Колин покачал головой:
— Но мне интереснее было бы познакомиться с их философией.
Бинг чуть улыбнулся:
— С их верой в Бога?
— Почему бы и нет? — встопорщил колючки Колин. — Это важный вопрос.
— Не думаю, — возразила Катя.
— Присоединяюсь, — заметил Бинг.
— Что? — Колин едва не просверлил Бинга взглядом. Такой большой, а ведет себя, будто малое дитя. И вообще, все они, физики, напоминают детей. — Как можно говорить такое? Это вообще вопрос вопросов.
— Но только не для тебя, насколько я могу судить, — парировал Бинг. — Тебе ответ известен заранее.
Комментарий этот угодил в цель. Колин никогда не мог изгнать из своей души тень сомнения. Потеряв еще мальчишкой мать, он не мог примириться с тем, что это воля Господня. Бог просто не мог совершить столь низкий поступок. Колин вспомнил больничную палату, легкое гудение монитора кардиографа… и те чувства, которые он ощутил, когда гудение это прекратилось. Сокрушительную утрату… И эта тишина… Его бросило в пот.
— Куда более важен другой вопрос, — продолжала Катя, сочувственно глядя на Колина, — где наша еда?
Она бодро улыбнулась, и Колин понял, что Катя пытается развеять его настроение, прогнать замеченную ею боль… Катя помахала наконец показавшейся официантке.
— А вот и ответ. То есть наш ужин.
Колин тоже улыбнулся. Хороший человек эта Катя.
— Мне этот ответ не кажется важным, — заявил Бинг, когда официантка поставила перед ним блюдо с жарким и чизбургером. — Потому что я не могу поверить в такого бога, который настолько мелочен, что способен отправить в ад человека только за то, что парень не верит в него.
Официантка бросила на него удивленный взгляд и принялась торопливо расставлять тарелки.
Подцепив на вилку дольку картофеля-фри, Бинг указал ею в сторону Колина:
— И разве не более честно вести себя на этом свете хорошо потому, что так и следует поступать, чем делать это из опасения оказаться зажаренным после смерти?
— Вера заключается не в этом, — проговорил Колин голосом более громким, чем ему хотелось бы. — Бог… Бог — это путеводная звезда для всего мира.
Официантка поспешно удалилась.
— Дорогой Господь Бог, если ты существуешь, — проговорила Катя с искренним удовольствием, — спасибо Тебе за пищу, — она взяла в руку вилку, — и спасибо за этот ресторан.
Колин заставил себя улыбнуться, но душа его пылала: атеизм Бинга казался ему таким легкомысленным, таким ненужным, обусловленным образованием, традиционным представлением физика о Вселенной. Колин не мог не ощущать себя высшим существом, ведь вера его подкреплялась постоянными усилиями, постоянными вопросами.
Косо взглянув на беззаботно болтавших коллег, Колин ткнул в их сторону вилкой:
— Ребята, вы представляетесь мне более чуждыми, чем наши зелененькие человечки.
Катя, подняв брови, обернулась к Бингу.
— Кажется, меня только что оскорбили, — с деланным страданием объявила она.
— Отнюдь, Катя, — непринужденно бросил Бинг. — Не сомневаюсь, что в устах нашего друга это был комплимент. Во всяком случае, я воспринимаю его слова именно так.
Колин сдался, он был не в силах сдержать смех.
— Они безнадежны! — прошептал он себе под нос.
* * *
Откинувшись назад, Невил отпил английского чаю из бумажного стаканчика.
— Мне показали знаки умножения и деления, а также научили десятичным дробям, — проговорил он усталым голосом. — Или лучше будет называть их тринадцатеричными?
Он сделал новый глоток.
— Пока за пределы начал арифметики мы не выходили. А я-то ожидал чего-то более… ну, более неземного.
— И где мы находимся теперь? — спросил Бинг.
Невил кивнул в сторону монитора.
— Смотри сам.
Последняя строчка на экране гласила:
задержка вуф 100
— Число 100 тринадцатеричной системы в десятичной системе равно 169, — сообщил Невил. — Нас ждет пауза почти на сорок пять минут.
— Интересно, почему? — спросил Бинг.
— Скоро узнаем. — Невил поглядел на часы в правом нижнем углу монитора. — Примерно через десять минут.
— Может быть, они по-другому воспринимают время, — предположила Катя. — Или, может быть, они тратят на размышления больше времени, чем мы.
— Интересная мысль, — отметил Невил.
Через десять минут шелест в динамике нарушила целая последовательность всплесков. На мониторе появилась следующая картина:
....................................... «принял» ...................-................... «принял» ............-.............-............ «принял» .........-...................-......... «принял» .......-.......................-....... «принял» ......-.........................-...... «принял» ......-.........................-...... «принял» .....-...........................-..... «принял» .....-...........................-..... «принял» ....-.............................-.... «принял» ....-.............................-.... «принял» ...-...............................-... «принял» ...-...............................-... «принял» ..-.................................-.. «принял» ..-.................................-.. «принял» ..-.................................-.. «принял» .-...................................-. «принял» -...................................-. «принял» .-...................................-. «принял» .-.................-.................-. «принял» .-...................................-. «принял» .-...................................-. «принял» .-...................................-. «принял» ..-.................................-.. «принял» ..-.................................-.. «принял» ..-.................................-.. «принял» ...-...............................-... «принял» ...-...............................-... «принял» ....-.............................-.... «принял» ....-.............................-.... «принял» ....-.............................-.... «принял» .....-...........................-..... «принял» .....-...........................-..... «принял» .......-.......................-....... «принял» .......-.......................-....... «принял» .........-...................-......... «принял» ............-.............-............ «принял» ...................-................... «принял» ....................................... «принял»
«перехожу на прием»
— Bay! — воскликнул Бинг. — И что это такое?
— По-моему, — сказала Катя, не отводя глаз от экрана, — они посылают нам растр.
— Точно. — Невил хлопнул по столешнице. — Ты права. Слово «принял» здесь соответствует откату каретки.
Он повернулся к Бингу:
— Спиши эту картинку с диска, перестрой и выведи на экран и на принтер.
