Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 





СВЕРХНОВАЯ



американская фантастика



№ 9

КОЛОНКА РЕДАКТОРА







ЖЕНСКАЯ ДУША

В некоторых языках, в частности, в английском, как и в русском, есть способ умолчания, когда в смысловую игру включается подразумеваемая, всем известная вторая половина пословицы, поговорки, стойкого сравнения, фразеологического оборота или летучего злободневного выражения, которое у всех на устах. Намек всегда обогащается за счет жизненного опыта того, кто его воспринимает, поэтому такая манера говорить — это беседа двух посвященных, непонятная тем, кто не знает «шифра» второй половинки, но притягательная возможностью перескакивать через известное, переходя на некий иной уровень. В качестве наиболее распространенных примеров подобной манеры общения назову рифмованный «диалект» (который на самом деле не диалект, а именно специфическая форма контакта) лондонских кокни, сказовую манеру небывальщин разных стран. Недаром они так сложны бывают для перевода, ибо требуют не однократного пересечения границы между двумя языками, а бесконечных поисков приблизительных, большей частью, образных соответствий, социокультурных параллелей и схождений. Вторая половинка словосочетания «женская душа» по-русски существует в виде стереотипа «не больно хороша»…

Вопросы психологии полов порождают бесконечные «альтернативные миры», где неверно найденное соответствие может стать причиной разрушительных конфликтов, а истинное открытие — породить невиданное восхождение к вершинам духа. Способна ли туда вознестись женская душа? Или так и будут вечно тянуть ее в геенну огненную присущие «Евиной внуке» прегрешения? Видимо, если все многообразие женской сферы жизни сводить к греху — то не видать вознесения даже самой доблестной, долготерпеливой и самоотверженной из жен, подобно героине рассказа В. Ф. Одоевского, добытого из-под спуда времени исследовательницей русской фантастики И. В. Семибратовой. Ибо самая критичная, как бы мы теперь сказали, самооценка сведется насмарку новым подозрением, стремлением найти гордыню даже в смирении. Исход рассказа не столь очевиден, как может показаться — это отнюдь не констатация исконной греховности, неполноценности «Евиного рода», но проникнутный затаенной болью сожаления диалог о пропадающих втуне возможностях развития человеческого существа в женском обличии.

Наш XX век круто взялся за анализ и синтез человеческого облика — пытаясь найти ту неуловимую грань, что определяет принадлежность к женской или мужской половине, осуществляет операции по трансвестизму, ведет опыты по искусственному оплодотворению. Совершенно непропорционально генетическому проценту людей с преимущественной фиксацией интересов на лицах своего пола множится количество психологических, социальных, медицинских, филологических исследований. На уровне обыденного сознания идет активное «анекдототворчество» о гомосексуализме и лесбиянстве, будто каждый второй сосед примеряет на себя подобную роль. Если взглянуть на все это с точки зрения любителя и исследователя фантастики, нельзя не заметить тут желание хотя бы примерить на себя чужую шкуру, если не влезть в нее и не глянуть на мир изнутри чужой оболочки. А тут уже массу интересного можно увидеть и — особо восприимчивым — почувствовать. Почти все авторы нынешнего номера пытаются ощутить и проявить для читателя неуловимые движения женской души. Знаменитая среди почитателей «киберпанка» Пэт Кэдиган мобилизует свои недюжинные языковые ресурсы, чтобы передать силу и боль телепатической связи девочки-героини рассказа «Двое» и шулера Майкла — редкая способность к раскрытию сознания для телепатического общения притягательна настолько, что Сара Джейн до последней минуты держится за своего недостойного во всех отношениях партнера. Однако все же не хочет до безраздельности слиться с этим духовным вампиром.

