— Букмейкеры.

— Да? Ты мне не говорил.

— И, кроме того, были проститутки. У Мэттью были определённые, хм, вкусы, в которые не стоит углубляться — если вы не настаиваете, конечно — и он их удовлетворял с очень дорогими, высококлассными девочками по вызову.

— Я пытался, — сказал Деметрий, — но вы уснули.



— Извини. Возраст, мой мальчик.

Рук не смог удержаться.

— Это было в Себасте, — сказал Деметрий.

— Ну вот, пара слов, которая всегда меня веселит, высококлассная и девочка по вызову. В смысле, это их профессия или секс-поза?

— В Себасте? Эти метисы, идолопоклонники…

В ответ он получил их молчаливые взгляды и пробормотал, — Простите.

— Нет, что вы. Это были хорошие, простые люди. Там был человек по имени Филипп, он лечил калек. Конечно, всех их он вылечить не мог, но многих вылечил. И он рассказывал… Мне нравилось его слушать. Симон тоже приходил, но это было раньше… Они были очень добры, — рассказывал Деметрий. — Во всяком случае по большей части. Они говорили, что самое важное — это любовь. Они называли это Путь.

— Продолжайте.

Рассказ был не более запутан, чем сами события.

— Я могу детально расписать как быстро прожигались деньги, но достаточно сказать, что эти и некоторые другие его привычки полностью съели все его финансы.

— Я слышал о них, — сказал зелот. — Их руководителя казнили, и с тех пор они из кожи вон лезут, чтобы дать этому объяснение.

Прошлой весной пришлось продать фамильное имение в Хэмптонс-Стормфолл.

— Да, с этим действительно какая-то путаница, — сказал Деметрий.

Ники вспомнилось, как расстроена была Кимберли Старр тем, что они не уехали в Хэмптонс, где по ее мнению убийства бы не случилось.

— Потому ты и не остался с ними? Или тебе не разрешил хозяин?

Теперь она поняла глубину иронии.

— Да. Нет. Я хочу сказать, что он сам хотел с ними остаться. Но потом он исчез, а я вернулся к ним на какое-то время, — сказал Деметрий, снова запутавшись.

— Да, Стормфолл. Не нужно объяснять в какую баню мы попали с этим владением при нынешнем состоянии рынка. Продали его какой-то знаменитости из реалити-шоу и потеряли миллионы.

— Ты вернулся?

Наличные от продажи сделали лишь едва заметную вмятину в долге Мэттью.

— На несколько месяцев. Я жил с ними. Потом ушел.

Дела пошли настолько плохо, что он распорядился остановить выплаты по страховке жизни и дал ей потерять силу вопреки моего совета.

— Почему?

Жара записала два новых слова.

— Потому что… — Что он мог сказать? Настоящую причину назвать было невозможно. — Это было не для меня, — сказал он. — Я не подходил.

— Страховки нет.

— Ты имеешь в виду, — сказал зелот, — что ты не хотел делать обрезание.

— Миссис Старр знала об этом? — краем глаза она заметила, как Рук подался вперед в своем кресле.

Деметрий покраснел. Зелот рассмеялся. И чем больше росло смущение Деметрия, тем громче хохотал зелот. Деметрий сидел с пылающими щеками, сжав от гнева кулаки.

— Да, она знала.

— Мой дорогой мальчик, — наконец сказал зелот, — прости меня, но это ничтожная операция.

Я делал все что мог, чтобы оградить Кимберли от неприглядных подробностей расходов Мэттью, но о страховке она знала.

— Я знаю, — мрачно сказал Деметрий.

Я присутствовал, когда Мэттью ей рассказал.

— И какова была ее реакция?—

Он теребил ногой солому. Он почувствовал в наступившей тишине, что зелот изучает его. Он внезапно почувствовал вонь камеры и свой собственный запах. Это был запах тщетности.

— Она сказала… — Он сделал паузу.

— Я трус, — сказал он.

— Вы должны понять, она была расстроена.

Наступила пауза, а затем зелот сказал:

— Что она сказала, Ной? Ее точные слова, если помните.

— Конечно, ты не трус.

— Она сказала, \"Я ненавижу тебя. От тебя мне никакой пользы, даже от мертвого\".