— Без особых усилий. — Невил встал, потянулся, а Бинг сменил его у клавиатуры.
Через несколько минут Бинг вздохнул.
— Наверное, так сойдет, — проговорил он, нажимая клавишу «Enter». Экран погас, а потом на нем высветилась следующая картина:
«перехожу на прием»
Бинг встал и отошел в сторону.
— Джентльмены, — проговорил Невил, вновь садясь к пульту, — с учетом точности данных я объявляю эту фигуру кругом.
— Тридцать девять на тридцать девять пикселей, — заключил Колин, закончив подсчет.
Невил оглянулся:
— Значит, все в порядке. Теперь посмотрим, что они еще припасли для нас. — Он ввел «принял» и «перехожу на прием».
На мониторе появилось новое нагромождение точек и тире, перемежаемое возвратами каретки, а принтер застрочил как пулемет, выплевывая на пол постоянно подраставшую груду бумаги.
— Наверное, более тонкий растр. — Невил повернулся к Бингу.
— Да?
— Да. — Он отстучал «перехожу на прием» на клавиатуре. — Я переключу дисплей с текста на графический режим.
Бинг принялся вводить изменения, и Невил сказал:
— Можно заодно отключить и принтер. Незачем понапрасну тратить бумагу. Спасем хотя бы одно дерево.
Бинг кивнул. И спустя примерно минуту возвестил:
— Готово. Вывожу на дисплей с диска!
Он театральным жестом нажал кнопку, и на мониторе появился новый круг, на сей раз более точный. Внизу экрана показались слова «перехожу на прием». Круг теперь казался идеальным, и Бинг снова уступил место в кресле Невилу.
— Мне всегда казалось, что окружность наполнена каким-то мистическим смыслом, — поделилась Катя.
Колин кивнул. Он ощущал примерно то же самое.
— Я бы сказал, — проговорил он, разглядывая воцарившееся на экране совершенство, — что на сей раз мы имеем дело с растром 2197 на 2197. То есть 1000 на 1000 при основании 13.
— Возможно, — согласился Бинг, разглядывая экран. — В любом случае, что-то вроде того.
— Превосходно, — кивнул Невил. — Поехали дальше!
Он набрал «принял» и «перехожу на прием».
Поток растровых изображений побежал по экрану быстрее, чем мог уловить глаз. Они как будто бы представляли собой последовательность окружностей: сперва растущих, а потом ставших уменьшаться до нуля и закончившихся обычным «перехожу на прием».
Бинг снова сменил Невила у клавиатуры. Списав с диска последовательность изображений, он воспроизвел их по очереди, создав тем самым впечатление круга — сперва приближавшегося, а потом отступавшего.
— Какие будут предположения? — спросил Невил.
— Да, — через несколько секунд сказала Катя по-русски, — похоже на изображение сферы.
— Возражать не стану. — Невил посмотрел на Бинга и Колина. — А вы согласны?
— Да.
— Без сомнений.
— Хорошо, — кивнул Невил, вводя «возврат каретки, прием».
По экрану пробежал новый поток растровых изображений круга. Одно следовало за другим, и Колину уже казалось, что они никогда не остановятся. После минутной бешеной пляски изображений Бинг по безмолвному общему соглашению снова сменил Невила за клавиатурой.
Когда передача наконец завершилась, у Колина голова уже шла кругом. Он сел. Невил и Катя тоже.
— На сей раз, — торжественно объявил Бинг, — на обработку изображения уйдет много больше времени.
* * *
Более чем через час, уже поздно ночью, Бинг распрямился за клавиатурой и потянулся.
— Это растр растровых изображений, — проговорил он усталым голосом. — Последовательность сфер. — Отослав «перехожу на прием», он перешел к демонстрации. — Вот, видите: сфера за сферой.
После завершения демонстрации, Невил сказал:
— Последовательность сфер — от маленьких к большим и обратно. Интересно, что она означает?
— Может быть, она связана со временем, — предположила Катя. — Кино. Сфера приближается и удаляется.
— Но зачем им это? — удивился Невил. — Что они пытаются этим…
Бинг охнул.
Невил повернулся к нему:
— Что?
— Здесь нет никакой эволюции во времени, — прошептал Бинг. — Я совершенно уверен в том, что это…
Теперь охнула и Катя.
— Ты прав, Бинг, — проговорила она столь же тихо. — Это единственное объяснение.
Невил посмотрел на монитор, в середине которого застыла точка, а внизу торчал знак вопроса и слова «перехожу на прием».
— Боже мой! — сказал он шепотом, но чуть громче. — Я допускал такую возможность, но не мог поверить в нее.
— Что? — спросил Колин, и громкий голос его прокатился в тишине лаборатории. — Что здесь происходит?
— Речь идет не об эволюции процесса во времени, — повторил Бинг. — Это изображение четырехмерной сферы.
Колин немедленно оценил справедливость этого утверждения и понял, что готов был сам озвучить ту же мысль, если бы она не была столь неприятной. Она означала, что они общаются с существами из мира с четырьмя пространственными измерениями, с другой вселенной. А отсюда следовало, что Мегавселенная была реальностью, а не безумной теорией зарвавшегося теоретика. И это, в свою очередь, означало, что антропный принцип становится спорным. Мы не обязательно находимся в лейбницевском, лучшем из всех миров и даже не в лучшей из возможных вселенных.
Ошеломленный, он ощутил, как слуха его коснулись звуки речи.
— Минимум четыре пространственных и одно временное измерение, — проговорил Бинг полным трепета голосом. — Другая карманная вселенная. Зюскинд был прав. — Он неторопливо тряхнул головой, словно освобождаясь от остатков скепсиса. — Это несомненным образом объясняет точность получаемых нами данных.
Он встал. Встали все. С точки зрения Колина — из чувства глубокого почтения.
Невил указал на знак вопроса внизу экрана:
— Теперь наша очередь.
Он потер подбородок.
— Должно быть, они спрашивают нас о размерности пространства в нашей Вселенной. — Он обвел взглядом всех присутствующих. — Согласны?
Других объяснений не нашлось.