Женская самоотверженность присуща Тетчи, в коей текла кровь земной женщины и троллеподобного, но справедливого троу из романтической фэнтези Чарлза де Линта, уже знакомого нашим читателям (№ 1 и № 3 за 1994 год). А вот Джулия Эклар рисует героиню, которая не может найти в себе силы пойти наперекор собственным мечтаниям в жестко нарисованном мире «Завещанных жизней». Героиня рассказа Элис Шелдон, неприметная библиотекарша, служащая спецхрана миссис Парсонс совершает вообще из ряда вон выходящий поступок — покидает родную планету с первыми попавшимися пришельцами. Можно, конечно, иронизировать сколько угодно, но включенный в далеком теперь уже 1974 году почти единогласно в номинацию на премию «Небьюла» рассказ Джеймза Типтри-младшего, лауреата и «Хьюго» и «Небьюла» 1973 года, вызвал настоящую сенсацию в мире фантастики, послужив фокусом оживленных споров относительно того, чего же в женщинах не видят мужчины (буквально название переводится как «Женщины, которых не видят мужчины»), и относительно причин выбора писательницей и психологом-женщиной мужского псевдонима. Шелдон довольно долго удавалось скрывать свое истинное лицо, настолько долго, что некоторые критики-мужчины стали приводить ее творчество в качестве примера исключительно тонкого проникновения писателя-мужчины в духовный мир своих героинь. Думаю, эксперт в области психологической игры, чей муж долгие годы занимал ответственный пост в ЦРУ, Шелдон сознательно пошла на провокацию, чтобы углубить, придать вид более общего случая женскому аспекту в творчестве в целом, и в научной фантастике в частности. Мы впервые предлагаем читателю перевод этого легендарного рассказа, двадцать лет спустя…

Открывает раздел прозы повесть молодой писательницы Делии Шерман «Мисс Карстэрс и Амфибий», придающая номеру в целом морской аромат. Но ведь вода издревле считалась женским элементом.

На Пасху 1992 года я была свидетелем поразительного заплыва, призванного продемонстрировать потенциал акватреннинга И. Б. Чарковского: Вася Разенков, которому тогда был один год восемь месяцев, за 15 часов проплыл в бассейне 33 километра. Причем его результат — показатель не уникальных способностей чудо-ребенка, а скорее доказательство силы желания его родителей изменить жизнь наших детей к лучшему. Ведь мы еще только начинаем постигать все возможности аквакультуры, с некоторыми из них познакомит вас статья о водных родах в рубрике «Теперь вы знаете». Там же новейшая подборка о «репродуктивных технологиях», психологические и юридические сложности которых в полную силу разыгрываются на страницах произведений современных фантастов. Многое изменилось со времен «Прекрасного нового мира» Хаксли.

В библиографическом разделе представляем составленный Татьяной Добрусиной список призведений Эндрю Нортон в русских переводах — самой издаваемой у нас из американских писательниц-фантастов.

И, как заведено, пожелаем с наступлением весны счастья и удачи женщинам нашей планеты и сопредельных миров — читательницам и писательницам. Ведь если женщина счастлива, она может сделать любой мир фантастически прекрасным!


Лариса Михайлова






Делия Шерман



МИСС КАРСТЭРС

И АМФИБИЙ

© Delia Sherman. Miss Carstairs and the Merman.

F&SF, Januaiy. 1989.

Перевела Ольга Федина



Небывалый шторм обрушился на побережье Массачусетса в тот день, когда мисс Карстэрс впервые увидела Амфибия. Там, внизу, в тавернах портового городка, старики попивали горячий ром, прислушивались к завыванию и свисту ветра в трубах каминов и важно кивали головами. «Настоящий норд-ост, что оставляет вдовами жен рыбаков», — говорили они и теснились поближе к дымящемуся очагу. А шторм тем временем терзал город, ветер срывал кровли с крыш, волны разбивали о пирс привязанные там лодки.

От сильных порывов ветра стройный белый дом мисс Карстэрс, отделенный от моря дюнами, раскачивался и скрипел, словно большой корабль.

В этом доме на утесе, высоко над городом, мисс Карстэрс сидела у незанавешенного окна своего кабинета и созерцала отблески молний в морских волнах. Время от времени она поглядывала в длинную подзорную трубу, которую крепко держала своими широкими ладонями. Через трубу мисс Карстэрс видела, как ветер вздымал песок на побережье и бросал его с яростью на деревья в саду.

