А книг-то, книг!.. Все четыре стены в кабинете рава были уставлены книгами, оставляя лишь небольшое место для двери. Письменный стол стоял в центре комнаты.

За ним восседал рав в темном шелковом халате, а перед столом стояли два стула, на которых и разместились мы с Хаимом.

Рав Амнуэль приветствовал нас кивком головы, почти не отрывая взгляда от книги, которую он читал.

— Шалом, ребе, — поздоровался с ним Хаим как можно вежливее. — Это Яков Рафаэль, комиссар карабинеров.

Амнуэль посмотрел на меня с интересом:

— Что привело полицейского в дом к раввину?

Хаим уже раскрыл рот, но я решил повести разговор сам:

— Вы знаете, сегодня в гетто скончался Иегуда-Юдл Розенберг, которого называли Польский Святой. Мне поручено расследование его смерти.

— Разве что-то непонятно? — удивился рав.

— Непонятно все. Например, причина смерти — точнее, причина, вызвавшая остановку сердца. Пол в комнате покойного обожжен — почему? Почему в момент смерти Розенберг был в праздничной одежде? Я ведь еврей и знаю, что надевают евреи в будни, а что — в праздники.

— Вы — еврей? — рав посмотрел на меня с интересом.

— А что, непохож? Отец мой был раввином в Падуе, умер, когда мне было четырнадцать лет. А мать моя умерла при родах. Так что всего добиваться пришлось самому.

— Но хоть какое-то еврейское образование вы получили?

— Учился немного, — уклончиво ответил я.

— Вы когда-нибудь слышали отрывок из Талмуда о том, как четверо вошли в Пардес?

— Даже наизусть помню — почти. «Четверо вошли в Пардес — рабби Акива, Бен-Азай, Бен-Зома и Элиша бен Авуя. Бен-Азай умер, Бен-Зома сошел с ума, Элиша бен Авуя стал еретиком, а рабби Акива вошел с миром и вышел с миром». Так, кажется?

— Блестяще! А что такое Пардес, можете объяснить? — продолжал расспрашивать меня Амнуэль (чудное зрелище со стороны — рав допрашивает полицейского).

— Ну, Пардесом называют четыре уровня комментирования Торы: пшат — простой смысл, ремез — намек, драш — гомилетический комментарий и сод — тайна. Первые буквы этих четырех слов и составляют аббревиатуру «Пардес». В ешиве я думал, что они просто комментировали Тору, но как тогда понять последствия?

— Не все так просто. Загляни в комментарий, и ты увидишь, что под Пардесом подразумеваются высшие, духовные миры.

— И что там произошло? — задал я риторический вопрос. Я полицейский и привык верить если не уликам, то, по крайней мере, свидетелям. А вы видели когда-нибудь свидетеля, который вернулся из рая?

Амнуэль захлопнул книгу — для того, чтобы полностью перейти к разговору.

— С рабби Акивой все ясно — у него порядок. Бен-Зома сошел с ума от видений, которые открылись перед ним в высших мирах. Элиша бен Авуя, по прозвищу Ахер — Чужой, — стал еретиком от того, что узрел Метатрона, Князя Божественного Лика. Но отчего умер Бен-Азай?

— Не знаю, — ответил я. — Не мне было поручено следствие.

— Я считаю, что кто-то из ангелов убил его, — совершенно серьезно ответил рав.

— В таком случае, может, вы и подскажете, как его привлечь к ответственности? А если серьезно, ваши слова — это тонкий намек на то, что такая же история произошла с Польским Святым? Извините, но мне трудно в такое поверить.

— А вы вообще знаете, зачем реб Иегуда-Юдл приехал в Италию? — спросил меня Амнуэль.

— Пока не знаю. Но в ходе расследования узнаю обязательно, — пообещал я ему.

— Так я вам скажу, — рав понизил голос. — Он приехал в Италию, чтобы найти книгу Адама Ришона…

Мы с Хаимом переглянулись, но Амнуэль, увлеченный разговором, этого не заметил.

— …там он рассчитывал найти печать одного из ангелов.

— С каких это пор ангелам положены печати? — поинтересовался я слегка саркастическим тоном, чтобы подзадорить рава к дальнейшим рассказам. — И почему книга Адама должна находиться именно в Италии? Насколько я знаю, Адам был сотворен на месте Иерусалима, рай находился в Междуречье, а после изгнания Адам с Евой были возвращены обратно в Палестину. Не логичнее ли эту книгу искать именно там?

