы, как мел.
— Сходите и наберите конфет. Кто сколько хочет. Идите, — сказала она отчетливо и немного раздраженно.
Под нарастающий ропот толпы Киппенберга вели к эшафоту. Начальник тюрьмы предложил ему выпить, но тот, казалось, уже не замечал, что происходит вокруг. Он вдруг осел на землю, и последние метры его пришлось тащить к плахе. Он плакал и пытался противиться неизбежному, нанося удары в воздух ногами и руками. Его силой прижали к плахе, сорвали шарф. Кандалы не сняли. Палач тактично смотрел в сторону.
И они ушли.
Они вернулись с пакетами из кондитерского отдела. Это лучшее, что мы могли сделать для них сегодня — дать конфет. Мы вскрыли пакеты, насыпали в центре комнаты огромную гору, и каждый набивал себе живот сластями всех размеров и видов.
— Мальчик! — закричал Киппенберг. — Он смеется… и над вами тоже, господин судья! Вы следующий на очереди!
Мы ели их как лекарства. Как будто эти волшебные таблетки могли вернуть все на свои места. Мы наелись до отвала, залезли в спальные мешки и начали засыпать.
Малыши все не могли угомониться, в какой-то момент кто-то крикнул, чтобы они все заткнулись.
Последующие события только подтвердили всю мерзость этого тошнотворного дня. Палач был, по-видимому, пьян. Первый удар пришелся на плечо осужденного, слышно было, как хрустнула кость. Киппенберг не издал ни звука. Глаза его закатились так, что видны были только белки. Палач вновь занес топор. На этот раз он попал в спину. Толпа засвистела, послышались ругательства, какая-то женщина упала в обморок. Лишь с третьего раза, когда Киппенберг уже потерял сознание, палачу удалось обезглавить его, но удар пришелся не на шею, а отделил верхнюю часть головы от нижней, так что нижняя челюсть осталась на шее, виднелась идеальная подкова зубов. Из артерий хлестала кровь. Фон Кизинген отвернулся. Начальник тюрьмы перегнулся через перила — его рвало прямо на толпу. Студент-медик, напротив, как ни в чем не бывало держал в руках отрубленные пол головы. Судья почему-то вспомнил Гамлета, глядя, как студент трясет окровавленный череп в надежде, что тот ему подмигнет…
Так мы встретили нашу первую ночь.
С точки зрения бродячего кота сад был всего лишь безымянной частью безымянной природы. Его не интересовали ни дом, ни люди в нем. Вот уже час он караулил нору мыши-полевки на невысоком, поросшем травой откосе, отделявшем сад от леса. В последнее время им, без его на то согласия, управляла некая темная сила, подавившая его волю и превратившая его в послушный инструмент. Его словно взяли в плен изнутри, его тело позаимствовал кто-то другой, не спрашивая на то согласия. И сейчас он был вынужден отложить свои охотничьи планы и направился в сад.
Он полз в кустах, с презрением поглядывая на силки — садовник повесил их на дереве несколько часов назад — и наблюдая за людьми, этими странными созданиями, недавно пытавшимися прогнать его безумными криками. Прижавшись к земле, кот спустился в канаву и внезапно остановился, вглядываясь в лес. Там, почти невидимый в тени листвы, сидел на развилке дерева очень низкорослый человек — может быть, он спит? Лицо его было закрыто маской. Листья и хвоя покрывали одежду, он сидел настолько неподвижно, что паук начал плести паутину между его ног… Но коту, чьи действия были, хотя и не по его воле, строго целеустремленными, скоро надоело удивляться, и он, прячась за фонтаном, побежал к дому, и несколько мгновений спустя уже стоял перед приоткрытой форточкой в подвал дома.
Глава 4
8,2 БАЛЛА ПО ШКАЛЕ РИХТЕРА
Он почувствовал запах плесени, чуть-чуть толкнул створку лапой, пролез в образовавшуюся щель и одним прыжком спрыгнул на пол. Несколько мгновений он стоял неподвижно, не понимая, что привело его в этот враждебный дом, населенный его врагами, недавно только гонявшимися за ним и даже хотевшими его пристрелить. Но чужая воля вновь взяла верх. Тот, кто приказывал ему, не терпел возражений. Здесь стояли бочки с пивом, селедкой, солониной; с потолка свисали разнообразнейшие ветчины и колбасы. Бедный бродяга вовсе не был избалован такими деликатесами, и его пасть наполнилась слюной. Но, как ему ни хотелось остаться и заняться всем этим великолепием, ноги сами понесли его дальше. Если бы не короткая кошачья память, требующая непрерывного чувственного стимула, чтобы не пропасть в этом строго детерминированном мире — удары сердца перепуганной жертвы, к примеру, или мышиный писк в полуметре под землей, — если бы не этот недостаток, органически присущий его памяти, он бы наверняка взбунтовался против высшей силы, приказывающей ему продолжить путь.