Словно в кинетоскопе, она наблюдала, как волны протащили мимо берега перевернувшуюся шлюпку, потом как чайка разбилась об утес; и вот, около полуночи, ее объектив поймал на берегу нечто длинное и темное, по форме напоминающее тюленя. Море выбросило это существо на камни, оно затрепыхалось в отступающих волнах, но тут же обмякло и осталось лежать неподвижно.

Генри Лайон Олди

МАСТЕР

Великий квадрат не имеет углов. Фрасимед Мелхский
Растянутые связки вибрировали под осторожными пальцами; и ему пришлось немало повозиться, прежде чем человек, раскинутый навзничь на грубой деревянной скамье, застонал и открыл глаза.

Увидя склоненное над ним хмурое бородатое лицо, человек судорожно дернулся и зажмурился.

— Не бойся, — сказал Он. — День закончился. Уже вечер. Не бойся — и лежи тихо.

Он никогда не произносил таких длинных фраз, и эта далась ему с трудом.

— Палач… — пробормотал человек.

— Палач, — согласился Он. — Но — мастер.

— Мастер, — человек потрогал распухшим языком слово, совершенно неуместное здесь — в закопченных стенах низкого маленького зала с массивной дверью и без каких бы то ни было окон.

— Завтра будет бич, — предупредил Он. — Виси спокойно, не напрягайся. И кричи. Будет легче.

— Ты убьешь меня, — в голосе человека стыло равнодушие.

— Нет, — сказал Он. — Во всяком случае, не завтра.

И подумал: «Я становлюсь болтливым. Старею…»

Человек подвигал вправленным плечом — сперва осторожно, потом все увереннее.

— Мастер, — прошептал человек, провожая взглядом сутулую фигуру, исчезающую в дверном проеме.

Завтра был бич.



Коренастый угрюмый юноша стоял на коленях перед металлическим баком с песком, и, растопырив пальцы, методически погружал руки внутрь бака. Песок был сырой, слежавшийся, в нем попадались камешки и ржавые обломки; и пальцы юноши покрылись порезами и кровоточили.

Он встал за спиной, раскачивавшейся в повторении усилия, и некоторое время следил за ровными, ритмичными движениями.

— Не напрягай плечо, — сказал Он. — И обходи камни.

— Обходи… — буркнул юноша, занося руки для очередного удара. Легко сказать… понатыкано, как в…

Он отстранил насупленного парня и легким размеренным толчком вошел в завибрировавший бак. Когда кисть его вынырнула из песка — мелкая галька была зажата между мизинцем и ладонью.

— Легко, — подтвердил Он. — Сказать — легко. Теперь — меч.

Они пошли в дальний угол двора, где в дубовую колоду были всажены два меча — один огромный, в рост человека, с крестообразной рукоятью в треть длины, залитой свинцом для уравновешивания массивного тусклого клинка с широким желобом; второй — чуть уменьшенная копия первого.

Он выдернул меч из колоды и с неожиданным проворством вскинул его над головой. Оружие без привычного свиста рассекло воздух, и на вкопанном у забора столбе появилась свежая зарубка.

— На два дюйма выше, — сказал Он.

Юноша взмахнул мечом. Верхний чурбачок слетел со столба. Он смерил взглядом расстояние от смолистого среза до зарубки.

— Два с половиной. — Он посмотрел на расстроенного юношу. — Плечо не напрягай.

Не оборачиваясь, Он полоснул мечом поверх столба. Лишние полдюйма упали к ногам ученика. Тот завистливо покосился на меч мастера.

— Ну да, — протянул юноша, — таким-то мечом…

Не отвечая, Он подошел к столбу и наметил три новые зарубки.

— Это на сегодня. И — обедать. А меч… Выучишься — подарю.

Лицо юноши вспыхнуло, и он шагнул к столбу, чуть приседая на широко расставленных ногах.



Едкая, резко пахнущая мазь втиралась во вспухшие рубцы, и человек на скамье шипел змеей, закусив нижнюю губу.

— Терпи, — посоветовал Он. — К утру сойдет.

Человек с трудом выгнулся и попытался оглядеть свою спину. Это удалось ему лишь с третьего раза, и он обмяк, уставившись на полированную ручку аккуратно свернутого бича, лежащего у скамьи.