— Вовсе нет. Оригинал книги, написанный алфавитом Адама, считается утерянным. Но существует его латинский перевод!

Амнуэль встал с кресла, подошел к полкам, пробежал длинными тонкими пальцами по книгам — ага, вот — и с нужным томом вернулся на место.

— Это книга «Мидраш Тальпийот», изданная в Варшаве в тысяча восемьсот семьдесят пятом году. Смотрите, что пишет автор, рав Элиягу ха-Коэн из Измира…

Рав полистал книгу, нашел нужное место и принялся читать, переводя сразу на итальянский:

«И я, автор, видел книгу на христианском языке, которая называлась „Книга Адама Ришона“, и была она в руках одного философа и врача, и видел я в ней поразительные вещи, именно в тех вопросах, где необходимо точное знание — имена ангельских чинов и их князей, и их пути, и периоды, которыми они управляют, то есть часы, дни, недели, месяцы, кварталы, полугодия и годы, и имена святых ангелов, и имена ангелов-мучителей; сферы, созвездия и планеты, их ночи и их дни; и это чудо».

— Христианский язык — это латынь, — продолжил рав пояснения. — И совершенно логично, если книга когда-то была издана на латыни, попытаться поискать ее в библиотеке Ватикана.

— А вы не пытались искать ее там? — спросил я.

— Вот еще, — усмехнулся Амнуэль. — Кстати, реб Иегуда-Юдл тоже спрашивал меня об этом. И даже просил помочь в поисках — он ведь не говорит по-итальянски.

— Вы ему помогли? — теперь роль ведущего допрос перешла ко мне. Надо сказать, в ней я чувствовал себя привычнее.

— Нет, конечно, — ответил рав. — Религиозный еврей не должен ходить в Ватикан. И, кроме того, я вообще не одобрял его идеи спуска в Меркаву.

Этого выражения я не понял, но переспрашивать не стал — вопросов и так накопилось предостаточно. Только отметил про себя, что рав вместо слова «колесница» употребил древнееврейское выражение «Меркава».

— А вот это, — я достал из кармана один из листков, найденных на столе Польского Святого, — тоже имеет отношение к книге Адама?

Амнуэль очень внимательно осмотрел листок.

— Это буквы Адама.

— Я знаю. Но что здесь написано?

Рав пожал плечами:

— Имена ангелов. Есть еще такие бумажки?

— Целая пачка, — я вытащил из кармана все. — А почему они записаны буквами Адама, а не обычным ассирийским шрифтом?

— Попробую объяснить. С основами каббалы вы знакомы?

— Только в самых общих чертах. То, что краем уха слышал в ешиве.

— Тогда вам должно быть известно, что буквы еврейского алфавита — это сосуды для Божественного света. Есть различные формы букв — сефардская, ашкеназийская, Аризаля… Но, несмотря на небольшую разницу в написании, все они буквы ассирийского шрифта и предназначены для приема Божественного света из определенного источника.

— Вы хотите сказать, что содержимому должна соответствовать определенная форма сосуда? — догадался я.

— Совершенно верно — так же, как вино, например, не принято наливать в чашки, а чай — в рюмки. Так вот, ассирийский шрифт принимает свет из сфиры Малхут (нижнего уровня) мира Ацилут (высшего из духовных миров). Но шрифт Адама — это сосуд для света из источника еще более высокого и возвышенного, сфиры Кэтер (Корона) высшего из миров.

— А есть что-то еще выше? — поинтересовался я.

Амнуэль отрицательно покачал головой:

— Только Бог Святой, Благословен Он, в Своей сущности. После разрушения Первого Храма еврейский народ был отсечен от уровня, именуемого Короной Бога, и нам запретили входить дальше порога высшего из миров, мира Ацилут.

— Что значит это название? И зачем тогда пользуются шрифтом Адама, если он уже не нужен? — продолжал я уверенно вести беседу-допрос.

— Ацилут происходит от древнееврейского слова «эцель», что означает «у», «около», потому что этот мир — ближайший к Богу. Зачем некоторые люди продолжают пользоваться шрифтом Адама, я не знаю. А сейчас, пожалуйста, извините — мне пора ложиться спать, я встаю на молитву с первыми лучами солнца.

Рав проводил нас до дверей кабинета, а спустились мы уже сами.

Гетто спало. Казалось, только духи витают над остроконечными крышами. И мы с Хаимом были как два бодрствующих в целом мире спящих.

— Между прочим, он так и не ответил, что это за ангельские печати, — заметил я Хаиму.