Деметрий слушал с недоверием.



— Ты просто не нашел свою смелость, вот и все, — сказал зелот.

В машине, возвращаясь в участок, Рук сразу перешел к скорбящей вдове.

— Не нашел? Как мне ее найти? — с горечью спросил Деметрий. — Где я ее могу найти?

— Ну же, детектив Жара, \'Нет пользы даже от мертвого\'? Ты говорила о собирании информации, которая нарисует картину.

— Я не знаю. Может быть, здесь.

И какой же портрет нашей Саманты Стриптизеши мы здесь видим?

Деметрий осмотрелся. Ничто, на чем останавливался его взгляд, не вызывало в нем ни малейшей искры неповиновения.

— Но она знала об отсутствии страховки. Какой здесь мотив?—

— Откуда берется ваша смелость? — шепотом спросил он.

Он усмехнулся и снова съязвил.

— От Бога. — Зелот задумался. — Иногда от отчаяния. Когда ничего не остается, приходит… гнев. Подобно ветру в пустыне. Он очень силен. С ним нельзя бороться. Это ветер, это дух.

— Блин, я не знаю, но мой совет — продолжать задавать вопросы и смотреть куда они приведут.

— Не нарывайся.

Деметрий молчал. Он смотрел на свои ноги. И когда он смотрел на них, они превратились в обожженные, гниющие ноги зелота. Он закрыл лицо руками.

— О, теперь ты со мной жестко разговариваешь, когда появились новые возможности?

— Но все это может быть впустую! — выкрикнул он.

— Я говорю жестко, потому что ты задница. И я не поняла, о каких возможностях идет речь.

— Я имею в виду Ноя Пэкстона.

— «Впустую»! Сын мой, подними глаза! — Лицо зелота осветилось непонятной радостью. Он снова начал декламировать, его голос становился все громче и громче. — Где был ты, когда я закладывал основание земли? Скажи, если можешь. Кто придумал ее размеры и измерил ее? На чем покоятся ее опоры? Знаешь ли ты, кто заложил ее краеугольный камень, когда утренние звезды пели хором и дети Божьи кричали от радости? Призывал ли ты зорю, указывал ли утру его место? Учил ли ты день цепляться за края земли и поднимать горизонт, словно глину, когда гаснет свет созвездия Пса? Спускался ли ты к источникам моря и погружался ли в его пучину? Видел ли ты врата смерти и привратников Дома Тьмы? Понимал ли ты, как огромен мир?

Я не знал что делать, то ли вылить на вас ведро воды, то ли притвориться, что мне позвонили и оставить вас наедине.

— Вот поэтому ты журнальный написатель, который только играется в полицейского. Ты больше воображаешь, чем придерживаешься фактов.

Его глаза прожигали Деметрия.

Он пожал плечами.

— Мы так малы, сын мой. Так малы. И пытаемся измерить своей крохотной мерой замыслы Бога. Нам не дано ничего знать. Мы можем только терпеть. И долготерпение — часть замысла. Ты не можешь поверить в это. Тогда ты должен поверить, что терпение, долгое и постоянное, станет целью. Целью, взявшейся ниоткуда. Вот для тебя героизм: по-моему, довольно греческий.

— Похоже я ошибся.

Он улыбнулся. Он продолжал улыбаться, когда открылась дверь и вошли двое солдат. Они подхватили его, в их руках он казался совсем маленьким и беззащитным, и потащили его к выходу. Когда его вытащили наружу, он повернул голову и посмотрел назад.

Затем он улыбнулся улыбкой, заставившей ее покраснеть.

— Да будет с тобой Бог, — сказал Деметрий.





Ну вот опять, чувствует себя неудобно перед Руком из-за ерунды над которой нужно было просто посмеяться.

— Триполис, — тихо сказал Симон. — Звучит красиво. Означает «три города», естественно.

Вместо этого она вставила в ухо наушник и связалась с Рейли?

— Я знаю греческий, — сказала Елена.

— Рейли, это я.

Симон украдкой покосился на нее, стоявшую рядом с ним на трибуне. Время от времени он замечал в воплощении Святого Духа абсолютно земную раздражительность.