— Странно, — человек едва шевелил запекшимися губами. — Я думал, там все в крови…

— Зачем? — удивился Он.

— Действительно, зачем? — усмехнулся человек.

— Бичом можно убить, — наставительно заметил Он, упаковывая коробочку с мазью. — Можно открыть кровь. И развязать язык.

— Я бы развязал, — вздохнул человек. — Но, боюсь, судьба моя от этого не улучшится. Я же не виноват, что они так и не перестали ходить ко мне.

— Кто? — Он задержался в дверях.

— Люди. Я уж и за город переселился — идут и идут. И каждый со своим. Говорят — расскажут, и легче им становится. А старшины Верховному жалуются — народ дерзить стал, вопросы пошли непотребные, людишки, мол, к ересиарху текут, к самозванцу, Ложей не утвержденному. Это ко мне, значит… А какой я ересиарх?! Я — собеседник. Меня старик один так прозвал. Я мальчишкой жил у него.

— Собеседник? — Он загремел засовом. — Ну что ж, до завтра, собеседник.

— До завтра, мастер.



Четырехугольная шапочка судьи все время норовила сползти на лоб, щекоча кистью вспотевшие щеки, и судья в который раз отбрасывал кисть досадливым жестом.

— Признаешь ли ты, блудослов, соблазнение малых сих по наущению гордыни своей непомерной; признаешь ли запретное обучение черни складыванию слов в витражи, властные над Стихиями; и попытку обойти…

«Убьют они его, — неожиданно подумал мастер. — Как пить дать… Ишь, распелся! Воистину собеседник — люди при нем говорят и говорят, а он слушает. И на дыбе вон тоже… Убьют они его — кто их слушать будет… говорить мы все мастера…»

Он понимал, что не прав: не все мастера говорить, и из них тоже не все Мастера, а уж слушать — так совсем…

Он присел на корточки у очага и сунул клещи в огонь. Работать клещами он не любил — грязь, и крику много, а толку нет. Вонь одна. Покойный брал — и нежарко, и калить не надо, и чувствуешь — где правда, а где так судорога… Пальцами брал, и его научил, и он парня обучит, жаль, неродной, а кому это надо? Судье, что ли, красномордому? Писцу? Пытуемому?! Уж ему-то в последнюю очередь… Ничего, сегодня не кончится еще, поговорим вечером…

И возможность эта доставила мастеру странное удовольствие.



Дверь противно завизжала, и в зал бочком протиснулся длиннорукий коротыш с бегающими глазками и глубокой щелью между лохматыми бровями.

Судья замолчал и оглядел вошедшего.

— Так, — протянул судья, — приехал, значит… Смотри, заплечный, коллега твой, из Зеленой цитадели. По вызову к нам. С тобой работать будет. А то, говорят, стареешь ты…

Мастер выпрямился. Коротыш с интересом скосился на него, но здороваться не пошел. Сопел, озирался. Потом шагнул к висящему человеку. Мастер заступил ему дорогу. Ременной бич развернулся в духоте зала, и в последний момент мастер неуловимо выгнул запястье. Конец бича обвился вокруг калившихся клещей, и они пролетели над рядом разложенных инструментов — в лицо длиннорукому. Тот ловко перехватил их за край, где похолоднее — и, опустив клещи на стол, посмотрел на мастера. Мастер кивнул и подошел к гостю. Длиннорукий поморгал и неожиданно всей пятерней уцепил плечо мастера. Вызов был принят, и они застыли, белея вспухшими кистями и не смахивая редкие капли выступившего пота.

Судья пристально вглядывался в соперников, писец перестал скрипеть, и даже висящий на дыбе, казалось, приподнял всклокоченную голову.

Тиски разжались. Мастер отступил на шаг и протянул руку коротышу. Тот попытался ответить — и с ужасом воззрился на неподвижную плеть, повисшую вдоль туловища. Несколько секунд он безуспешно дергал лопатками, потом коротко поклонился и, ни на кого не глядя, вышел.