Мы проснулись от тряски.
Иногда снится, как ты бежишь по лесу, преследуя лису или кого-то еще, и внезапно ветки деревьев поднимают тебя в воздух и начинают трясти, ты открываешь глаза и понимаешь, что это мама трясет тебя за плечи, твой будильник не сработал, а ты уже опоздал в школу.
Осторожно, припадая к полу, словно бы охотясь, он побежал вверх по лестнице.
Это был совсем не тот случай.
Кто-то, наверное, служанка, забыл плотно закрыть дверь — видна была полоска света. Кот просунул лапу в щель — она поддалась.
Тут все было так: ты спишь в спальном мешке на полу огромного торгового центра и внезапно пол начинает раскачиваться и трястись, а ты болтаешься как кусочек попкорна на горячем противне, предметы падают с полок, все кричат и сходят с ума от страха, и ты в их числе.
Это было именно так.
Теперь он находился в огромном освещенном холле. Бесконечный коридор шел через весь дом, и в него открывались двери по сторонам. Никого нет, ни малейших признаков жизни.
Но самое забавное — оказывается, это был всего лишь предварительный толчок. Очевидно, именно так начинается землетрясение в 8,2 балла. Такое сильное, что предварительные толчки отдыхают.
Припадая к полу он побежал дальше, принюхиваясь, прислушиваясь, еще не зная, что он должен делать. Из какой-то комнаты послышался смех, в кухне загремела посуда. Снова запахло едой, но неумолимая воля, управляющая его поступками, не позволяла ему остановиться — только вперед, еще одна лестница, покрытая толстым восточным ковром, на второй этаж этого чуждого ему дома, где обычно никаких бродячих котов не было и духу.
— Все в «Хижину»!
По невидимому и неслышимому сигналу он остановился. Теперь он находился в темном фойе на верхнем этаже. Какой-то звук заставил его скользнуть под комод. Он ждал новых указаний.
Одной рукой я схватил Алекса, второй первоклассника Улисса и побежал. Все вокруг падало или уже валялось на полу. Из продовольственного отдела был слышен звук бьющихся бутылок.
Остальные дети бежали за мной. Я видел, что взрослые схватили по одному, а то и по два малыша каждый. Астрид сопровождала Джози. Мы торопились изо всех сил, спотыкаясь и падая. Добравшись до «Хижины», мы забрались под столы. Они были прикручены к полу, именно поэтому Нико звал нас сюда.
— Тут безопаснее, — сказал я Алексу и Улиссу, из носа которого не переставая текли сопли.
Когда судья вернулся домой, он услышал возбужденные голоса. Среди гомона собравшейся в салоне прислуги он различил голос жены. Он отвел ее в сторону и спросил, что случилось. Проклятый кот выцарапал садовнику глаз, объяснила она, волнуясь. Тот же самый, что напал утром на судью: он наверняка бешеный.
— Держитесь за ножку стола! — скомандовал Нико.
— Это глупо, — проворчал Брейден. — Землетрясение прошло. Зачем мы тут прячемся?!.
Садовник лежал на полу с повязкой на лице. Над беднягой склонился врач.
Его голос задрожал.
— Вряд ли он будет видеть этим глазом, — вздохнул доктор. — Боюсь, что ничем не смогу ему помочь…
Потому что земля снова затряслась.
Жена рассказала ему подробно, как развивались события. Выполняя распоряжение судьи, садовник поставил силки с приманкой, но кот не обратил на нее никакого внимания. Тогда он попытался выгнать его из сада, но животное не слушалось. Вся прислуга включилась в охоту на кота, даже она сама, но упрямый зверь обманывал их раз за разом, прячась то в кустах, то на деревьях, то где-либо еще. Наконец, садовник принес дробовик. Два часа он лежал на крыше, ожидая, когда же кот соизволит появиться вновь. Он даже сделал два выстрела, но не попал. Кот, зашипев, исчез в лесу, граничившем с их участком. Все возвратились к своим занятиям, надеясь, что на этот-то раз он испугался.