Она повернулась к Руку и говорила отрывисто и официально, чтобы тот не пропустил смысл сказанного, хотя она и так излучала подтекст.

— Прости мне мое высокомерие, — сказал он. — Я привык иметь дело с людьми, которые знают меньше, чем я. Тебе надоело путешествовать?

— Проверь прошлое этого парня Мэттью Стара по финансам. Его зовут Ной Пэкстон. Просто посмотри, что выплывет, предыдущие дела, подозрения, как обычно.

— Да, — сказала Елена.

Когда она закончила, Рук выглядел довольным. Ни к чему хорошему это не вело, но она должна была спросить.

— Как только мы закончим дела здесь, отправимся в Антиохию и останемся там на какое-то время. Я и сам начал уставать от всего этого.

— Что?

Это было правдой: постоянные переезды с места на место больше его не радовали. Путешествие по прибрежным городам стало работой, а могло бы быть приключением. Что-то исчезло, возможно чувство опасности. Или он просто старел.

И когда он не ответил, еще раз.

Однако его сила не уменьшалась. Он никогда не был так уверен в себе. Этим он был обязан ей. Неужели? Возможно, сила вернулась бы со временем и так.

— Что?—

— Ты забыла поручить узнать какой у Пэкстона одеколон.

Он смотрел на толпу, собравшуюся внизу. Толпа везде была одинакова. Однажды толпа обернулась против него. На этот раз такого не случится.

После чего Рук открыл журнал и углубился в чтение.



Он сделал шаг вперед, и толпа замерла. Он сократил вступление до минимума. Когда он очарует их своей магией, они позволят ему говорить часами.

Когда Жара и Рук вошли в рабочее помещение, детектив Рейли выглянул поверх своего компьютера.

— Мужчины и женщины Триполиса! — выкрикнул он. — Приглашаю вас на пир.

— Этот парень, которого ты просила проверить, Ной Пэкстон?

Послышалась тихая музыка. Люди повернули головы, пытаясь понять, откуда она звучит, но ничего не нашли. Над площадью вскинулся и затих удивленный гул.

— Да? Нашел что-нибудь?

— Пока нет. Но он только что тебе звонил.

Над огороженным пространством, куда он велел им смотреть, возникли шесть струек дыма. Дым кружился, свертывался в спираль, темнел, уплотнялся и принял очертания шести танцующих эфиопов, темнокожих, в тюрбанах; они играли на флейтах. Симон взмахнул рукой, и позади танцоров появились рабы, несущие на длинных шестах шесть свежезажаренных быков, от которых шел дымок. Пространство заполнилось столами, на которых тотчас появились закуски, фаршированные деликатесами яйца, пирамиды оливок и огромный гусь из сладкого теста, который по взмаху его руки встал на перепончатые лапы, расправил крылья и убежал. Потом возникли серебряные блюда, ломившиеся от фруктов — виноград, фиги, сливы и громадные гранаты — и обложенные сверкающими кусками льда.



— Вина! — скомандовал Симон, и амфора на столе сама наклонилась и наполнила кубки рубиновым вином.

Никки увернулась от игривого взгляда, брошенного на нее Руком, и осмотрела стопку сообщений на своем столе. От Ноя Пэкстона было на самом верху. Она не стала его брать. Вместо этого спросила Рейли, есть ли что-нибудь от Очоа. Тот следил за Кимберли Старр.

Горожане ахнули и замерли.

Вдова проводила время в роскошном магазине.

Удерживая мираж концентрацией воли, он принялся за развлечение. Клоуны, жонглеры, акробаты, танцующие дети. Он создал стаю фламинго и заставил их вышагивать и кружиться под музыку флейт. Потом фламинго разлетелись, и прибежал медведь, который набросился на еду; появился, страшно жестикулируя, дрессировщик медведя и стал гнать зверя прочь. Эта кутерьма привела публику в немыслимый восторг. В погоню включились клоуны, жонглеры и акробаты: они кувыркались через столы, бросались друг в друга едой, дрались из-за вина. Медведь запрыгнул на стол, поставил на голову блюдо с гранатами и стал отплясывать. Толпа была в восторге.