Когда дверь захлопнулась за ним, судья отмахнулся от назойливой кисточки, и недоумение сквозило в его бархатном голосе.

— Что здесь происходит?!

— Он не будет со мной работать, — спокойно сказал мастер. — Никогда.

Человек на дыбе захихикал.



— Отец меня к пню подводит, а пень-то повыше макушки, я тогда совсем кутенок был, — рассказывал мастер, сидя у скамьи и прикладывая пузырь со льдом к обожженному боку собеседника. — Подводит, значит, а в пне трещина. Фута три будет или поболе. До земли. И вставляет он в нее клин. Бери, говорит, в щепоть и тащи. Я вцепился, а он, зараза, не идет. Ладно, отец говорит, когда потянешь — позовешь. Неделю бился — позвал. Он поглядел — и глубже вбил. И ушел. Молча. А когда усы у меня пробиваться стали — я отца позвал и клин его до земли всадил. Сверху еле-еле оставил, только чтоб ухватиться. Рванул — и в кусты забросил. Заплакал отец, обнял меня, потом топор расчехлил и муравья на пень бросил. Руби, говорит, ему голову. Срубишь — позовешь. И ушел. Такой у меня отец был. Умирал — меч передал: старый меч, дедовский — сейчас не куют, топоры все больше… Ты, говорит, теперь мастер. Спокойно, мол, ухожу. И ушел.

— Мастер плохому не научит, — задумчиво сказал собеседник.

Он посидел молча, обдумывая эту мысль.

— Хороший парень, — сказал он. — Жаль, неродной… Силы много, дурной силы, но — ничего, хороший. Мечу учу, топору, пальцы ставлю. Чему учу хорошему?

— Мастер не учит плохому, — повторил собеседник. — Мастер не учит хорошему. Мастер — учит. И не может иначе.

Он встал и направился к выходу. Уже в дверях его догнал вопрос.

— Четвертование, — спросил собеседник, — это очень больно?

— Нет, — твердо ответил он. — Не больно.



Толпа затаила дыхание. Он взмахнул топором. Потом нагнулся и поднял с помоста откатившуюся голову, бережно сжимая обеими руками побелевшие щеки и заглядывая в остановившиеся глаза.

Радость была в них, покой и вечность, спокойная умиротворенная вечность.

— Ну как? — тихо спросил мастер собеседника.

К ним уже бежали очнувшиеся стражники.



Древесина столба царапала оголенную спину, и веревки туго стягивали изрезанные руки. В углу помоста грузно лежала знакомая колода, и топор в ней; и меч. Зачем — оба? Раз столб, значит — меч, по стоячему. Только кто возьмется? Снять голову стоячему, да при людях, это уметь надо…

Он не хотел, чтобы это был длиннорукий.

Сутулая коренастая фигура в пунцовом капюшоне выглядела на удивление знакомой, и он всматривался в уверенные движения; всматривался до рези под веками.

До необычного существа было не более двух сотен ярдов, прикинула мисс Карстэрс. Лежало оно в мелкой луже, и пока не начнется прилив, верно, никуда не денется.

Палач ловко выдернул меч из колоды, постоял и левой рукой вытащил и топор. Потом он приблизился к мастеру и положил меч у его ног. Топором? По стоячему?

Уже отложив подзорную трубу и взявшись за шнурок звонка, мисс Карстэрс все еще колебалась. Ночка выдалась, конечно, премерзкая. Но что если это и в самом деле выкинутый бурей тюлень? Ведь волны могут унести его обратно в море, а она слишком хотела заполучить животное.

Эту мысль мастер додумать не успел.

Мисс Карстэрс знала, что такое океанский шторм; знакомы ей были и повадки тюленей еще с детства. Когда ей удавалось убежать от няньки, она отправлялась исследовать морское побережье или бродила в соленых болотах за отцовским домом. Возвращалась она из своих экспедиций всегда растрепанная, с кармашками передника, оттопыренными от ракушек, в разорванных мокрых чулках, и благоухающая «как букет морских водорослей», по выражению ее матери. Миссис Карстэрс бранила свою дочь и отправляла в постель без ужина.



