Я доливаю в пиалку Зары остатки крюшона, как вдруг та, неловко развернувшись в мою сторону, цепляет локтем вазу с цукатами. Ваза соскальзывает с полированного края столика, перевора… нет, не переворачивается. Я успеваю перехватить ее и водрузить на место.

Зара пыхтит от удивления. Затем бормочет вполголоса «какая я сегодня неловкая», залпом опустошает пиалу и изрекает:

— Вот смотрю я на Оноэ и думаю: как тебе все-таки, Ливушка моя, повезло! Не то слово, как повезло! Хороший слуга — это экстаз! Хоть он и ариварэ… Но главное — это ведь уверенность, что тебя поймут как надо и не обманут! Я тут подумала… Может, одолжишь Оноэ на недельку? Хочу хоть десять дней пожить королевой. А? Ты же у меня такая добрая, Лива…

Кстати, Оноэ — это мое имя. И ариварэ — это тоже я. То есть, речь обо мне.

В ответ на просьбу Лива начинает юлить. Одалживать меня Заре ей не хочется. А отказать без предлога некрасиво…

К счастью, на помощь Ливе приходит само мироздание. Со двора доносится собачий лай и человечья ругань — один из носильщиков причалившего к парадной лестнице паланкина отдавил ногу вертлявому дворовому псу, а тот, конечно, впился зубами в ляжку обидчика.

Пес скулит, носильщики бранятся, хозяин паланкина читает нравоучения.

Привратнику он выговаривает за то, что среди бела дня спустил животину с цепи, носильщикам — за невнимательность, псу — за то, что родился на свет…

Лива, Зара и Велелена спешат к окну.

Из паланкина показывается Сьёр — мрачный как слово их шести букв, рифмующееся со словом «конец», — и как это же слово сутулый.

Лива машет ему рукой, но тот не догадывается поднять свои фиалковые глаза на окна. Сьёр вступает на лестницу. Через пару минут он будет в гостиной.

А пока Сьёр поднимается, всякий может полюбоваться богоподобной складностью его фигуры, сильным очерком правильного лица, красота которого произросла из красоты многих девиц, завоеванных именитыми предками Сьёра, а также насладиться игрой ветра в его ухоженной каштановой шевелюре.

— Это Сьёр, наш дальний родственник, — краснея и бледнея, комментирует Лива. — Он ко мне по делам. Ему нужно занять денег.

— А он ничего. Высокий такой, интересный, — как бы в шутку шепчет Зара, а про себя отмечает: «Пригож, как баба». А также: «Ливе, как всегда, везет».

Ливиному денежному объяснению проницательная Зара, конечно, не поверила. Да и кто в такое поверит? Не за деньгами ходят к молодым нежным женщинам почти молодые красивые мужчины!

А когда Сьёр рывком распахивает двери гостиной, Зара, обращаясь к Ливе, нарочито громко говорит:

— Ну так что, решено? Займешь мне своего ариварэ на недельку?

* * *

Сначала Бог сотворил качества: красоту, легкомыслие, правдивость. И другие.

Потом он создал людей, которым раздал разные качества в числе несчетном. На брата — по три дюжины, а то и по четыре.

Тогда у людей еще не было тел.

Очень скоро, правда, оказалось, что человек без тела и с таким количеством разных качеств напоминает дурачка, который оказался на ярмарке с кошелем мелких монет самой прихотливой чеканки. Купить хочется все, а денег ни на что не хватает.

Одним словом, качеств у людей оказалось слишком много. И, что самое неудобное, каждое из них было выражено очень слабо.

Тогда Бог пожалел людей и дал им тела. Кому красивые, кому здоровые, кому солидные, а кому маленькие.

Чтобы тело ограничивало качества. Чтобы не давало проявляться им всем вместе. Чтобы склонность к фантазерству не враждовала с утра до ночи с правдивостью.

Когда люди освоились с плотными, тяжелыми телами, им и впрямь стало легче жить.

Они принялись обзаводиться семьями — чтобы тела не скучали в одиночестве. Пустились разводить репу и овец — чтобы телам было чем питаться и чем греться. А самые удачливые люди, — те, которые научились превращать тело в одно из своих качеств, — даже получали возможность видеть чужие качества и говорить о них понятными словами.