— Я могу взять с диска их трехмерную сферу и отослать ее обратно, — заявил Бинг, — на это уйдет всего минута.
— Великолепно! — воскликнул Невил.
Бинг сел, перевел на прием клавиатуру и занялся программированием. Его энергия контрастировала с общим духом счастливой усталости. Примерно через минуту он взглянул через плечо на Невила:
— Ну, жду твоего слова.
— Действуй! — улыбнулся Невил.
Бинг с преувеличенным пылом нажал клавишу «Enter».
По экрану вновь пробежала вереница растрированных кругов, на сей раз зеленых, соответствовавших переданному, а не принятому потоку данных, закончившаяся стандартным «перехожу на прием».
— Мяч на их стороне, — сказал Бинг.
Невил кивнул.
Четверка в молчании вглядывалась в экран монитора.
Ждать пришлось две длинных-длинных минуты. А затем по экрану пробежала строка, и внизу высветилось:
задержка вуф 200
— О, нет, только не это! — возопил Бинг. — Целых полтора часа ожидания. О чем они собираются так долго думать?
— Мне тоже не хотелось бы ждать так долго. — Катя потерла глаза и зевнула.
— Опять у меня возникает такое впечатление, — проговорил Невил, глаза которого словно прилипли к строчке на экране, — что мы задали им задачу, над которой необходимо как следует поразмыслить.
— Неплохо бы и в самом деле вздремнуть, — пробормотал Бинг. — Жаль, что я не принес сюда свой спальный мешок.
Колин посмотрел на часы:
— Скоро рассвет.
— Пусть меня высекут! — Бинг зевнул. — Предел есть и у адреналина.
— Ну раз вы все сговорились… — Невил сумел подавить зевок. — Я тоже не готовился к такому марафону. Но у меня есть предложение получше. Почему бы нам не сходить к Тому на предмет раннего завтрака? Время у нас есть. Много времени.
Бинг и Катя выразили одобрение и направились к двери, однако Колин возразил:
— Я, пожалуй, останусь здесь и обдумаю ситуацию.
Бинг внимательно посмотрел на коллегу:
— И какой кофе тебе принести?
Колин усмехнулся:
— Пожалуйста, черный. Заранее благодарен.
Колин проводил остальных до двери, а потом вернулся к пульту компьютера. Есть ему хотелось не меньше чем остальным, однако время требовалось ему в большей степени — время, чтобы приспособиться к идее Мегавселенной и попытаться встроить ее в свою систему верований. Теперь он более всего нуждался в проверке на прочность своей веры, когда рухнул один из поддерживавших ее столпов — антропный принцип.
Он обратил взгляд к монитору; на котором застыла надпись:
задержка вуф 200
Разглядывая ее, он постепенно привыкал к мысли о том, что он сам, Бинг, Катя и Невил вошли в контакт с людьми из пятимерного пространственно-временного континуума. Эти создания должны быть высшими, великими, огромными; их четырехмерная вселенная могла охватывать бесконечное количество его трехмерных вселенных. Эти маленькие зеленые человечки оказались побольше его самого. И он хотел поговорить с ними. Задать важные вопросы.
Вновь ощутив шелест сигнала, он прислушался к нему с чувством, скорее близким к благоговению. Этот шорох, мантра, гимн, пропетый вселенной. Он закрыл глаза.
Шаги возвращающихся коллег заставили его вздрогнуть. Первая мысль — они что-то забыли, но пришлось признать, что он потратил время на бесплодную медитацию, не давшую никаких результатов; он так и не нашел ответа ни на один из волновавших его великих вопросов. Он посмотрел на монитор, оказавшийся порталом в другую вселенную, в мир существ, куда более близких, чем он, к бесконечности. Со временем они укажут путь к этим ответам.
Колин поднялся от пульта навстречу коллегам. Завтрак явно оказал на них бодрящее воздействие: они казались свежими и сочащимися энергией.
— Вот, вернулись, и осталось еще несколько минут, — проговорил Бинг, подавая ему большой стакан с кофе. Колин принял напиток с благодарностью.
— Ничего нового не произошло? — спросил Невил.
— Нет.
— Осталось три сотни секунд… всего три сотни секунд отделяют нас от великого события, — сказала Катя. — Волнующего события, великого события. Мы войдем в историю!
Все четверо молча взирали на монитор до тех пор, пока на экране через три минуты не появилась строчка:
задержка вуф 1/0
— Что такое? — проговорил Бинг. — Какого черта это обозначает?
— Не к добру, — ойкнула Катя.
В лаборатории вдруг установилась могильная тишина. Колин не сразу понял, что умолкло гудение, шум сигнала. Ни звука!
— Не понимаю, — пробормотал явно приунывший Бинг.
— Задержка в единицу, деленную на ноль, — проговорил Невил едва слышно. — Бесконечность. Не могу поверить… не могу поверить в то, что они не хотят разговаривать с нами.
— На мой взгляд, это означает, что наш трехмерный мир не интересен им и ничему не может их научить. — Катя подняла палец, а потом указала на монитор. — И все-таки, — добавила она с улыбкой, — теперь мы знаем, что они существуют. Мы не одни. И если беседа с нами не интересна им, значит, наверху хватает подобных нам.
— Ничего удивительного в этом нет, — негромко, едва ли не под нос себе пробормотал Невил. — Что интересного могли бы мы узнать от двумерных существ? Мы показались бы им богами.
— И что же мы теперь будем делать? — спросил Бинг.
— Продолжим работу, — вздохнул Невил. — Будем искать, пока есть финансирование.
— Боги… — прошептал Колин.
Бинг повернулся к нему с тревогой:
— Колин, что с тобой?
— Ничего, — выдавил Колин. — Полный ноль. Ничего.
Опасаясь, что мимика выдаст его, он отвернулся.
— Мне надо пройтись.
* * *
Шагая на восток по предрассветной улице, Колин терпел январский ветер как наказание. Безукоризненно чистый снежок покрывал примолкшую улицу. Тихий этот снежок был памятен ему с детства. Ребенком он молился об исцелении матери, однако молитвы его остались без ответа… как не ответил ему и этот умолкший шорох сигнала.