И он, я уверен, вцепился в ножку стола.
По-моему, само землетрясение было не таким страшным, как предварительный толчок. Мы были готовы, и мы уже не спали.
Но когда их дочки-подростки вышли в сад после обеда, кот вновь был там. На этот раз он был настолько раздражен, что из пасти шла пена, «прямо, как у собаки», как выразилась жена. Он бросился на девочек, и они еле успели скрыться в доме, одна поцарапала колено, а младшая, Мария, подвернула ногу и к тому же потеряла серебряный брелок. И снова садовник вышел с ружьем, но кот словно догадывался о его намерениях — он словно под землю провалился. Часом позже, рассказала жена, он появился опять, но теперь уже в доме! Никто не может объяснить, как он туда попал. Что-то есть жутковатое в этом звере, он словно умеет становиться невидимым.
Нас трясло и трясло, и было слышно, как все вокруг падает и разбивается.
Каким-то чудом магазин не обрушился, он был крепким, как чертов сейф. Крепким, как скала, он выдержал. Почти все было разбросано по полу, множество стеллажей упало, но ущерб был не таким уж сильным.
Раздраженный этим интермеццо, испортившим ему день, судья последовал за женой наверх.
— Все в порядке? — спросил Джейк.
— Хм, я бы сказала, что нет, — ответила Астрид. — Мира, который мы знали, больше нет. Мы заперты в «Гринвее», и ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ только что все здесь перевернуло к чертовой матери!
В курительной комнате был чудовищный беспорядок, на полу валялись осколки стекла и фарфора, некоторые картины были порваны, два кресла перевернуты. На ковре кровавые пятна. Комната напоминала поле битвы.
Она была в ярости и выглядела просто восхитительно.
Зверя обнаружила одна из служанок, пояснила жена. Она пошла наверх взять обеденную скатерть, и увидела, что кот нахально уселся на книжную полку. Когда он зашипел на нее, перепуганная девушка побежала за садовником, и тот, вооружившись палкой, поднялся в курительную.
— Я знаю, Астрид! — рявкнул Джейк. — Очевидно, все пошло к черту, но предполагается, что я здесь за главного, поэтому я и спросил.
Близняшки из детского садика снова зарыдали. Я видел, что их уставшие маленькие лица были снова покрыты грязью и слизью, как и лицо Улисса. Все малыши выглядели паршиво.
Дойдя до этой части повествования, Розалинда начала тихо всхлипывать. Кот словно сошел с ума, он выгибал спину и шипел так, что брызгала слюна. Садовник начал гоняться за ним по комнате, перевернутая мебель и разбитая посуда — результат этой погони. Когда он загнал кота в угол, тот внезапно гигантским, почти неестественным прыжком бросился на него и выцарапал глаз. Садовник осел на пол, крича, что ничего не видит. Кот в суматохе исчез.
— Джейк делает все правильно, почему бы тебе не отстать, Астрид? — сказал Брейден.
— Пошел ты! Ты последний человек, с которым мне хотелось здесь застрять! — ответила она.
— Где он теперь? — спросил судья. — Где-то в доме, — ответила жена. — Служанка слышала, как он возится на чердаке, но подняться не решилась, зверь совершенно безумен.
Джози зажала уши руками. Малыши ревели, а Хлоя начала визжать.
— Так, всем успокоиться! — прикрикнул Джейк. — Астрид, ты не в себе. Возьми себя в руки!
Они спустились в салон. Прислуга вернулась к работе. Садовник сидел теперь на стуле, врач щупал у него пульс. Судья спросил, где ружье — там, где и всегда, в сарае для садового инвентаря.
— Извини, — обратился Генри к Джейку. — Мы с Каролиной решили. Нам нужно домой.
Генри с Каролиной хотели идти домой. Как будто они были на ночевке в гостях, что-то пошло не так, и теперь они хотели, чтобы Джейк позвонил их родителям и попросил их забрать.