— Это я и сам могу тебе рассказать. В мире Брия, куда попадает путешествующий по духовным мирам (он находится ниже Ацилута), есть семь залов. У входа в каждый зал стоят ангелы, которым, чтобы они тебя пропустили, надо предъявить две печати. У каждого ангела есть свои печати, по форме они напоминают буквы Адама. — Хаим помолчал, потом продолжил: — Если печати у тебя не окажется или она будет не такой, как надо, — ангел может тебя убить. Так, по мнению рава Амнуэля, произошло с Бен-Азаем. И с Польским Святым, наверное, тоже.

— А ты сам когда-нибудь эти печати видел?

— Видел, но не все, конечно. Кое-какие из них приведены в «Книге трепещущих» рабби Элиазара из Меца…

Я остановился и взял Хаима за руку:

— А в книге Адама они могут быть?

— Наверняка… Яков, что ты задумал?! — Хаим повысил голос. Мы стояли в воротах гетто и были совершенно одни. — Такие вещи не для тебя и не для меня. Ты хочешь найти, кто убил Польского Святого?

— Да, интересно было бы, — признался я.

— А что ты с ним сделаешь? Притащишь в участок?

Я захохотал. Вместе со мной стал смеяться и Хаим. Отсмеявшись, я сказал:

— Завтра утром я зайду к тебе, и мы снова пойдем к Амнуэлю. Еще немного поморочим голову почтенному раву.

— Ты все-таки хочешь спуститься в Меркаву? — Хаим сокрушенно покачал головой. — Ладно, я посмотрю у себя кое-какие рукописи. Но знай, что это небезопасно.

— Жить вообще небезопасно, — философски заметил я. — Но почему ты говоришь «Меркава», а не «колесница»? И никуда спускаться я не собираюсь, наоборот, хочу подняться.

И я сделал жест рукой куда-то вверх, в сторону темного итальянского неба.

— Спуститься, мой друг, спуститься. Потому что Меркава существует только в глубинах твоей души.

Мы подошли к моему дому.

— Встретимся завтра, с Божьей помощью. Без обетов, — добавил Хаим обычную еврейскую присказку и удалился в сторону площади Испании.

Я поднялся в свою квартиру. Спать мне совершенно не хотелось, я чувствовал какое-то возбуждение. Взял том Талмуда (Талмуд — это почти все, что осталось мне от отца), трактат «Хагига». Открыл вторую часть и прочел оттуда несколько отрывков.

Надо признаться, арамейский язык я подзабыл основательно. Но чем дальше я читал, тем мне становилось легче. Сон сморил меня прямо над книгой.

Снился мне родимый полицейский участок и мой кабинет, в котором напротив меня сидел ангел, каким его изображают на фронтонах католических церквей: большой и белый, с белыми пушистыми крыльями.

Он никак не мог усесться, как следует — крыльям мешала высокая спинка стула.

Разбудил меня Хаим ни свет ни заря. Он притащил с собой кучу каких-то рукописей и старых, рассыпающихся книг, которые вываливались у него из-под мышек.

— Вот, — начал он, едва войдя в комнату, — посмотри, что я тебе принес. Это «Пиркей хейхалот», «Главы залов», а вот это, — Хаим повертел у меня перед глазами тоненькой тетрадочкой, — четвертая часть «Ворот святости» Хаима Виталя.

— Признаться, я и первых трех не читал, — заметил я, одеваясь.

Хаим махнул рукой:

— Первые три — это «мусар», этика. Они неоднократно переиздавались. Однажды в старинном издании я наткнулся на описание четвертой части, причем издатель писал, что четвертая часть не может быть опубликована, так как состоит из святых тайн и имен Бога, опубликовать которые было бы кощунством.

— Откуда же она у нас?

— Рукопись, — кратко ответил Хаим. — Ее переписал для меня один из учеников иерусалимской ешивы «Бейт-Эль».

— Это ешива каббалистов, которой в свое время управлял Шолом Шараби?

— А ты откуда знаешь? — Хаим был удивлен.

— Немало сказок о нем я слышал от отца, когда он был жив.

Я выпил утреннюю чашечку кофе (Хаим пить не стал — он не доверяет кошерности моей посуды), и мы сели за стол разбирать рукописи.

— «Должен человек уединиться в доме, чтобы ничто не отвлекало его мысли, и человек должен уединиться в своих мыслях до самой последней степени, — начал читать Хаим „Ворота святости“, — и расстаться должны душа с телом, как будто совсем нет тела»…

— Короче, Хаим, — взмолился я, — я ведь видел, сколько книг было у Польского Святого. Мы их за всю жизнь не перечитаем.