Снежинка холодной слезой коснулась уголка его глаз. Оба глаза его наполнились влагой. Снежные хлопья заставили его заплакать — об утерянной путеводной звезде, о покойной матери… о Боге.
Небо постепенно становилось светлее. Наконец из-за горизонта выглянул краешек солнечного диска, и ослепительный свет окатил Колина. Солнечный свет проливался на узкую улицу, ложился на белый снег под ногами, прикасался к стенам домов, отражался от окон. Ошеломленный этим выбеленным, искрящимся бриллиантами ландшафтом, он застыл в безмолвном благоговении.
Он читал об этом: Манхэттенхендж… Манхэттенское солнцестояние — день, когда восход солнца совпадает с направлением узких ущелий улиц. А когда солнце поднялось повыше, взыграл и его дух. Ум его воспрял из трясины тревог и воспоминаний, и Колин вдруг перестал жалеть себя. Невил прав: поиски продолжаются.
Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ
© Carl Frederick. The Exoanthropic Principle. 2008. Печатается с разрешения автора. Рассказ впервые опубликован в журнале «Analog» в 2008 году.
Павел Амнуэль
Что-нибудь светлое…
Сара расплатилась за кофе, перекинула через плечо сумку и направилась к двери. Когда она проходила мимо столика, за которым читал книгу молодой человек, тот неожиданно поднялся и произнес сдавленным голосом:
— Извините, мисс. На два слова, вы не против? Вечером, вспоминая разговор, Сара не могла объяснить себе, почему остановилась, посмотрела молодому человеку в глаза и села на предложенный стул.
— Хотите кофе?
Сара покачала головой. «В чем, собственно, дело?» — хотела спросить она, но так и не раскрыла рта, разглядывая своего визави. Небольшая лысина, едва заметная щетина над верхней губой, будто он лишь пару дней назад решил отращивать усы. Костюм классического покроя, но дешевый — такие можно приобрести в С amp;А на распродаже.
— Простите, — сказал молодой человек. — Мое имя Алкин. То есть фамилия. А имя — Алекс. Если полностью, Александр. Я здесь постдокторант. Космология. Простите.
Он смутился и замолчал, мучительно, как показалось Саре, соображая, правильно ли построил фразу. Иностранец. Судя по акценту, из России. В Кембридже много иностранцев.
— Вы хотите что-то сказать? — спросила она, приходя Алкину на помощь.
— Простите, — в третий раз проговорил Алкин. — Вы только что были в архиве и хотели получить сведения о Теодоре Хэмлине, работавшем в обсерватории Кембриджского университета в середине тридцатых годов прошлого века. Я случайно услышал ваш разговор с Синди…
— Да, — сказала Сара. — Вы знаете что-нибудь о Хэмлине?
— Почему он вас интересует? — вопрос показался Саре невежливым, и она промолчала. — То есть я хотел сказать, — исправил свою оплошность Алкин, — это было так давно, семьдесят лет назад. Я думал, о Хэмлине все забыли, его работы никто не спрашивал в библиотеке с тридцать девятого года, представляете? И вдруг — вы…
— Вы знаете о Хэмлине? — повторила Сара. — Мне сказали: в архиве есть три его статьи середины тридцатых. Две — в журнале «Записки Научного общества Кембриджского университета», одна — в рукописи. И все.
— Статьи вас не заинтересовали? А что же тогда? — взгляд Алкина стал удивленным. — Я думал… Простите, мисс…
— Сара. Сара Бокштейн.
— Простите мою назойливость, Сара. Я сам обнаружил работы Хэмлина совсем недавно, они показались мне очень любопытными. Для того времени, конечно. Он работал здесь три года — с тридцать четвертого по тридцать шестой. И исчез. В дирекции говорят: то ли умер, то ли уехал. Вдруг появляетесь вы и тоже интересуетесь Хэмлином.
— Он был хорошим ученым? — спросила Сара. Она не думала об этом прежде. Читала, конечно, что Хэмлин работал в Кембридже, она и приехала сюда, потратив полдня, чтобы выяснить какие-нибудь детали, но интересовала ее не наука, которой Хэмлин, похоже, занимался с немалым успехом, а человеческие его качества, его биография.
— Очень хорошим! — с жаром воскликнул Алкин. — Из тех, о ком говорят: непризнанный гений.
— Пожалуй, — сказала Сара, — я бы выпила кофе. Черного. Без сахара. Большую чашку.
* * *
Бакден — городок, каких в Англии тысячи, ничего особенного. То есть ничего особенного, когда живешь там, ходишь каждый день на работу в мэрию и привыкаешь видеть красную крепостную стену и одинокий донжон, на крыше которого развевается желто-зеленый флаг, некогда бывший фамильным знаменем местного феодала, сэра Генриха Талбота. Для туристов Бакден — сохранившийся до XXI века осколок старой Англии. Сара приехала сюда два года назад, когда мэру понадобился специалист по компьютерам — в одном лице системщик и веб-дизайнер, и в железе чтобы понимал, в общем, универсал, потому что платить группе работников денег у мэрии не было. Сара в это время искала работу, желательно подальше от родного Портсмута, шумного и безалаберного.
В Бакдене она сняла комнату у тетушки Мэри, быстро обустроила быт, неожиданно осознав, что умеет легко приспосабливаться к обстоятельствам, на работу ходила пешком по зеленым и приветливым улицам. Год спустя купила подержанный «форд-транзит», чтобы в выходные ездить по окрестностям — в Грэфхем, к примеру, до которого было три мили и где находился известный во всем Кембриджшире яхт-клуб на изумительно красивом озере Грэфхем Ватер. Часто бывала Сара и в Кембридже, ближайшем относительно большом городе, где можно было гулять часами, заходить внутрь университетских кампусов, наблюдая за бурной студенческой жизнью и сравнивая с ее пребыванием в колледже, казавшемся сейчас пределом скуки.