Через несколько мгновений судья был на чердаке. Слабый свет из чердачных окошек позволял ему кое-как ориентироваться в темноте. Тем не менее он все же споткнулся о старый дорожный сундук и громко выругался, ударившись рукой о потолочную балку. Исцарапанная рука снова заболела, и он вздрогнул, вспомнив о словах жены — у кота могло быть бешенство.
— Да! Я хочу к бабуле! — заверещала Хлоя.
Все было тихо. До него доносились только приглушенные голоса снизу — начали накрывать к ужину. Кот, наверное, уже удрал, подумал он. Надо будет завтра вызвать егеря.
— Ребята, мы должны дождаться миссис Вули, — негромко сказал Джейк.
Но детей было уже не остановить. Они кричали, плакали навзрыд и размазывали сопли по лицу.
Несколько мгновений он постоял с закрытыми глазами, представляя себе, как он будет развлекаться с девочкой-служанкой. Она не будет протестовать, что бы он с ней ни делал — слишком молода, слишком напугана и беспомощна. Он мог бы даже убить ее.
Улисс стоял рядом со мной и кивал головой, соглашаясь с криками, требованиями и нытьем остальных детишек. Слезы, огромные как градины, появлялись в его глазах и скатывались по лицу. Слез было так много, что он буквально умывался ими, пытаясь утереть рукавом рубашки.
Он уже был готов вернуться, как вдруг услышал какие-то звуки на крыше. Один из люков был приоткрыт, под ним стояла лестница.
— Все будет хорошо, — сказал я ему.
Он потряс головой и заплакал еще сильнее.
Он вылез на крышу, чувствуя какое-то странное головокружение. Под ним простирался город, церковь Святой Марии, ратуша с ее шпилем, Артусхофф, Ланге Гассе и Лангер Маркт. Игрушечные корабли в гавани. Вдали поблескивала Висла и море.
Я поднялся. Определенно мне был необходим англо-испанский словарь.
— Пока не ходи, — посоветовал Нико. — Будут еще толчки.
И вдруг он услышал в себе голоса: голос утопленной им когда-то десятилетней девочки, хрип проститутки, которой он отрезал грудь в борделе в Кенигсберге, голос девочки, много лет назад бросившейся на него с ножом в гостинице в Данциге. Потом он услышал смех, истерический смех, шипение безумного кота и мучительное бормотание аббата, когда его тащили на эшафот.
Он был прав. Пол заходил ходуном, я упал и залез под ближайший стол. Так получилось, что это был именно тот стол, под которым пряталась Астрид.
Я был так близко к ней первый раз в жизни. Я держался за центральную опору стола. Ее рука была чуть ниже моей.
Она склонила голову, и, пока тряска не прекратилась, я видел только размытые очертания ее светлых волос и фиолетового свитера.
Она посмотрела на меня, и между нами вдруг возникло взаимопонимание. Я увидел ее, а она меня. Она выглядела испуганной, словно маленькая девочка, а в ее глазах стояли слезы.
Не схожу ли я с ума, подумал он.
Я не знаю, что она прочитала на моем лице. Очевидно, что я принадлежу ей без остатка. Что я люблю ее всеми фибрами своей души.
На коньке крыши он увидел кота.
Полагаю, ей не понравилось то, что она увидела, потому что она смахнула слезы тыльной стороной ладони и отвернулась. Ее губы были плотно сжаты, а вид говорил о том, что она хочет меня придушить. Вот такие дела.
Тот стоял на двух ногах, как человек, и смеялся ему в лицо совершенно человеческим смехом, даже уголки пасти были приподняты. Теперь он слышал его совершенно ясно, кот говорил странным, пугающе беззвучным голосом. Подойди поближе, я же совсем рядом, сказал кот, подойди поближе. Судью сотрясал необъяснимый озноб. Я сошел с ума, подумал он, вот так, сразу, в одну секунду, сошел с ума.
Я вылез из-под стола.
Но что-то тянуло его вперед; это кот, подумал он, кот заставляет меня идти по мокрой от дождя крыше.
— Да пошло оно все, — сказала Сахалия. — Я иду домой.
В саду, метров пятнадцать под собой, он увидел жену. Она крикнула ему, чтобы он был поосторожнее, но голос звал его дальше; вернее, не голос, а голоса, сотни голосов, они словно соединились в хор в его душе, и эти голоса звали его вперед, вперед, любою ценой — вперед. Это было невыносимо, голоса не умолкали ни на мгновение, они толкали его все дальше, к коньку крыши, где на задних лапах стоял кот и улыбался ему — улыбался совершенно человеческой саркастической улыбкой.