— А куда торопиться? Ты чего хочешь — найти, кто убил Бен-Азая и ребе Иегуду-Юдла? Так он никуда от тебя не денется. Это какой-то ангел, который существует уже более пяти с половиной тысяч лет — с сотворения мира. Кстати, когда ты узнаешь, кто это сделал, что ему будет?

Я пожал плечами:

— Вопрос чисто академический. Хотя, конечно, можно было бы уличенного ангела привлечь к ответственности…

— А кто его будет судить? — перебил меня Хаим ироническим тоном. — Уж не суд ли нашего христианнейшего короля Виктора-Эммануила? Боюсь, католической церкви твои идеи могут показаться кощунственными.

— Ну… есть еще бейт дин, раввинатский суд, — неуверенно предложил я.

Хаим хлопнул себя по лбу:

— Гениально! Рабби Йоэль Шем-Тов в Познани проводил суд над чертями. Почему бы нам в Риме не провести суд над ангелом?

— А кто будет судить? Рав Амнуэль?

— Сначала поймай ангела, — рассмеялся Хаим.

— Так объясни мне, как это сделать!

Хаим встал и прошелся по комнате, разминая ноги.

— Ты знаешь, я читал одну рукопись Абулафии, и там было написано так: нужно, как мы уже прочли, уединиться в доме; надеть белые одежды — символ очищения от греха…

— Белый халат и белая ермолка у меня есть, — перебил я его.

— Не мешай, Яков. — Хаим стал плести косички из своей бороды, что служило у него признаком глубокой задумчивости. — «Белый» по-древнееврейски — «лаван», от слова «бина», понимание. Нужно украсить комнату зеленью, чтобы усладить свою растительную душу…

«Так вот что означали вазы с зеленью в комнате Польского Святого», — догадался я.

Хаим тем временем продолжал:

— И написано, что нужно воскурить в комнате благовония. Приятный запах вообще называется «пищей души». И нужно читать традиционные тексты… и уединиться в своих мыслях — глядишь, ты уже в залах Меркавы.

— И только-то? — удивился я. — А что Амнуэль говорил о каких-то печатях?

— А их у меня нет, — просто ответил Хаим. — Поэтому я нахожу твое предприятие чрезвычайно опасным.

— Подожди, ты же говорил, что какие-то печати у тебя есть!

Хаим махнул рукой и начал рыться в рукописях, разбросанных на столе.

— У меня есть вот это — семь печатей мудрости. Они помогают при погружении в Меркаву.

И он протянул мне узкую полоску бумаги, на которой были изображены странные загогулины.

— Нет, я имел в виду именно печати ангелов, о которых рассказывал рав Амнуэль. И ты говорил, помнишь, в «Книге трепещущих»…

— Там есть печати ангелов. Только черт знает, каким ангелам они принадлежат. Нет, положительно, ты задумал самоубийство. Я уже жалею, что мы начали этим заниматься.

И Хаим стал сгребать со стола бумаги. Я его не удерживал.

Когда он ушел, я разыскал в стенном шкафу отцовский китл и белую ермолку. Потом вышел в город; зашел в участок — напомнить, что я занят важным делом; зашел к дивизионному комиссару — успокоить, что признаков шпионажа пока не обнаружено. Ну и в тратторию — я ведь не ангел, должен что-то пожевать. Взял макароны с тертым зеленым сыром и большую, оплетенную прутьями бутылку кьянти. Макароны возбудили мой аппетит, и я заказал вдобавок порцию камбалы под красным вином.

Это была маленькая траттория на площади Испании. Я сидел на улице, за столиком под большим полосатым солнечным зонтом. Свисавшие края хлопали на ветру, площадь была залита солнечным светом, а я сидел в тени. После бутылки кьянти мое предприятие уже не казалось таким безумным. В конце концов, не меня ли считают лучшим сыщиком в Риме?

Вино и майское солнце слегка затуманили мою голову, и через некоторое время я обнаружил себя идущим вдоль букинистических лавок. Зашел в одну, в другую, в третью… Что-то мне определенно надо было найти. Но что — я толком не понимал сам. В одной из лавок я неожиданно наткнулся на Хаима Малаха. Он рылся в книгах сосредоточенно, со знанием дела.

— Давно не виделись! — воскликнул я. — Что мы здесь ищем?