Сначала Богу было интересно слушать этих людей. Но потом Он снова заскучал. И создал ариварэ, то есть нас.

Бог не любит повторяться, поэтому каждого ариварэ он наделил всего несколькими качествами. Но эти качества он сделал несокрушимыми.

Человек мог быть одновременно умным и несообразительным, скаредным и великодушным, слезливым и черствым, медлительным в жизни и торопыгой в своем воображении — то есть сопрягать несопрягаемые качества. А вот у ариварэ качеств было мало и они почти никогда не спорили.

У каждого ариварэ было не более одиннадцати качеств. Большинство же ариварэ довольствовалось тремя или двумя.

Я — ариварэ с семью качествами. И это заботливость, любопытство, привязчивость, остроумие, ловкость, наблюдательность и способность ненавидеть тех, кто мешает реализовать предыдущие шесть.

Качества мои полновесны, как монеты из самого чистого золота.

Моя заботливость стоит заботливости двух десятков самых преданных человеческих слуг.

Над моими остротами писают со смеху даже ветераны императорского шутовского приказа.

А ненавидеть я способен так, что от шквального ветра моей ненависти шевелится листва Железного Дерева, растущего у Бездны Края Мира, на котором каждый лист величиной с мельничный жернов, а каждый цветок — как воронка водоворота.

Но это еще не конец истории.

Сначала Богу очень нравились ариварэ. И он поселил ариварэ в мире, который располагался над миром людей. Там было гораздо больше воздуха.

И если бы не качество любопытства, которым ариварэ вроде меня были изначально наделены, люди никогда не узнали бы о нас и о том, насколько мы счастливей и цельней их.

А так, мы все чаще выходили на карнизы — так у нас назывались места, где мир ариварэ сопрягался с миром людей — чтобы посмотреть, что там внизу, в сумерках. А заодно и порадоваться тому, насколько мы, ариварэ, счастливей и цельней людей.

Не знаю точно, когда видящие мира людей стали мастерить арканы и стаскивать ариварэ с карнизов.

Не знаю также и когда они, сначала потехи ради, а после — ради корысти, начали наделять нас самодельными телами. Прозрачными, но плотными, неудобными…

Я знаю только, что любопытных в мире ариварэ с тех пор стало гораздо меньше.

А слуг и воинов ариварэ в Синем Алустрале — гораздо больше…

* * *

Так случилось, что однажды холодное, мощное желание Сьёра обратилось тысячей крючьев и эти крючья впились в тело Ливы и распялили ее, как гигантскую камбалу в коптильне, на щите великих и ужасных чувств — любви и желания.

Да, Сьёр, как и Лива, был из Лорчей.

Но если Лива являлась той самой овцой, чье существование искупает грехи всего стада, если она обладала многими необщими для женщин Дома Лорчей качествами (например, способностью внимательно молчать, остроумием и бескорыстием), то Сьёр был типичным.

Как и все знатные Лорчи, он готов был часами скакать по генеалогическим пням, похваляясь своими историческими предками от Перрина Неистового до Коведа Пустого Кошеля. Их отвага и доблесть были для Сьёра перцем и базиликом: делали съедобным постный супец его будней.

Как и многие мужчины Лорчи, Сьёр был чудовищно жаден до денег.

Он умело давал в рост, умело брал, искусно притворялся небогатым и всегда оказывался там, где правильные люди говорили о «процентах», «удержании пени» и «тенденциях».

Подобно многим своим содомникам, он обожал рассуждения о том, что Синий Алустрал обречен, ибо отстал от Настоящей Жизни. (Настоящую Жизнь он понимал как энергичное обращение товаров и услуг, а также неограниченное потребление ресурсов и накопление собственности.)

Что рыцарство должно не то чтобы уж совсем передохнуть да побыстрее, но… м-м… как бы это поделикатней выразиться… «самореформироваться», совершить «самопрорыв».

И что «так называемые аристократы» должны работать (и желательно еще, чтоб на него). Что они просто обязаны отринуть свое жалкое эстетство — все эти любования цветущими деревьями, вышивания, поэтизирования — потому что этак можно и хвостом ослиным начать любоваться, когда все цветы закончатся, так ведь и разлагались древние царства… И, кстати, ведь никто же не видел никакой «души» и никакого «духа», так для чего, спрашивается, вот это вот всё?