— Нет, не идешь, Сахалия, — ответил Джейк. — Миссис Вули сказала нам ждать здесь и держаться вместе, так мы и поступим.
Внезапно он ощутил сильнейший зуд в своем изуродованном мужском органе. Он никогда не испытывал ничего подобного — словно бы тысячи блох кусали его в промежность, зуд было совершенно невыносимым, он никогда не думал, что такое возможно.
— Ты шутишь? — сказала Сахалия. — Миссис Вули не вернется. Мы теперь сами по себе. И честно говоря, я лучше попытаю удачу снаружи, чем останусь здесь с вами, неудачниками.
— Как ты собираешься выбраться? Ворота закрыты, — подал голос Алекс.
Его жена, почтенная Розалинда фон Кизинген, с ужасом следила из своего партера в саду, как он балансирует на крыше. Позже она вспоминала, что он двигался, словно в воде, движения его были неестественно медленными, и когда он упал, то падал тоже немыслимо медленно, широкой плавной дугой, прямо на выложенную камнями площадку.
Сахалия показала наверх.
С точки зрения кота все выглядело по-иному. Он видел перед собой неуклюжее животное, пытающееся скрыться от истинного или воображаемого преследователя. В глазах у этого животного застыл ужас жертвы… Но более всего он был удивлен своей собственной позой — с чего бы ему стоять на задних лапах и ухмыляться до отвращения человеческой ухмылкой?
— У нас есть свежий воздух, правда?
Это была правда, свежий воздух поступал сверху из кондиционера. Я в первый раз подумал, как нам повезло, что электричество не отключилось.
— Я найду вентиляцию и выберусь через нее.
Сахалия встала и направилась к выходу.
Брейден было поднялся ее остановить, но Джейк положил руку ему на плечо.
— Оставь ее, парень. Она никуда не уйдет, — сказал Джейк. — А если она найдет выход наружу, то отлично. Он нам пригодится.
— Но я тоже хочу домой, — заныл Макс.
— Сахалия — моя соседка, — заявила Хлоя. — Если она пойдет, то я пойду с ней.
VIII
Джейк терял терпение.
— Ребята, помните, что сказала миссис Вули! Мы останемся здесь, пока она не вернется. Это же просто.
В деревне Фосса в Абруццах человек приоткрыл дверцу платяного шкафа. На стене, позади вешалок для одежды, мгновенно возникло изображение демона. Зрелище привычно ужаснуло его, поскольку физиономия была страшно изуродована — нос отрезан, один глаз выколот, оба уха вырваны с корнем.
— А почему тогда Сахалия собирается уходить? — хныкала Хлоя.
— Сахалия никуда не уходит, — ответил Джейк. — Она не пролезет через вентиляцию. Это просто глупо.
Человек, задыхаясь, захлопнул дверцу и со стоном опустился на пол, влекомый не только неумолимой силой земного притяжения, но и страхом, терзавшим его вот уже несколько долгих недель. Его поддерживала только его вера. Вера… люди, отравляя себе существование, часто путают веру с раскаянием и страхом перед жизнью — жизнью, полученной ими в дар, хотя они никого об этом и не просили.
— Но я хочу к бабуле!
Джейк наклонился и поднял ее на ограждение.
И, заранее зная, что его ждет, он снова открывает дверцу. Так было все эти месяцы: жуткие сюрпризы подстерегали его и повторялись, сковывая душу его леденящим ужасом, до тех пор, пока он не переставал им удивляться. Поэтому он знает, что на этот раз мерзкая картинка исчезла, шкаф пуст, если не считать пакетика с нафталинными шариками от моли, сумки с инструментами, да еще пальто, черного, с кожаным кантом, его защиты от ночного холода и ужасов.
— Перестань говорить о том, чтобы пойти домой. Этого не произойдет, пока миссис Вули не вернется.
— Но я хочу…
Кошмары, думает он в отчаянии, разглядывая стену, с которой всего только несколько мгновений назад на него глядела дьявольская рожа, эти до жути реальные кошмары, заставляющие его бояться сна, как болезни. Но человек не может обходиться без отдыха, и на рассвете он погружается в полудрему. Он не доверяет собственному организму, не считающемуся с его волей и оставляющему его душу на произвол демонов, появляющихся в его снах без приглашения.