— Я слышал покупки утешают обездоленных, — прокомментировал Рук.

— Достаточно! — сказал Симон. Он сделал несколько пассов, и все исчезло.

— Или может веселая вдова возвращает несколько ковров от кутюр за наличные.

— Ах, — выдохнула толпа, словно дети.



— Чего вы ожидали? — поинтересовался Симон. — Ничто не длится вечно, и ничто не есть то, чем кажется. Я обманывал ваши чувства иллюзией, но вся ваша жизнь — обман. Любой из вас может завтра умереть, и в чем будет смысл вашей жизни? Что вы знаете? Ничего, что бы могло вам помочь. Куда вы идете? Откуда пришли? Что вы делаете в этом призрачном мире, где все не так, как вы хотите, и откуда вы в любой момент можете исчезнуть? Неужели вы никогда не задумывались об этом? Конечно, задумывались. И в этом ваше спасение.

Когда Рук исчез в мужском туалете, Жара набрала Ноа Пакистона.

Он продолжать говорить, пока солнце не начало отбрасывать на площадь длинные тени. Среди его слушателей были двое мужчин, только что прибывшие в город с севера. Один из них нервничал. Его спутник, низкорослый, со свирепым взглядом, слушал очень внимательно и время от времени насмешливо улыбался.



Ей нечего было скрывать от Рука; просто ей не хотелось выслушивать его подростковые шуточки.

Он бывал в этом месте раньше, но оно ему не понравилось. Люди здесь были высокомерными, они потешались над его одеждой и вечно куда-то спешили! Даже если удавалось найти человека, который не бежал по своим делам, он скорее всего говорил только на греческом. Кефа знал несколько слов по-гречески, но их хватало в лучшем случае на то, чтобы построить вопрос, ответа на который он все равно не мог понять.

Наконец на одной из боковых улиц он нашел странствующего точильщика ножей, который говорил на арамейском и у которого не было клиентов.

Или видеть его улыбку, что доставала ее до задницы.

— Я ищу человека по имени Симон из Гитты, — сказал Кефа.

— Я такого не знаю.

Она проклинала мэра, за возвращение чьих долгов, она была вынуждена иметь с ним дело.

— Он маг. Иногда он называет себя Симоном Волхвом.

— Я не знаю никаких магов, — сказал точильщик ножей, окинув Кефу подозрительным взглядом.

Когда Пакстон взял трубку, он сказал:

— Он путешествует с женщиной по имени Елена. Они проповедуют и показывают фокусы и иллюзии. Мне сказали, что он может быть в Сидоне.

— Я нашёл те документы о страховании жизни, которыми вы интересовались.

— Это Сидон, — сказал точильщик ножей.

— Хорошо, я пришлю кого-нибудь.

— Я знаю, — сказал Кефа. Они посмотрели друг на друга.

— Ещё ко мне приходили судебные бухгалтеры, о которых вы говорили.

— Хотите заточить нож? — спросил точильщик.

Они скопировали все мои данные и ушли. Вы не шутили.

— Нет, спасибо, — сказал Кефа, — он достаточно острый. Так вы ничего о нем не знаете?

— Вот на что идут ваши налоги—

— Нет. Я посмотрю на ваш нож.

Она не смогда удержаться и добавила,

— Он достаточно острый, — сказал Кефа.

— А вы платите свои налоги?—

— Я еще не видел ножа, который был бы достаточно острым. Дайте-ка мне его.

— Да, но не верьте мне на слово. Ваши присяжные бухгалтера со значками и пушками на вид способны вам рассказать.

Кефа протянул ему нож. Точильщик проверил нож и порезал свой большой палец. Он отдал нож. Кефа улыбнулся, кивнул и пошел прочь. Когда он дошел до угла, точильщик позвал его:

— Можете на них положиться.

— Послушайте, я знаю, что не очень-то сотрудничал.

— Эй! Эти люди, о которых ты спрашивал. Они шикарно одеваются и говорят… ну, о сексе?

— Вы хорошо сотрудничали. После того, как я вам пригрозила.

— Ш-ш, — сказал Кефа.

— Я хочу извиниться за это. Выходит, я не слишком хорошо справляюсь с горем.