Работа в мэрии оказалась не очень интересной, но, как однажды выразился Тайлер, затягивающей. Тайлер Бакли, главный констебль округа, уверенный в себе тридцатилетний холостяк, вошел в ее жизнь едва ли не с первого дня, но никогда не навязывал себя, хотя и ясно сразу дал понять, что она ему нравится. Он хотел более близких отношений, Сара прекрасно это понимала, но не то чтобы не торопилась, скорее, не ощущала в себе желания сблизиться. Наверное, это называлось отсутствием родственности душ или как-то иначе.
Все так и шло, пока Тайлер не сделал ей неожиданное предложение — нет, не выйти замуж, хотя когда он сказал «хочу тебе предложить», Сара вздрогнула и мысленно отодвинулась от Тайлера подальше.
— У нас в архиве полиции, — продолжал Бакли, — скопилась куча всяких дел. Я как-то сунулся, нужно было найти документ за семьдесят третий год, так два часа потратил, пока отыскал нужную бумагу. Надо бы архив оцифровать, фотографии отсканировать. Займешься? Опять же добавка к зарплате. Деньги небольшие…
Она взялась. Почему бы нет? Когда заканчивался рабочий день в мэрии, переходила улицу и еще пару часов трудилась на Тайлера, который тоже по вечерам предпочитал засиживаться на работе, делая вид, будто дожидается донесений от кого-нибудь из пяти констеблей, патрулировавших улицы обычно тихого Бакдена.
В тот вечер, две недели назад, Тайлер, как Сара уже привыкла, поинтересовался: «Устала? Поужинаем у Робертсонов?»
— Что это? — спросила она, протягивая пожелтевший лист протокола. — Шутка? Или на самом деле?
Бакли прочитал написанный не очень разборчиво текст и воздел очи горе:
— Ты еще не слышала эту историю? Местная легенда. Я и не знал, что бумага сохранилась в архиве. Дело тогда забрал Скотланд-Ярд, все документы подчистую, я думал, они вообще ничего не оставили.
Он еще раз пробежал взглядом по строчкам и сказал:
— Пойдем, Сара, я тебе за ужином расскажу эту историю, насколько сам ее знаю. Все-таки прошло семьдесят лет, только слухи и остались…
* * *
Шел 1936 год. Главным констеблем в Бакдене был Оуэн Диккенс, добросовестный, судя по всему, полицейский, молодой и, похоже, достаточно амбициозный. Неженатый, кстати. На почте, что и сейчас расположена на перекрестке Глеб-лейн и Мейнор-гарденз, работала некая Дженнифер Поллард, девятнадцатилетняя девица, раздававшая авансы многим молодым людям в деревне. Ухаживал за Дженнифер и кэп Манс Коффер. Почему кэп — никто сейчас не скажет, похоже, он действительно служил когда-то во флоте, вышел в отставку и купил домик в Бакдене. Как-то утром молочник, оставляя бутылку на крыльце, обнаружил и вчерашнюю. Молочник принялся стучать в дверь, а потом колотить изо всех сил. Никто не ответил, и молочник сообщил о своих подозрениях в полицию. Диккенс прибыл на место с двумя констеблями, стучал, заглядывал в окна… Кончилось тем, что дверь взломали и обнаружили кэпа в спальне. Он лежал на полу за кроватью, и в груди у него была рана, чуть ниже левого соска. Врач сказал впоследствии, что кэп умер от потери крови, и если бы его вовремя обнаружили, то остался бы жив, поскольку рана, несмотря на угрожающее расположение, была не особенно опасной, ибо не задевала жизненно важных органов.
Убийство — событие для Бакдена экстраординарное. Диккенс не имел права лично расследовать столь тяжкие преступления и связался с полицией графства. Через час из Кембриджа прибыла группа расследования. Дело с самого начала выглядело загадочным: классическая задача запертой комнаты. Входная дверь дома оказалась не просто заперта изнутри, но еще и засов задвинут. Черного хода не было. Окна тоже закрыты и заперты на щеколды, достаточно тугие, чтобы их было невозможно опустить в пазы, если, например, убийца вылез бы в окно и затем с силой его захлопнул. Никаких следов взлома. Никаких отпечатков пальцев, кроме пальцев самого кэпа и миссис Холден, приходившей дважды в неделю готовить Кофферу горячую еду и убирать в комнатах. Орудия убийства тоже не нашли — вот что самое удивительное.
На дознании коронер вынужден был довольствоваться вердиктом: «Убийство, совершенное неизвестным или неизвестными», и полиция продолжила расследование без особой надежды на успех.
Через пару дней после того, как был найден труп Коффера, мальчишки, гонявшие мяч, увидели лежавшего на пороге своего дома Мэта Гаррисона, молодого солиситора из адвокатской конторы «Берримор и сын». Он был жив, но если бы на него не обратили внимания, несомненно, умер бы от потери крови, как бедняга кэп. В его груди оказалась точно такая же рана — на том же месте, той же глубины и, скорее всего, нанесенная тем же оружием. Гаррисона отвезли в университетскую больницу в Кембридже, где он вскоре пришел в себя, но не смог пролить свет на странное преступление, поскольку ничего и никого не видел: вышел из дома, чтобы сесть на велосипед и поехать в офис, и вдруг потерял сознание.
Вердикт коронера оказался таким же, как в деле Коффера, только вместо «убийства» было «тяжкое телесное повреждение».
Люди в деревне роптали, говорили только об этих двух происшествиях, так что, когда случилось третье, никто не удивился. Рана у Джека Петерсона оказалась точно такой же, как в двух предыдущих случаях, — удар острым ножом чуть ниже левого соска, важные для жизни органы не задеты, крови много, но и Петерсону удалось выжить, поскольку помощь явилась удивительно вовремя — к юноше пришел кто-то из его знакомых… Нож не обнаружили, никаких отпечатков пальцев преступника парень не видел. Занимался своим делом и неожиданно потерял сознание.