Зато отец умудрялся проскользнуть к ней в комнату с куском клюквенного пирога и читал ей на ночь Линнея, сказки Ганса Христиана Андерсена или «Естествознание» Лайеля.

Сверкающий полумесяц взмыл над ним, и он узнал человека в капюшоне.

Мистер Карстэрс, сам ихтиолог-любитель, души не чаял в своей умнице-дочери. Она приносила крабов и мидий, и он помещал их в каменном бассейне, который соорудил в оранжерее для экзотических восточных рыбок. На пятнадцатилетие он подарил дочке только что опубликованное «Происхождение видов» Чарльза Дарвина. Не желая и слышать о томц чтобы отдать ее в местную деревенскую школу, где учились дети рыбаков, он сам обучил ее началам математики, ботаники и логики и говорил жене, что не позволит никакой чопорной гувернантке засорять мозги его маленькой ученой леди всякой ерундой.

Мистер Карстэрс умер; его дочь уже не носила коротких юбочек и научилась красиво причесывать свои длинные волосы. Но она по-прежнему целыми днями бродила по морскому побережью. Тем временем ее мать не уставала расписывать ей прелести семейной жизни, и специально спустила воду из бассейна. Рыбок было жалко, но мисс Карстэрс знала, что нужно набраться терпения, и когда-нибудь она сможет жить, как ей хочется. Пять лет она послушно отвечала «да, мама» и «нет, мама», однако миссис Карстэрс последовала за своим мужем в могилу с горечью в сердце оттого, что ей так и не удалось перевоспитать свою дочь.

— Плечо не напрягай, — бросил мастер. — Меч — возьмешь. Себе…

После этого мисс Карстэрс заказала удобную сумку специально для собирания моллюсков, набор скальпелей и книгу по анатомии из бостонского издательства Кодмон и Шертлефф. Она теперь жила одна, чуждаясь общения с женами местных торговцев рыбой, которые в городке составляли «сливки общества». Те, в свою очередь, высмеивали ее. За чашкой индийского чая они шептались, что богатство несправедливо досталось этому синему чулку — ведь мисс Карстэрс жила уединенно и, очевидно, не собиралась выходить замуж.

Да, мисс Карстэрс была синим чулком — но обликом она вовсе не походила на своих любимых рыб и крабов.

Лезвие топора полыхнуло вдоль столба, и веревки ослабли. Мастер почувствовал привычную свинцовую тяжесть рукояти, скользнувшей в затекшую ладонь.

Широкий лоб, немного удлиненный подбородок и высокие скулы, унаследованные ею от отца-шотландца, складывались в довольно привлекательную внешность. Однако, ветер и мороз оставили на ее лице морщины, и оно было загорелым, как лицо рыбака, а ее тонкие пепельные волосы выбелил соленый ветер, наподобие серебристой дранки, которой были покрыты здания верфи. Высокая и крепкая, мисс Карстэрс могла похвастаться мужской выносливостью, приобретенной от каждодневных походов по болотам.

— Бери, отец. После передашь. Пошли…



Вдобавок к прочим своим достоинствам, мисс Карстэрс была терпелива, как и подобает ученому, и годами прокорпев над работами по классификации и эмбриологии, овладела знаниями и методами научной аргументации в достаточной степени, чтобы писать статьи, публикуемые в журнале «Американский натуралист» и благосклонно принимаемые в Бостонском обществе изучения природы.

К сорока девяти годам Э. Монро Карстэрс «имел» твердую репутацию знатока моллюсков, обитающих на побережье Новой Англии.

И уже прыгая с помоста, смахивая шишаки и кольчужные перчатки, краем глаза он не переставал следить за коренастым юношей в пунцовом капюшоне, мерно вздымающим такой родной топор. Хорошо шел, легко, плечо расслаблено…

Мисс Карстэрс собрала сотни образцов моллюсков: зловещие ряды маленьких баночек с замаринованными в них головоногими и брюхоногими моллюсками стояли на полках в ее кабинете. Кроме того, в бассейне в оранжерее она держала целый океан в миниатюре: морских желудей и полипов, равно как и омаров, крабов и перистых морских червей. Том самом, где отец некогда разводил золотых рыбок.