— Я ищу то, о чем мы с тобой сегодня утром говорили, — ответил Хаим резковатым тоном, продолжая рыться в книгах.

— Тебе помочь?

— Ну, чем ты можешь мне помочь? Пойди лучше домой, отдохни.

— Я хочу хотя бы знать, что ты ищешь.

— Потом объясню, — Хаим махнул рукой. — Ты все еще не отказался от своей идеи?

— Нет. Я все-таки полицейский, черт побери!

— Что, и пистолет у тебя есть? — спросил Хаим иронически.

— Есть. — Я не понимал, к чему он клонит.

— Так знай — он тебе не понадобится.

И Хаим снова погрузился в книги. Поняв, что продолжать разговор он не намерен, я тихонько вышел из лавки.

В соседнем киоске я купил газету (она была полна сообщений с фронтов), маленькую бутылочку лимонада — и, протолкнув внутрь маленький стеклянный шарик, закрывавший горлышко, уселся на скамейке под платаном.

Лимонад вкусный, холодный. Он подсластил мне немного сводку с фронтов о том, что Российская империя лупит Австро-Венгрию. Этого следовало ожидать, подумал я.

Почитав газету и еще немного побродив по Риму, чтобы выветрился хмель, я вернулся домой и опять достал трактат «Хагига».

Затем вышел и купил в церкви Святой Лукреции — через две улицы — ладана. Наломал сирени в соседнем дворе, принес домой и распихал в бутылки из-под пива, которые во множестве валялись в моей холостяцкой кухне. Затем зажег ладан — он наполнил комнату довольно-таки противным запахом. Еще белый халат и ермолку. Напялил то и другое и уселся в кресло.

Теперь требуется читать «традиционные тексты». Что это может быть? Я решил взять книгу Псалмов. Отыскал ее с трудом — там же, где и Талмуд, — вернулся в кресло и принялся читать один псалом за другим.

Ничего при этом не происходило, и где-то на двадцатом псалме я задремал. Разбудил меня стук в дверь — это пришел Хаим Малах, опять с какими-то рукописями.

Мой наряд он заметил сразу.

— Ты уже готов? А чем воняет в комнате?

— Это ладан.

— Выбрось немедленно. Я принес ароматические свечи.

Выполняя указание, я поинтересовался:

— А что это за «традиционные тексты», о которых ты говорил сегодня утром? Псалмы?

— Годятся и псалмы, но лучше использовать молитвы из «Книги Залов».

— Никогда о такой не слышал, — удивился я.

— Да ты и не мог слышать. Она существует в считанном числе рукописей, но некоторые части из нее вошли во все литургии, как, например, вот эта.

Он взял со стола старый отцовский молитвенник, который я снял со шкафа вместе с псалмами, пролистал его и быстро нашел нужное место:

— Вот. «Ха-адерет ве-ха эмуна»… — «Красота и вера — Живущему Вечно»…

— А «печати мудрости» ты принес?

— У меня все готово. А ты сам готов? Был ли сегодня в микве? Постился ли?

— Жрал от пуза, — признался я чистосердечно. — А в микве последний раз был лет двадцать назад.

— Ладно, солнце уже зашло и начался новый день — будем считать, что ты сегодня ничего не ел. А в микву надо сходить.

— Куда? В гетто?

Хаим кивнул.

— Ладно, сходим. — Я снял халат и ермолку, взял полотенце. — Пошли.

— Прямо сейчас?

— Немедленно.

Хаим пожал плечами, но тем не менее согласился со мной. Мы вышли и направились к гетто. Я не знал, где находится миква, и целиком положился на Хаима.

По дороге он спросил меня:

— А тфилин ты сегодня утром надевал?

— Нет.

— Раз уж ввязался в такое дело, необходимо теперь каждое утро накладывать тфилин. И каждый день ходить в микву, чтобы очистить тело и дух.

— Хорошо. — Я был согласен на все, так мне хотелось скорее приступить к делу. — И есть буду только кошерную пищу.

— Это само собой. А в день погружения в Меркаву придется поститься.

Мы добрались до миквы, которая помещалась в невысоком одноэтажном здании возле главной синагоги. Миква уже была закрыта, но Хаим быстро нашел сторожа, который за пару лир открыл нам двери.

Пока я раздевался, Хаим зажег возле бассейна много свечей, отчего комната стала напоминать какой-то диковинный храм.

— Я уже не помню — надо говорить какое-то благословение?