Стали говорить, что в Бакдене зверствует психопат, как сейчас сказали бы — серийный убийца. Люди косились друг на друга, перестали выходить по ночам, хотя на Мэта и Джека напали средь бела дня. Детективы из Кембриджа ничего не добились, и Диккенс обратился в Новый Скотланд-Ярд, откуда прибыла группа по главе с суперинтендантом Алисоном. И надо же было так случиться, что именно в тот час, когда Диккенс водил Алисона и его людей по местам преступлений, было совершено еще одно — чуть ли не у них на глазах. Детективы входили в дом кэпа, когда подъехал на велосипеде посыльный из участка и сообщил, что на поляне рядом с крепостью нашли истекавшего кровью молодого кровельщика Сэма Коллинза. Все то же самое: рана ниже левого соска, острый нож, который не нашли, жертва никого не видела, внезапно потеряла сознание…
Как под копирку. Один убитый и трое раненых — такого не случалось, кажется, со времен Войны роз.
Диккенс пытался сообразить, что между этими преступлениями общего, кроме, конечно, почерка и отсутствия улик? Мотив? Даже у психопата должна быть идея — пусть иррациональная. И вот что Диккенс подумал: все четверо в разное время (а бывало — и одновременно) ухаживали за Дженни Поллард, к которой и сам главный констебль дышал неровно и надеялся когда-нибудь укротить своенравную девицу.
Кто-то из получивших у Дженнифер отставку решил отомстить соперникам таким странным способом? Это значительно сужало круг подозреваемых: чтобы осуществить нападения и не оставить следов (да еще и задать неразрешимую задачу запертой комнаты), нужно обладать недюжинным умом, какового у большинства ухажеров не было по определению.
Кроме одного. В доме у миссис Рэдшоу на Силвер-стрит снимал комнату Теодор Хэмлин, ученый молодой человек, работавший в обсерватории Кембриджского университета. Почти каждый день он ездил на работу за двадцать миль. Ничем себя в деревне Хэмлин не проявил, его бы и вовсе не замечали, если бы он однажды не явился на почту отправлять бандероль и не положил глаз на Дженнифер. В тот же день Хэмлин пригласил девушку в кино, и она согласилась: мисс Поллард никому не отказывала в первом шаге, присматривалась, делала выводы. Второй и тем более третий шаг сделать мало кому удавалось, но это уже другая история. Хэмлин дежурил у почты, когда был свободен от дел в обсерватории, и просиживал часы на скамейке напротив дома, где жила с родителями Дженнифер.
Значит, Хэмлин? Только он мог придумать сложный и не разгаданный трюк с запертой комнатой. Придумать-то мог, но осуществить? Воображение у Диккенса отказывало, да и суперинтендант из Скотланд-Ярда тоже, по-видимому, не понял, как преступник проник в запертый дом.
За давностью лет трудно что-то утверждать наверняка, но, должно быть (во всяком случае, так действовал бы сам Бакли), полиция установила негласное наблюдение за перемещениями Хэмлина. Это, однако, не помешало произойти событию, о котором в деревне предпочитали не вспоминать — тем более что и вспоминать было практически нечего: в тот же день, когда погиб Хэмлин и случились связанные с его смертью загадочные события, тело увезли в Лондон, все документы суперинтендант у Диккенса изъял якобы для экспертизы, и на этом «дело Хэмлина» для полиции Бакдена закончилось. Никакой новой информации Диккенсу выведать у своих лондонских коллег не удалось, а слухи, ходившие по деревне, в конце концов затихли. Во время войны многие из Бакдена уехали, некоторые погибли на фронте, сменились поколения. Сейчас, семьдесят лет спустя, Бакли так и не смог рассказать Саре ничего такого, что удовлетворило бы ее любопытство и (или) рассеяло мистическую атмосферу, окружавшую события странного дня в октябре 1936 года.
В тот день Диккенс отправил сержанта домой к Хэмлину с приглашением явиться в полицию для дачи свидетельских показаний. Мол, поговорим сначала отстраненно, а потом посмотрим. Была пятница — по пятницам Хэмлин обычно в Кембридж не ездил.
Сержант явился, и миссис Рэдшоу сказала, что, мол, жилец у себя, можете пройти, он обычно не запирается. Точно: комната оказалась не только не запертой, но дверь даже была немного приоткрыта. Сержант постучал и, не услышав ответа, вошел. До этого момента в мифах, связанных с гибелью Хэмлина, нет никаких расхождений. Дальше начинается то, что Бакли назвал местными фантазиями, Диккенс в свое время отнес к мистике, а Сара решила попытаться объяснить реальными фактами.
Сержант нашел Хэмлина сидевшим за столом. Голова была откинута, мертвый взгляд уставлен в потолок. Отчего умер молодой ученый, было непонятно — следов насилия сержант не обнаружил. Сердечный приступ? Яд?… Телефона в доме миссис Рэдшоу не было, и сержант помчался в участок, благо это было недалеко, минут через десять он докладывал главному констеблю Диккенсу и суперинтенданту Алисону о том, что видел недавно собственными глазами.
На место трагедии отправились все: суперинтендант, главный констебль, сержант и двое детективов из Лондона.
«Где были твои глаза?» — наверное, так обратился к незадачливому сержанту его непосредственный начальник, увидев в груди Хэмлина рану, которая и оказалась, скорее всего, причиной смерти: кто-то ударил беднягу ножом, попав, по-видимому, точно в сердце, поскольку, как бывает в подобных случаях, крови вытекло совсем немного, на светлой рубашке был заметен небольшой разрез, окруженный багровым пятнышком размером с монету в полшиллинга.
«Не было этого!» — скорее всего, воскликнул сержант, уверенный в том, что внимательно осмотрел тело, прежде чем бежать и докладывать.
Никто ему, похоже, не поверил.
Орудия убийства, как и в других случаях, на месте не нашли. Никаких отпечатков пальцев, кроме пальцев самого Хэмлина и хозяйки, миссис Рэдшоу. В комнате были открыты оба окна, дверь, как уже упоминалось, тоже не заперта, так что войти и уйти мог кто угодно. Правда, миссис Рэдшоу уверяла, что все утро просидела в гостиной, откуда по коридору только и можно было пройти к Хэмлину. Никто не приходил, не выходил, — пусть Диккенс и господин из Лондона не городят чепухи, — бедняга Хэмлин все время был один, и в окно тоже никто не влезал: посмотрите на землю, она же мокрая после ночного дождя, вы видите хотя бы один след? Нет? Так о чем речь?