Это не была битва.

Мисс Карстэрс отремонтировала бассейн и оборудовала его насосами и фильтрами, которые накачивали туда воду из залива и поддерживали ее свежей.

Этот бассейн овальной формы с каменными бортиками находился в настоящем Эдемском саду, окруженный кудрявым бостонским папоротником и сладковато пахнущей мятной геранью. Водоем, и особенно коллекция его обитателей были гордостью мисс Карстэрс. Для нее было наслаждением запускать в него новые здоровые экземпляры редких видов морской фауны, поэтому и зимой и летом она проводила массу времени в поисках морских животных, осматривая отмели во время отлива и исследуя черную жижу соленых прибрежных болот.

Это была бойня.

Но самые необычные образцы приносила ей буря, которая, взбивая океан, как сливки, поднимает С самого дна наидиковиннейшие раковины и крабов.

Итак, мисс Карстэрс в задумчивости держалась за шнурок звонка. По опыту она знала, что если отправляться за тюленем, то немедленно, — иначе останется только наблюдать, как его утащит волнами обратно в море.

Мастер плохому не научит.

Наконец, она решительно дернула за шнурок и приказала заспанной горничной Саре незамедлительно поднять с постели Стефана и Джона, пусть ждут ее у черного хода.

— Скажи им, чтобы захватили фонари и те носилки, на которых тащили найденную в прошлый раз акулу, — сказала она. — А мне принеси плащ и сапоги.

Вскоре двое слуг в клеенчатой одежде, позевывая и прикрывая рот ладонью, поджидали мисс Карстэрс в темной кухне. Впрочем, они не злились, хотя их и подняли с постели посреди ночи для похода по мокрым, скользким камням.

По правде говоря, они втайне гордились эксцентричностью своей хозяйки, которая держала омаров в бассейне вместо того, чтобы съесть их, и мужественно, невзирая на погоду, бродила по болотам и вязла в мокром песке на побережье. И теперь, когда мисс Карстэрс непременно желала идти к морю, когда дул самый страшный за последние десять лет норд-ост, чтобы подобрать какую-то редкую морскую тварь, им оставалось только повиноваться.

Мисс Карстэрс впереди с фонарем, указывая путь, слуги за ней, — вся компания спустилась по скользким деревянным ступеням к морю. Гроза уже отошла, и обманчивое мерцание молний больше не сбивало их с толку. Свет фонаря выхватывал разбросанные по берегу остатки оргии стихий: пуки водорослей, рыб, разбившихся чаек и причудливые раковины. Но это все не привлекало внимания мисс Карстэрс, и она быстрее ветра ринулась к утесам на морской губе, к той самой луже, в которой должна была находиться ее добыча.

Нет, это был явно не тюлень. Тусклый желтый свет фонаря давал только самое общее представление о его форме, но мисс Карстэрс заметила, что туловище его было гораздо тоньше тюленьего, а кожа не покрыта мехом. Передние ласты — необычайно длинные и гибкие, а вдоль спины проходил как будто гребень из костных шипов. Но весь торс, голова что-то напоминали…

Мисс Карстэрс наклонилась было, чтобы получше рассмотреть свою находку, но нетерпеливое восклицание Стефана: «Ну так что же, мисс?» вернуло ее к реальности. Мисс Карстэрс виновато выпрямилась. Ветер снова набирал силу, пора было спешить домой. Она отошла, чтобы не мешать, пока слуги раскладывали носилки, сделанные из двух палок и куска холста и похожие на матросский гамак. На эти носилки уложили находку, и на случай, если она еще жива, прикрыли одеялом, смоченным в морской воде.

Шатаясь от ветра и тяжести, слуги пересекли побережье, поднялись по деревянным ступеням, проследовали через сад и, наконец, переступив через невысокий порог, оказались у стеклянных дверей оранжереи, смело отстороенной с наветренной стороны и смотревшей на море. Мисс Карстэрс открыла дверь, и порыв ветра мгновенно задул почти все газовые фонари, предусмотрительно зажженные Сарой. Поэтому слугам пришлось поднимать и перекладывать находку на край бассейна в полумраке. Они поместили животное на длинном валуне, на котором когда-то любили греться на солнышке водяные черепахи мистера Карстэрса.