— Они здесь были месяц назад. Наделали шуму и отправились дальше, в Триполис.

— Вы не первый такой, Ноа, — ответила Никки.



— Поверьте мне.

Тиберия Александра сменил прокуратор Куман. Карьера нового губернатора началась при неблагоприятных обстоятельствах.



Во время многолюдного весеннего праздника, когда паломники со всей империи традиционно собирались в Иерусалиме, Куман, опираясь на опыт, разместил войска во внешнем дворе Храма, чтобы упредить демонстрации. Праздник длился семь дней. Стояла жара. Солдаты скучали. На четвертый день один солдат, поддавшись чувству негодования, задрал свою тунику и, наклонившись, выставил голую задницу на обозрение толпы — универсальный жест простолюдинов, выражающий неуважение.

В тот вечер она сидела одна на центральном ряду кинотеатра, смеясь и жуя поп-корн.

Начались волнения. Негодующие паломники требовали, чтобы солдат был немедленно наказан. Куман, вместо того чтобы удовлетворить их требование, велел им успокоиться и продолжить празднества. В ответ он получил град камней.

Никки Жара была ошеломлена, погрузившись в невинную историю и очарована всей привлекательностью цифровой анимации.

Так как бунт был неотвратим, губернатор позвал подкрепление из форта, расположенного на северной стороне Храма. От этого форта шли ступени к колоннаде, окружавшей внешний двор, — единственное место на территории Храма, куда допускались язычники. (Непосредственная близость гарнизона оккупационных войск к главной местной святыне сама по себе давно вызывала у иудеев недовольство.) Храм, соседствующий с ним форт и царский дворец были самыми выдающимися архитектурными памятниками времен Ирода и занимали большую территорию; но в тот момент там собрались несколько тысяч мужчин, женщин и детей и возбужденная когорта войск.

Её уносило, как лошадь привязанную к тысячи шаров.

Свежие войска поднимались по ступеням, ведущим во внешний двор. Люди потеряли голову, началась давка. В панике они натыкались друг на друга в узком пространстве колоннады и не могли выбраться наружу. Те, кому удалось выбраться, попадали в окружающий Храм лабиринт узких, запутанных улочек. Солдатам не понадобилось даже обнажать оружие. Сотни людей были задавлены или задохнулись в толчее.

Уже девяносто минут спустя она вновь чувствовала тяжесть пути домой по удушливой жаре, которая выносила затхлый запах от дверей метро и, даже в темноте, излучала дневной зной от зданий, когда Никки проходила мимо них.

В такое время, без работы, где можно спрятаться, без искусства, которое успокаивает, всегда начинался повтор.

Вскоре после этого на горной дороге за городом напали на государственного чиновника и ограбили его. В качестве ответной меры Куман послал солдат в ближайшие деревни. Один из солдат зашел слишком далеко. Найдя свиток, содержащий часть Закона, он порвал его и бросил в огонь.

Прошло десять лет, и все равно это было на прошлой неделе, и прошлую ночь, и каждую из ночей, слившився воедино.

Разъяренная толпа предстала перед Куманом в его уютной резиденции в Кесарии. На этот раз он хорошо запомнил урок. Виновному солдату отрубили голову.

Время не имело значения.

Куман так и не понял народа, которым он был послан править. Он не понимал ни их страстного стремления к справедливости, ни его причину — их ощущение колоссальной несправедливости истории. Отсутствие у него воображения предопределило его крах.

Ближе к концу его правления паломник, направлявшийся в Святой город на праздник, был убит, будучи проездом в Самарии. Куман ничего не предпринял. Ходили слухи, что он получил взятку от самаритян. Друзья убитого взяли дело в свои руки и под предводительством нескольких зелотов предприняли карательный налет на самаритянские деревни. Куман разгромил налетчиков с помощью кавалерии.

Не имело, когда она переигрывала Ту Ночь.

Самаритяне обратились к легату Сирии, непосредственному начальнику Кумана, и потребовали возмещения за опустошение их земли. Одновременно прибыла иудейская депутация с жалобой на убийство паломника и на тот факт, что преступление осталось безнаказанным. Легат постановил распять на кресте взятых Куманом в плен зелотов и направил руководителей обеих сторон, а также и самого губернатора в Рим. Император приговорил к смертной казни самаритян, которые начали конфликт, и с позором уволил Кумана с занимаемой должности.