Суперинтендант позвонил в Лондон, чтобы прислали экспертов и патологоанатома. Приехавший из столицы первым утренним поездом судебный медик возмущенно объявил, что не понимает, за каким дьяволом его ввели в заблуждение, поскольку Хэмлин умер не от ножевого ранения, а от удушения, и каждый человек, имеющий глаза, может видеть…
Все увидели, и можно представить, о чем подумали. Действительно, в груди Хэмлина не было раны, рубашка не была проколота ударом острого предмета, отсутствовал и кровавый кружочек размером с монету в полшиллинга. Зато на шее убиенного ясно были видны следы сдавливания (веревкой, скорее всего), а выпученные глаза смотрели вовсе не с презрительным спокойствием, как вчера, когда тело осматривали пять человек, в компетентности которых не могло возникнуть сомнений.
Суперинтендант позвонил в Скотланд-Ярд, получил указания, о содержании которых не поставил в известность своего бакденского коллегу, и в тот же вечер в прибывшем из Лондона полицейском фургоне тело Хэмлина было увезено, а вместе с ним Бакден покинула группа по расследованию в лице суперинтенданта и двух его помощников.
Вот, собственно, и все. Бумаги Алисон увез с собой, и больше о событиях в Бакдене ни главный констебль, ни его сотрудники, ни прочие жители деревни не имели никакой информации. История с двумя смертями и тремя ранениями быстро приобрела все черты мифа — к уже известной тайне гибели Хэмлина молва добавила еще одну: когда мертвеца довезли наконец до столичного морга, судебный медик Скотланд-Ярда констатировал, что смерть ученого произошла от утопления. Убийца, мол, сунул голову Хэмлина в воду и держал, пока тот не захлебнулся. Поэтому одежда его осталась сухой, а в легких была вода.
Легенда, в общем…
* * *
— Неужели ты не пытался выяснить, чем все это кончилось? — удивилась Сара.
— Послушай, — с легким раздражением ответил Бакли. — Во-первых, ты этот документ только что нашла, а я даже не подозревал о его существовании. Во-вторых, для меня эта история была местным фольклором, вроде легенды о том, как в семнадцатом веке славный рыцарь Киплинг осадил крепость Бакден, ту, что ты видишь за окном, и ему помог победить не кто иной, как дух короля Карла Первого, явившийся осажденным и напугавший их до полусмерти.
— Но ты мог хотя бы позвонить в Лондон и поинтересоваться…
— Чтобы надо мной посмеялись?
* * *
— И вы решили выяснить это сами! — воскликнул Алкин, с восторгом глядя на Сару, будто она на его глазах совершила подвиг, достойный если не Геракла, то Афины-воительницы.
— Выяснить… — с некоторым смущением отозвалась Сара, вспоминая свою поездку в Лондон и бессмысленное топтание в вестибюле не главного даже, а одного из второстепенных зданий Нового Скотланд-Ярда, куда обычно допускают посетителей, не удостоенных быть принятыми кем-нибудь из действительно компетентных сотрудников.
— Да, решила, — сказала она с вызовом. — Разве это не странная история? Пусть и легенда. Но ведь…
— …нет дыма без огня, — подхватил Алкин, не отрывая взгляда от взволнованного лица девушки. — Очень-очень странная история. Что вам удалось узнать в Лондоне?
— Сначала я запросила документы по делам, переданным в Ярд из Бакдена в октябре тридцать шестого. Получила отказ. Решила: отказали потому, что запрос я подала через Интернет — у них тоже, скорее всего, не весь архив оцифрован. Поехала в Лондон, там у меня подруга… Явилась в Ярд и целый день провела в приемной, мне никогда нигде не приходилось ждать так долго и бессмысленно. «Хотите кофе?», «Погуляйте часок, а потом…» Наконец, рабочий день уже кончался, меня провели к довольно высокому чину — не знаю какого звания, он был в штатском. Наверное, важная архивная крыса. Он мне очень вежливо объяснил, что материалы семидесятилетней давности оцифровке не подлежат и, для того чтобы хотя бы ответить на вопрос, существуют ли документы или уничтожены двадцать лет назад, когда истек полувековой срок хранения, нужно подать прошение не от частного лица, а от полицейской инстанции, которой по каким-то (указать каким) причинам необходимо иметь информацию… Господи, такой бюрократии я не видела никогда в жизни!
— Знакомо, — вздохнул Алкин. — Мне почему-то кажется, что мы с вами не случайно встретились, тут явная синхронистичность. Я что-то не то сказал? — спросил он смущенно, заметив легкую тень недоумения на лице Сары. — Извините, мне все время кажется, что мой английский никуда не годится.
— У вас отличный английский, — быстро сказала Сара, подумав: «Для иностранца». — Но вы не сможете мне помочь, верно?
— Да? — сказал Алкин со странной интонацией, то ли ироничной, то ли загадочной. — Почему, собственно?
— Как?… — растерялась Сара. — Вы же не детектив. Ученый. Астроном?
— Космолог, — поправил Алкин. — Это не совсем одно и то же.
— Вы из Москвы? — не удержалась Сара от вопроса.
— Из Московского университета, да, — Алкин, похоже, не понял, о чем она хотела спросить, и Сара объяснила:
— Родились в Москве?
— Нет, я из Вичуги, это небольшой город, восемь часов от Москвы на поезде. Простите, — прервал он себя, — у вас есть время? Я не… То есть я вовсе не посягаю… Посягаю? Я правильно выбрал слово?
— Смотря что вы имеете в виду, — улыбнулась Сара.
— Я имею в виду, что вы рассказали о Хэмлине, и теперь я знаю, почему после тридцать шестого года не вышло ни одной его работы. А вы еще не знаете, какой это был ученый и почему я заговорил о синхронистичности.
— Я ничего не понимаю в астрономии…
— Неважно. Если вас интересует, что произошло в Бакдене семьдесят лет назад, то нужно знать все факты, так? Значит, и то, чем Хэмлин занимался в своей профессии.
— Он был космологом, как вы?
— Как я? — повторил Алкин. — Нет, куда мне!