— Мужчины благословения не говорят — только женщины. Давай, и помни — окунаться надо с головой.

Неожиданно у меня перед глазами всплыла картина — отец окунается в микву, низко приседая и проводя руками над головой: покрывает ли вода макушку?

По ступеням я стал спускаться в бассейн. «Наверное, это похоже на снисхождение в Меркаву», — подумалось мне. Наконец я встал на дно бассейна. Вода здесь доходила мне до груди. Свечей отсюда не было видно, и поверхность воды казалась покрытой оранжево-алой пленкой — след отраженного от стен и потолка света.

Выдохнув до отказа воздух, я нырнул, провел быстро руками над головой — да, все правильно, погрузился достаточно. Еще раз. Третий раз я нырнул с открытыми глазами, чтобы полюбоваться удивительным зрелищем — черная, как чернила, толща воды и мерцающий свет над головой.

— Три раза хватит? — спросил я громко.

Никто не ответил. Я понял, что Хаим вышел, чтобы мне не мешать. Поднявшись из бассейна, я вытерся, оделся и вышел на свежий воздух — в микве было довольно сыро.

— Ты сегодня что-то еще будешь делать? — спросил Хаим.

— Не знаю, уже поздно… Наверное, нет.

У моего дома мы расстались. Я поднялся к себе, походил по комнате. Спать совершенно не хотелось — я достаточно выспался днем; к тому же купание и прогулка по ночному Риму взбодрили меня.

В моей комнате сильно пахло сиренью. Я зажег ароматические свечи, которые принес Малах, и смесь запахов создала странную атмосферу.

Надев китл и ермолку, я уселся в кресло, положив перед собой бумажку с «семью печатями мудрости» и молитвенник. Вот эта молитва, я помню, как ее читали в отцовской синагоге на однообразный, размеренный мотив:


«Ха-адерет ве ха-эмуна — ле хай оламим,
Ха-бина ве ха-браха — ле хай оламим»…


Строки тут следуют в алфавитном порядке. Пробежав молитву глазами до конца, я стал тихонько напевать ее на известный мне мотив, отбивая такт на подлокотнике кресла:


«Красота и вера — Живущему Вечно,
Мудрость и благословение — Живущему Вечно,
Гордость и величие — Живущему Вечно,
Знание и речь — Живущему Вечно,
Слава и великолепие — Живущему Вечно,
Благо и вечность — Живущему Вечно,
Блеск и сияние — Живущему Вечно,
Мощь и стойкость — Живущему Вечно,
Порядок и чистота — Живущему Вечно,
Единство и трепет — Живущему Вечно,
Корона и почет — Живущему Вечно,
Знание и влечение сердца — Живущему Вечно,
Царство и власть — Живущему Вечно,
Краса и победа — Живущему Вечно,
Величие и возвышение — Живущему Вечно,
Спасение и великолепие — Живущему Вечно,
Совершенство и справедливость — Живущему Вечно,
Воззвание и святость — Живущему Вечность,
Гимн и величие — Живущему Вечно,
Песнь и хвала — Живущему Вечно,
Восхваление и красота — Живущему Вечно».


Дойдя до конца гимна, я начал сначала, а затем повторил еще раз. Последние строчки я уже читал сквозь забытье — меня неудержимо клонило в сон.

Пришел в себя я в какой-то комнате. Стены ее были черными, пол — блестящим (хотя мне никак не удавалось рассмотреть подробности), а в каждой из четырех стен было по три узких арочных окна. «Сплю я или не сплю? — спросил я себя. — С одной стороны, я могу сейчас здраво рассуждать — значит, не сплю. С другой стороны, я прекрасно понимаю, что сижу сейчас в кресле в своей комнате, а то, что вижу, — очевидно, сон. С третьей стороны — если я не сплю, то где находится место, в котором я нахожусь?»

Запутавшись в собственных мыслях, я решил выйти из комнаты — она все равно была абсолютно пуста. Подошел к двери, которая имела форму арки…

Господи! Выйти оказалось некуда!

Комната висела в воздухе в каком-то непонятном пространстве. За порогом в безумной глубине подо мной бушевало огненное море. В него низвергались на горизонте семь огненных водопадов (огнепадов?), да таких, что Ниагара рядом с ними смотрелась бы скромнее, чем «Писающий мальчик» из Брюсселя рядом с самим Ниагарским водопадом.

А посредине возносился в абсолютно черное небо и терялся в высоте непредставимый по размерам обелиск из синего прозрачного материала.