Он нежно толкнул ее в грудь.
— Прекрати.
Верный девизу — уловки сатаны так же многочисленны, как и грехи человеческие — он пытается укрепить свой дух. Вера поможет ему, думает он, проклиная эту комнату, настолько ставшую его тюрьмой, что он не решается покинуть ее даже днем, потому что демоны, как надзиратели, стерегут двери, эту комнату для проезжающих в Богом забытой итальянской деревушке, куда он приехал, повинуясь святому долгу, долгу настичь соперника. Но соперник оказался сильнее, чем он мог предположить — он никогда в жизни не сталкивался с иллюзиями и кошмарами такой силы и правдоподобия.
— Моя бабуля…
Он толкнул ее еще раз.
Он лег на кушетку и закрыл глаза. Внезапные видения наяву, при ярком дневном свете, посещали его все чаще в последние дни, так же как и сны — это были уже не сны, а реальные страсти в таинственной, полной ужасов стране.
— Хватит.
Она прекратила и уставилась на Джейка.
Неужели скоро все решится, подумал он, неужели близится финал этого долгого путешествия в царство тьмы? Час тому назад, например, комната наполнилась едким дымом, запахом горелого человеческого мяса, странными звуками, похожими на потрескивание костра, хотя ничто не горело и никакого костра не было. Вскоре после этого он явственно услышал, как кто-то зовет его по имени, и когда он машинально, хриплым голосом — голос в последнее время ему плохо подчинялся — отозвался, в ответ раздался многоголосый издевательский хохот. И так все время — вдруг кто-то постучит в стену, и на вопрос, кто там, раздаются тяжкие вздохи, или же некто начинает шепотом произносить его имя, давясь от смеха.
Итак, нам повезло, что «Гринвей» оказался такой основательной постройкой, но бардак вокруг нас царил неописуемый. Почти все попадало со стеллажей. Сами стеллажи не упали, так как были прикручены к полу. Хоть с этим повезло. Но вокруг был хаос, а все, что было из стекла, разбилось.
Мы отправились «домой», в отдел электроники, к нашим спальникам, пробираясь через кучи товаров.
И это еще не все. Музыка. Его измучила музыка. Его тело превратилось в концертный зал, а сам он — в орган. Орган из костей и мяса, и кто-то играет на клавиатуре его кошмаров — фуги, кантаты, играет, прокачивая отравленный воздух через органные трубы страха. Он не находит даже слов, чтобы описать это чувство; звуки вот-вот взорвут его изнутри, настолько нестерпимо громко кто-то играет на нем; нет, не на нем, а в нем, так, что он боится, что вот-вот лопнут барабанные перепонки, вплетаясь в трезвучие, настроенное по дьявольскому камертону. Он дрожит от озноба, ему страшно, что все эти миражи и иллюзии доведут его до сумасшествия. Не кто иной, как сам Сатана искушает его, и он спасается только этими невеселыми размышлениями.
— Тут потребуется генеральная уборка, — сказал мне Алекс.
Или это не только иллюзия? Так же как и страдания, и болезни, обозримые разве что с горних высей, где обитает Создатель? Но ведь если человеку недоступно видеть истинный смысл этого, если он не может посмотреть на все земные страдания с точки зрения Господа, тогда и Создатель, и его творение могут предстать перед ним как воплощение Зла…
— Ну и хорошо, — ответил я. — Нужно чем-то себя занять, пока за нами не пришли.
Алекс пожал плечами.
Бог един со своим творением, утверждают теологи. Но поскольку мы видим в мире столько зла, может быть, и Господь наш — тоже Зло?
Большие экраны, висевшие на стенах в отделе электроники, теперь лежали на полу.
Теперь почти все здесь было на полу.
И эта мысль — тоже искушение Сатаны. Если это правда, кому остается возносить молитвы? Если в убийце столько же божественного, сколько и в его жертве?
Дисплеи валялись на полу экранами вниз, уложенные друг на друга, как черепица. Все было усыпано осколками черного стекла и пластика.
Когда подошли мы с Алексом, все стояли и с несчастным и удрученным видом смотрели на весь этот хаос.