* * *
Я был на третьем курсе, когда в Москву приехал с лекциями Хокинг. Здесь, в Кембридже, каждый студент может прийти к нему на обед и будет принят, расскажет профессору о своих исследованиях и услышит совет или критику. Вы наверняка видели, как Хокинг выезжает во двор кампуса в своей знаменитой коляске, его окружает толпа, и каждый задает вопрос… Нет? Ни разу не были в университете до нынешнего утра? Ну, это… Впрочем, я знаю коренных москвичей, которые ни разу в жизни не побывали в Большом театре…
Хокинг всех обаял своим мужеством, умом, блестящим остроумием, а меня словами о том, что космос — это прежде всего не звезды, не галактики, это элементарные частицы, кванты, поля, и чтобы понять Вселенную, нужно не квазары изучать (или не только квазары), а самую суть материи.
Я так и поступил. И знаете, Сара, у меня появилась мечта — поработать в Кембридже. Дышать этим воздухом, ходить по этим зеленым улицам, глядеть в воду Кема, работать в библиотеке, где читал и писал свои книги сам Ньютон. И еще Дарвин, Резерфорд, Максвелл, лорд Кавендиш… Я окончил университет, написал и защитил диссертацию. А потом — три года назад — послал свое резюме без надежды, что решение окажется положительным. Так и произошло: мне отказали. Причина придала мне смелости, как ни странно: отказали потому, что в Кембридже в тот год не нашлось специалиста, который мог бы взять меня к себе. Единственный космолог, профессор Давидсон, находился в Штатах и должен был вернуться через год. Тогда, мол, имеет смысл заново обратиться… Я обратился в прошлом году и получил приглашение. Все, как видите, банально и неинтересно. За время студенчества и аспирантуры я подрабатывал и скопил кое-какие деньги, ерунду, конечно, но и она мне помогала в первые месяцы, пока я не начал получать стипендию, а еще мне выделили деньги из фонда Кавли на съем комнаты.
На работы Хэмлина я наткнулся случайно — мне нужна была статья американского астрофизика Фрица Цвикки, опубликованная в тридцать четвертом году в малоизвестном журнале. В электронном каталоге библиотеки я этот журнал нашел, но одновременно получил названия статей, авторы которых ссылались на работу Цвикки. Всего три за все годы, причем две принадлежали какому-то Хэмлину, работавшему здесь, в Кембридже. Третьим на статью Цвикки сослался Джеффри Бербидж много лет спустя. И все. Статья замечательная. По сути, Цвикки предсказал то, что мы сейчас называем темной материей. Описал проявления абсолютно точно и даже название придумал — скрытая масса. Если бы он опубликовал статью в «Astrophysical Journal», эффект наверняка получился бы иным.
Мне стало любопытно, что это за Хэмлин такой. Он на работу Цвикки сослался еще в тридцать шестом, значит, она показалась ему интересной, привлекла внимание. В каталоге были ссылки, но самих статей в электронном виде я не обнаружил и обратился к библиографу. Вы не поверите, Сара, но я оказался первым, кто затребовал этот том «Записок Научного общества Кембриджского университета» после тысяча девятьсот тридцать девятого года! Почти три четверти века журнал простоял на полке никому не интересный и никем не востребованный.
Когда я прочитал первую статью Хэмлина, у меня дух захватило… Вы знаете, что такое фермионы? Это элементарные частицы, которые вращаются особым образом. Квантовый мир — там всё порциями, как в ресторане. Заряды — порциями. Пространство — порциями, как ни странно это выглядит. Время, представляете — тоже порциями, квантами. И вращение элементарной частицы квантуется, не может она вращаться так, как ей хочется. Только определенным образом. Это называется спином. Спин — вращение, да. И спин бывает не всякий. У фотона, световой частицы, спин равен нулю. У нейтрино тоже. Есть спин, равный половинке. Есть — единичке. Полутора. Двум. Двум с половиной. Только по половинке, так это устроено. У электрона спин равен половинке целого, а у нейтрона — единице. Энрико Ферми в середине двадцатых годов описал, как должны взаимодействовать друг с другом частицы с полуцелым спином. С таким: половинка, полтора, два с половиной. А Эйнштейн тогда же рассчитал, как взаимодействуют частицы, чей спин целый — ноль, единица, двойка…
Оказалось, что эти частицы очень по-разному себя ведут. Частицы, описанные Ферми, их назвали фермионами, не могут быть одинаковыми, все они хоть чем-то непременно должны друг от друга отличаться. Если одинаковые энергии, то разные координаты. Или скорости. Представьте комнату, где много-много полочек. Каждая полочка — особое состояние частицы. Так вот, два фермиона ни при каких обстоятельствах не могут оказаться на одной полочке. Если полочка занята, фермион обязательно займет другую полочку, пусть соседнюю, рядом, но не ту же самую — там для него места нет.
Есть другой тип частиц, описанный Эйнштейном и индийским физиком Бозе, эти частицы назвали бозонами. Так вот, бозоны друг друга не чураются и могут занять одну и ту же полочку. На одной полочке — в одном квантовом состоянии — могут оказаться миллионы бозонов. Или триллион. Сколько угодно.
Это квантовая физика, а Хэмлин занимался космологией, далекими галактиками, Вселенной. Казалось бы, что ему бозоны? Как говорил Остап Бендер, «к Госстраху, который я на данный момент представляю, это никакого отношения не имеет». Бендер — это… Как вам сказать… Для русской литературы он примерно, как граф Калиостро для… Нет, Калиостро — немного не то, извините. По-моему, нигде, кроме русской литературы, нет такого персонажа, как Бендер.
Да. Казалось бы, где фермионы с бозонами, а где галактики и Вселенная? Представьте, Сара, как я удивился, когда в статье Хэмлина прочитал такие слова: «Поскольку каждая частица описывается своей волновой функцией, то и ансамбли частиц, в том числе Вселенная, тоже могут быть описаны волновыми функциями. Следовательно, Вселенная представляет собой либо фермион, либо бозон». Дальше Хэмлин очень изящно выводит и решает уравнения, а потом делает заключение: «Вселенная может быть описана волновой функцией Шрёдингера, как частица, подчиняющаяся статистике Ферми-Дирака».