Это был её первые каникулы в колледже в честь дня благодарения, с тех пор как развелись её родители.

Неспособность Кумана урегулировать этот братоубийственный конфликт имела несколько последствий. Во-первых, место Кумана занял прокуратор, который еще в меньшей степени подходил на эту должность, чем все его предшественники. Во-вторых, религия и война в тот момент стали одним понятием. Торжество, испытанное в тот пьянящий миг, не забылось. Некоторые из зелотов, бежавших от кавалерии Кумана, не вернулись домой. Они остались в горах, на этой суровой, неприступной земле со множеством утесов и обрывов, которая на протяжении многих веков считалась оплотом их нации. Постепенно они снова сделали ее своей. Это была земля разбойников, и также это была святая земля. Кроме того, она идеально подходила для партизанской войны.

Никки провела весь день за шоппингом со своей мамой, традиция кануна дня благодарения превратилась в святую миссию, благодаря теперешнему маминому одиночеству.





Молодой человек внимательно наблюдал за Кефой, пока тот ел. Кефа, которому было неприятно такое пристальное внимание, успокаивал себя тем, что, видимо, в этих местах такое поведение обычно. Совершенно никакой сдержанности.

Дочь была полна решимости сделать этот День Благодарения пусть не самым лучшим в жизни, но хотя бы настолько близким к нормальному как только можно, учитывая опустевший стул во главе стола и витающий призрак более счастливых лет.

Он прожевал последнюю оливу, выплюнул косточку, собрал остатки пищи с тарелки куском хлеба, отправил хлеб в рот и, удовлетворенный, откинулся назад, потянувшись за вином. Это была его первая настоящая еда за пять дней.

Они толкались на стандартной по размеру Нью-Йоркской кухне в ту ночь, делая пироги к следующему дню.

За скалками и охлаждённым тестом, Никки защищала свое желание поменять себе основную специализацию с Английского на Театр.

Молодой человек поднялся со скамьи, на которой сидел, подошел с непринужденной грацией и уселся за стол напротив Кефы. У него были лучистые карие глаза, волосы — завиты, напомажены и надушены, пальцы — тонкие и хорошо ухоженные.

Где были палочки корицы? Как они могла забыть полочки корицы? Молотая корица никогда не походила для маминных праздничных пирогов.

Она и свой собственный делала с палочками, и как только они могли проглядеть его в списке?

Кефа отодвинулся подальше.

Никки чувствовала себя победителем лотереи, когда нашла упаковку палочек в отделе специй в Мортон Вилльямс на Парк Авеню Саус.

— Вы не из этих мест? — спросил молодой человек, тщательно подбирая слова на арамейском.



— Да, — сказал Кефа.

Чтобы удостовериться, она взяла мобильник и набрала дом.

Телефон звонил и звонил.

— Добро пожаловать в Триполис.

Когда включился автоответчик, Никки подумала, что мама не слышит звонка из-за миксера.

Но потом она взяла трубку.

— Спасибо.

После гудка обратной связи она извинилась, что не могла подойти, потому что оттирала с рук масло.

— Вам нравится наш город?

Никки ненавидела резкий звук автоответчика, но её мама не знала, как вырубить дурацкую штуковину, не отключившись.

Последний звонок до закрытия, нужно ли ей что-нибудь ещё в магазине? Она ждала, пока мама проверит сгущенку.

— Я здесь всего два часа, — раздраженно сказал Кефа.

А потом Никки услышала звук разбивающегося стекла.

А потом крик своей матери.

— Тогда вы ничего не видели. Я вам покажу город.

Она почуствовала слабость в ногах и позвала маму.

Люди у касс обернулись.

— Вы очень добры, но я здесь по делу, — сказал Кефа.

Ещё один крик.

Когда она услышала, как упал телефон на другом конце провода, Никки бросила упаковку палочек корицы и побежала к двери.

— Прошу вас. У вас есть время. Вы — мой гость.

Черт, дверь.

Она с силой её открыла и выбежала на улицу, чуть не попав под велосипед курьера.