Безжизненное тело тяжело скатилось с носилок на камень; мисс Карстэрс разглядывала его в недоумении, пока слуги переводили дыхание и вытирали пот со лба.

— Думаю, опускать в бассейн его не стоит, — наконец, проговорила она. — Если оно все еще живо, то сможет потерпеть без воды и до утра. А если нет, я не хочу, чтобы омары добрались до него прежде меня.

Слуги поправили существо, чтобы оно не сползло, аккуратно закрутили газовые рожки и, хлюпая мокрыми сапогами, удалились на покой.

Несколько минут мисс Карстэрс, задумчиво прикусив указательный палец, разглядывала новый экземпляр своего зверинца. С гребнем шипов и гладкой кожей, он не походил ни на кого из прочих представителей фауны, которых ей доводилось видеть или о которых она читала у Аллена, Грея или фон Хааста. Но в конце концов в темноте даже знакомые предметы часто приобретают странный облик, поэтому мисс Карстэрс не стала тревожить Сару просьбой зажечь фонари. Кроме того, ей самой пора было ложиться, а завтра будет предостаточно времени, чтобы разглядеть находку.

Но стоило ей подняться по лестнице наверх — ноги сами понесли ее не в спальню, а в кабинет, где она провела остаток ночи, листая «Каталог океанских млекопитающих» доктора Тру.

В шесть утра мисс Карстэрс позвонила Саре, чтобы та принесла ей кофе и булочки. В 6:30 она, поев, приняв ванну и одевшись, уже шагала в оранжерею.

Существо лежало в том же положении, в каком его оставили вечером — наполовину в воде. Его мускулистый хвост переходил в отлично сложенный торс, не покрытый ни чешуей, ни шерстью, передние его конечности походили на руки с напоминающими человеческие сочленениями, сильные длинные мышцы просматривались под защитным слоем жира. Голова, круглая, уши перепончатые, похожие на плавники.

Мисс Карстэрс отказывалась верить собственным глазам. Возможно, у нее от переутомления и ночного чтения начались галлюцинации. Так или иначе, животное раскроет свой секрет под ее скальпелем — и, скорее всего, окажется какой-нибудь морской свиньей-уродом или подвидом морской коровы.

Она приподняла его голову ладонями. Кожа существа была холодной, податливой и слизкой, как у рыбы, с которой счистили чешую. Оттянув его толстые веки без ресниц, мисс Карстэрс заглянула в мутные закатившиеся глаза.

Нет, все-таки ничего подобного она никогда не встречала. Существо, видимо, относится к совершенно неизвестному виду. Или даже роду?

Все с большим волнением, она пальпировала его череп. Гладкий, без волос, — только колючий гребень проходил вдоль по затылку. Потом мисс Карстэрс ощупала безгубый рот животного и небольшой выступ между его глазами. Этот выступ состоял из хрящей и мягких тканей, как и человеческий нос, и когда мисс Карстэрс осознала это сходство, она вдруг поняла, что черты «лица» этого необычного создания необыкновенно напоминают человеческие глаза, нос, рот и подбородок.

Это существо вряд ли можно было считать диковинным мутантом, причудой природы — по-своему, оно было вполне гармонично сложено и так же прекрасно приспособлено к своей среде обитания, как слон или шимпанзе — к своей.

Мисс Карстэрс вспомнила гравюру в какой-то прочитанной в детстве книге сказок, где был изображен печальный ребенок с торсом человека и рыбьим хвостом.

Она опустилась в плетеное кресло, чтобы совладать с внезапно нахлынувшими эмоциями. Здесь, в уютном отцовском бассейне лежал на камне экземпляр вида, не изученного мистером Дарвином и не вошедшего в классификацию Линнея. Этот экземпляр был биологической аномалией, чем-то невозможным с научной точки зрения. Короче, в бассейне находилась русалка, собственноручно найденная ею, Эдит Карстэрс.