«Это же сапфир! — догадался я. — Я нахожусь в Зале Сапфирового кирпича. Но что я теперь должен делать?»

Слева и справа от выхода появилось по четыре ангела. Они не возникли из ниоткуда, а постепенно сконденсировались из атмосферы. Ангелы были очень большие, но не такие огромные, как все вокруг. Они были похожи на людей — с руками, ногами и головами, только целиком состояли из огня.

Прямо напротив меня возник еще один ангел — самый большой.

«Интересно, кто это?» — подумал я. Но ангел не имел намерения представляться.

— У тебя есть печати? — спросил он голосом, похожим на гром.

— Дома забыл, — ответил я таким же тоном.

По огненному телу ангела пробежала волна — очевидно, от моей наглости. В руках у него появился огненный меч…

Но тут мое тело пронзила боль, и я очнулся у себя в комнате, в том же кресле. Надо мной стоял Хаим Малах с флакончиком нашатырного спирта.

— Ты вовремя, — просипел я.

— Ты забыл закрыть двери. Тебе повезло, — сказал он, пряча флакончик.

— Я там был, — сказал я уже почти нормальным голосом, постепенно приходя в себя.

2. Зал Силы небес

— Ты самоубийца, — сказал Хаим Малах.

— Просто хотел посмотреть, получится или нет, — слабо защищался я.

— Не вздумай туда соваться без печатей ангелов.

— А ты их принес?

— Вчера перерыл почти все книжные лавки в Риме. Кое-что нашел, но этого мало.

С трудом я встал на ноги. Пол ходил у меня под ногами, как палуба корабля во время шторма.

— Хаим, а что все-таки ты искал в лавках?

— Вот, — он протянул мне небольшую книгу в матерчатом переплете, — книга Френсиса Баррета «Маг», вышедшая в тысяча восемьсот первом году в Лондоне.

Я пролистал книгу — хотя она и была написана на английском, которым я совершенно не владею, в ней содержалась масса иллюстраций, и что-то все-таки можно было понять. Ага, вот таблица…

В таблицу были аккуратно занесены имена ангелов, а напротив каждого — на каком небе он обитает, соответствующий знак зодиака и еще один небольшой чертежик, насколько я понял — печать.

— Здесь вроде все, что мне надо, — показал я рисунок Хаиму.

— К сожалению, нет. Насколько я понял из трактата «Хейхалот», «Залы», на каждом небе — а их семь — ты должен иметь по две печати, предъявляя их находящимся справа и слева ангелам.

— Верно, — взглянул я на таблицу еще раз, — здесь только по одной печати на каждое небо. Где же нам достать к ней пару?

Хаим пожал плечами:

— Буду искать… Если бы удалось где-нибудь достать «Книгу духов»…

— А что это такое?

— Нечто вроде гримуара.

— Спасибо, дорогой, — я пожал Хаиму руку. — А понятные слова ты какие-нибудь знаешь?

— «Гримуаром» в средневековой мистике называлась книга, в которую маг заносил плоды своего труда — заклинания, результаты алхимических опытов… А вся информация об ангелах и демонах попадала в «Книги духов». На сегодня тебе хватит, отдыхай. Зайду к тебе завтра вечером.

Не прощаясь, Хаим вышел, но тут же просунул голову в дверь и сказал:

— Раз уж занимаешься такими делами, то повесь на дверь мезузу, она тебя защитит.

И скрылся уже насовсем.

Я остался один. Спать мне не хотелось, хотя стояла глубокая ночь. Да и как-то пугала перспектива остаться наедине с сердитыми ангелами.

Я решил прогуляться по Риму. Оделся, взял с собой удостоверение и маузер и вышел из дома.

Рим спал, спала Италия. Где-то далеко на востоке идет война, гибнут люди, но здесь этого никто не знает.

Но есть ведь еще высшие, духовные миры. Там сейчас огнепады низвергаются в море огня, и ангелы с огненными мечами бороздят пространство, но мы этого не видим. И слава Богу.

Пройдя мимо Колизея, я подошел к Тибру. Вечная река журчала на удивление спокойно. Выйдя на мост, я встал коленями на небольшую каменную скамеечку, перегнулся через перила и стал смотреть на текущую воду — это я любил с детства.

«В этом мире у меня есть удостоверение полицейского чиновника, и я могу войти куда угодно, — думал я. — В Меркаве „входным билетом“ служат печати ангелов. На семь небес их нужно четырнадцать. Многовато — хотя семь из них у нас уже есть».