— У меня нет времени, — сказал Кефа. — Мое дело не терпит отлагательства.

Два квартала.

— Какое дело не может подождать несколько часов?

Она держала телефон у уха, пока бежала, умоляя маму сказать хоть что-нибудь, взять трубку, что случилось? Она слышала чей-то голос, шум борьбы.

Крик своей матери и её тело, подающее возле телефона.

— Я ищу одного человека, — сказал Кефа.

Дребезжание металла, подпрыгивающего на кухонном полу.

Остался один квартал.

— Ну тогда я могу вам помочь. Я знаю всех в Триполисе.

Звон бутылок на двери холодильника.

Кефа подумал, что это скорее всего правда. Он хотел бы поскорее избавиться от надушенного грека, но было глупо упускать случай.

Шипение открытой бутылки.

— Я ищу человека по имени Симон из Гитты, или Симон Волхв.

Шаги.

Что-то блеснуло в лучистых карих глазах, и они затуманились. Возможно, это было разочарование.

Тишина.

— А где Гитта? — спросил молодой человек.

Потом слабеющий стон матери.

— В Самарии.

А затем просто шепот.

— А… Это далеко.

— Никки…

— Не важно, где Гитта, — сказал Симон. — Мне важно знать, где Симон. Мне сказали, он в Триполисе.



— Это Триполис.

— Я знаю, — сказал Кефа сквозь зубы. Молодой человек долго изучал стол, потом поднял свои карие глаза на Кефу и широко улыбнулся.

— Я его не знаю, — сказал он и встал. — А теперь я покажу вам город.

Время от времени, после своей первой встречи с Иешуа на Озере, Кефа испытывал моменты потрясающего умственного просветления. Они наступали неожиданно, врываясь в путаницу его мыслей подобно волнам света, чистые, как свежий ветер в знойный день. В такие моменты он понимал все, что обычно озадачивало его. В такие моменты он точно знал, что должен делать, и был способен сделать это. В такие моменты он даже мог читать чужие мысли.

Кефа взглянул на молодого человека и понял, что он лжет.

— Сядь, — сказал он.

Он попросил еще вина. Когда вино принесли, он разлил его в два кубка.

— Ты потом покажешь мне город, — сказал он. — Я с удовольствием составлю тебе компанию. Но сначала ты выпьешь со мной.

Они подняли тост друг за друга. Молодой человек вымученно улыбался.

Глава 4

— Извини, если я был невежлив, — сказал Кефа.



— Вы вовсе не были невежливы.

Никки не пошла домой сразу после фильма.

— Я долго был в пути и устал. Если мне не удастся найти моего друга, я напрасно потрачу время, а моему другу может грозить опасность.

Она стояла на тротуаре в тепле летней ночи, глядя на свой дом, который она оставила, будучи девушкой и поступив в колледж в Бостоне, а затем по поручению — купить палочки корицы.

— Опасность?

Единственное, что было там на верху в двух спальнях — одиночество, спасавшее от внешнего мира.

— У него есть враги. Есть люди, которые хотят его убить. Один из них, — Кефа едва сдерживался, чтобы не засмеяться, — сейчас его ищет.

Она могла бы вновь стать девятнадцатилетней девушкой, входящей на кухню, где кровь ее матери скапливалась в лужу под холодильником. Или она могла бы, если только удастся отрегулировать изображение, смотреть новости по телеку, рассказывающие об очередных преступлениях — преступлениях связанных с жарой, как любили говорить телеведущие.

— Неужели? — Глаза грека заблестели от волнения. — Должно быть, вы близкий друг, если взяли на себя такой труд.

Преступления связанные с жарой.

— О да, — соврал Кефа с легкостью, которая была отвратительна. — Мы с Симоном дружим с детства. Мы почти как братья.

Было время, когда эта фраза вызывала у Никки Жары улыбку.

Она взвесила, написать ли смс Дону, узнать, не готов ли ее тренер выпить с ней по пиву, а затем в узком кругу побороться в спальне. Или позволить отвлечь себя какому-нибудь ночному комику в костюме, но не задерживаться с ним до утра.

— Удивительно, но вы даже похожи друг на друга.