Сатана существует, и он существует в нем. Мир далек от совершенства, и, следовательно, Создатель тоже не совершенен. Его наставники в Ватикане… высокообразованные теологи… конечно же, они ошибаются, утверждая, что Зло, как таковое, не существует, что Зло — это просто низшая степень Добра или просто-напросто отсутствие Добра…
— У нас был всего один паршивый телевизор, — жаловался Брейден. — Теперь ему крышка. Как мы сможем узнать, что происходит снаружи?
Быстро темнеет. В окне, куда только недавно регулярно, как по часам, заглядывали дьявольские хари, он видит горы, мертвенно-бледное небо, холодные деревья. Ему хотелось бы выйти, но он не решается.
— Мне кажется, нам следует продумать запасной план, — сказала Астрид.
— Тсс! — оборвал ее Алекс.
Как это так — Зло есть отсутствие Добра? — размышляет он. Так же, как, допустим, соль — это отсутствие сладости, грусть — отсутствие радости, а черное — отсутствие белого? Эта попытка спасти репутацию Создателя просто смехотворна. Блаженный Августин писал: «Зло — это отступление Добра до того предела, когда оно уже не существует…» И как же тогда соотносится Бог, которому он служил всю свою жизнь, с тем, чему он подвергается сейчас, странствуя по горячему следу из деревни в деревню, с изуродованной рожей в шкафу, с Сатаной, искушающим его так, как никогда ранее, вынуждающему его признать — да, ты сильнее, чем Господь, поскольку Он не вмешивается.
— Нет, правда, — продолжила она, удивленная тем, что Алекс ее перебил.
— Я слышу телевизор, — сказал Алекс.
Или Бог равнодушен к его испытаниям? Или это просто Его нежелание взять на себя ответственность? Нежелание занять позицию? Впрочем, невмешательство — это тоже своего рода позиция.
Мы все замолчали. Прислушавшись внимательно, мы услышали шум, жужжание. Слабое, слабое жужжание.
Брейден и Джейк бросились вперед и стали рыться в обломках экранов.
Его тошнит от страха. Если он откроет дверь, в лицо ему ударят языки адского пламени. Интересно, почему огонь создан таким горячим, что он может превратить человека в головешку? Почему Господь был так щедр, создавая сами возможности для страдания? Если бы Бог не создал страдание, даже в его крайних формах, сказал ему как-то его старый приор, мир был бы несовершенен. В совершенном мире должно быть все. Любые ограничения противоречат принципу Божественной щедрости. Таким образом, страху тоже есть место в этом совершенном мире…
— Осторожно, — предупредил Алекс. — Вас может ударить током!
Джейк нашел телевизор.
Ледяной пот стекает между лопатками, пот, пахнущий загнанным зверем. Он снова чувствует запах дыма, и после этого — голос. Голос этот пугает его до полусмерти, поскольку он звучит в его груди:
Он отошел от груды мертвых экранов, осторожно держа телевизор за бока.
Экран был разбит. Странные светящиеся цветные пятна появлялись на обломках монитора.
Себастьян, дорогой мой охотник на ведьм! Я тебя не испугал?
Алекс сел и поставил его на пол.
Он нажал на что-то в нижней части каркаса. Таким образом переключаются каналы, чего я никогда не знал, потому что у нас не было телевизора.
Он опускается на колени. Все тело его вздрагивает, как у больного падучей; все новые судороги сотрясают его с каждым адским аккордом, отзывающимся болью. Звуки органа, на котором, хохоча, играет невидимый демон, вот-вот окончательно лишат его рассудка.
Алекс повозился с настройками и звук стал громче.
Потом мы услышали голос.
— Ура! — воскликнул Джейк.
Обессиленный страшными видениями, Себастьян дель Моро засыпает в своей комнатке на постоялом дворе в деревне Фосса. Но почти сразу просыпается — кто-то тихо покашливает рядом с ним. Он открывает глаза и обнаруживает у себя на груди крошечную фигурку. Это человечек, ростом с палец. Он бредет, продираясь сквозь волосы на его груди. На нем очочки, доминиканский черный плащ, а под ним — грязный кафтан. В ту же минуту дель Моро осознает, что этот гномик — не что иное, как миниатюрная копия его самого, только у двойника, который, как ему кажется, его даже не замечает, недостает ушей и кончика носа. В руке у гномика сумка — точная копия той, что лежит в платяном шкафу.
Малыши ликовали.
— Тихо, — сказал Нико.