Тут же я решил, что, когда изобличу ангела-убийцу, сразу оставлю это опасное путешествие.

«А может быть, есть какой-нибудь универсальный пропуск, типа моего удостоверения? Какая-нибудь печать… Или обратиться к кому-нибудь из ангелов, чтобы он провел меня по кругам Меркавы, подобно Вергилию?»

Мне вспомнилось, как глядели на меня ангелы. Сурово. Не любят, видно, чтобы там шлялись. Хотя мне не кажется, чтобы в высших мирах сейчас было чересчур много посетителей.

Колени устали, и я присел на скамеечку, продолжая размышлять:

«Чем можно было бы привлечь ангела на свою сторону?»

Однако, сколько я ни размышлял, ничего умного в голову не приходило. Постепенно меня сморил сон прямо на лавочке, и я проспал часа полтора без сновидений.

А проснувшись, пошел прямиком в гетто, где окунулся в микву (я даже забыл о необходимости полотенца, пришлось ждать в раздевалке, пока обсохну).

Придя домой, достал отцовские тфилин, надел их и прочел по молитвеннику всю утреннюю молитву от начала до конца — это заняло у меня пару часов.

Без завтрака — я решил сегодня поститься — вышел в город и опять отправился к лавкам букинистов. Теперь я уже знал, что искать: во всех магазинчиках спрашивал, есть ли у них «Книга духов». Большинство даже не понимало, о чем я говорю; кое-кто уверял, что таких книг давно уже не существует в природе. Наконец в одной из лавок мне улыбнулась удача — хозяин сказал, что видел «Книгу духов» у какого-то небогатого коллекционера, который, возможно, согласится ее продать. Цену, правда, заломил несусветную, но я согласился, и мы договорились, что за книгой зайду завтра с утра.

От лавчонок букинистов я вышел к фонтану Треви. Было уже около одиннадцати часов утра, и у фонтана стояла большая группа туристов. Они бросали туда мелочь, надеясь когда-нибудь вернуться в Вечный город. В фонтане бултыхалось несколько бесштанных мальчишек, выуживая монетки. Стоявший под деревом карабинер лениво покрикивал на них, но было видно, что ему не хочется покидать удобное место.

Вид туристов, бросающих деньги в фонтан, навел меня на мысль о том, что сегодня мне предстоит вернуться в залы Меркавы. Я заторопился домой. Кратчайший путь пролегал мимо Ватикана, и, когда я проходил мимо, мне вспомнилось, что Польский Святой пытался здесь разыскать книгу Адама. Рав Амнуэль ему отказал в помощи — ортодоксальный еврей не хотел посещать Ватикан, но, может быть, кто-то согласился?

Дома в ожидании Хаима я все подготовил к «погружению». Сирень, немного увядшую, заменил свежей, налил в посуду прохладной воды. Сгоревшие ароматические свечи заменил новыми. На журнальном столике…

Тут я подумал, что, должно быть, Польский Святой перед последним спуском в Меркаву совершал те же приготовления.

…Значит, на журнальный столик кладу молитвенник и «семь печатей мудрости». Вроде все готово.

А есть все-таки хотелось. Чтобы заглушить голод, я зажег ароматические свечи (комната наполнилась их запахом) и стал напевать про себя «Ха-адерет ве ха-эмуна…». У меня закружилась голова.

«Не погрузиться бы раньше времени», — подумал я.

На всякий случай надел белый халат и ермолку, достал из аптечки пузырек с нашатырным спиртом — он здорово в прошлый раз меня выручил…

Наконец-то пришел Хаим.

— Сегодня мы сделаем все по-другому, — сказал он. — Во-первых, я останусь с тобой.

— А разве так можно? — удивился я.

— Во времена Мишны — около двух тысяч лет назад — рядом со спускавшимися в Меркаву находились его ученики, которые записывали все, что он говорил. Благодаря этому мы имеем достаточно подробное описание залов Меркавы. Кстати, что ты там видел?

— Огонь. Море огня, а в него с небес падают семь водо… огнепадов.

По реакции Хаима я понял, что он страшно заинтересован.

— Семь огнепадов — наверное, зрительное выражение семи сфирот, путей распространения Божественного света, — пояснил он.

— А еще там был гигантский сапфировый обелиск.

— Это то, что называется «сапфировым кирпичом».

— Я знаю. Отколоть бы от него кусочек, хотя бы такой, — я показал руками кусочек размером с хороший арбуз, — мы оба зажили бы безбедно.