А если скнижившееся рыцарство не образумится, пророчил Сьёр, деляги из далекой Сармонтазары придут в Алустрал и все-все-все завоюют, скупят, осквернят.

Ага-ага.

При этом, стоило только кому-то рядом критически отозваться о воинском духе Лорчей, о поэзии Лорчей или подвергнуть осторожной ревизии давнюю военную кампанию, которую Лорчи спустя рукава вели, пока не профукали, как Сьёр первым впадал в истерику наивных опровержений: «не кампанию, не военную, не спустя не рукава, не профукали, не Лорчи…»

Или: «Поэзия Лорчей — самая поэтическая, потому что в ней больше всего рифм».

А когда какому-нибудь образованному из Рема все-таки удавалось поставить Сьёра на место, тот цедил: «Слабому не понять правды этой земли».

(Последнюю формулу он позаимствовал из «Нескучных бесед» старца Руи, которого считал своим духовным, едва сдерживаюсь, чтобы в голос не расхохотаться, духовным пастырем. Под сенью трех кривых сосенок его учения о всеединстве и «гибкой силе» Сьёр духовно окормлялся во времена юности.)

«Низость», «продажность», «моральная нечистоплотность» — как и старец Руи, Сьёр обожал искать эти качества у других. И, как правило, без труда находил.

Кстати, от самого этого процесса Сьёр получал удовольствие сравнимое с тем, которое дарила ему Лива, обцеловывая его небалованный смычок.

Его любимые существительные были: «искренность», «благородство», «честь».

Прилагательные — «неподдельный», «непокорный», «правдивый».

Наречие — «навсегда» (иногда на эту честь претендовало «никогда»).

О, лексикон подлеца! Как ты все же узнаваем…

Кстати, любимое ругательство Сьёра — «рыбий гроб!» — недорослое, детячье, на нашем языке, языке ариварэ, просто-таки кричало: надевай самые удобные свои сандалии и бегом, бегом от этого ублюдка!

Но Лива не разбиралась в языке ариварэ. Ругательство «рыбий гроб», как и прочие помойные изыски в речи возлюбленного, она считала милым и принимала с радостью.

Самоупоение Сьёра, поносящего «эстетствующих паразитов» и «обленившихся дегенератов», представлялось Ливе проявлением чистоты натуры, радеющей за будущее Синего Алустрала.

Когда Сьёр погружался в свои процентно-кредитные калькуляции (эти погружения выглядели как своего рода злой ведьмачий транс), Лива была уверена, что Сьёр думает «о них», об «их будущем».

А когда он, деловито выглаживая холодной дланью атлас ее живота, шептал ей, раскрасневшейся от простых, но доходчивых ласк с полным проникновением, «любовь к тебе для меня свята», моя Лива наивно полагала, будто Сьёр знает, что значит слово «святой».

Ливушка ошибалась.

В лучшем случае, Сьёр имел в виду синоним слова «ценный».

Потому что в нем самом не было такого качества — способности воспринимать святое. И ничего святого для него не существовало. Ибо существовать для нас может лишь то, что может быть нами воспринято как существующее.

Так считаем мы, ариварэ.



Впрочем, я, как водится, немного опередил события. Вначале Лива и Сьёр просто познакомились.

В тот день Лива навещала своего отца Видига. К слову, в разделе «Лорчи» имперского реестра самых могущественных и родовитых аристократов Видиг значился под номером пять.

Видиг был таким старым, что качество старости в нем уже начинало преображение в качество небытия.

Я всегда ему симпатизировал. Он был смешлив, лукав, хорошо понимал цену деньгам (а именно, что они — полезное говно, которым нужно удобрять пейзаж, чтобы тот почаще радовал цветочками).

На своем веку Видиг родил трех законных дочерей, шестнадцать бастардов обоих полов и несколько житейских афоризмов.

«Не можешь сделать что-то хорошо, сделай это плохо», — частенько говаривал папаша Видиг. По-моему, верно.

Именно Видиг подарил меня своей дочери, Ливе. Это похвальное деяние стоило ему восьми процентов ежегодного дохода от совместного с Домом Пелнов китобойного промысла. Но для Ливы, которую он жалел и которой он, конечно, желал бы лучшей судьбы, если б не оракул, ему было не жалко. А уж китов он сроду не жалел…

Лива как раз выходила из отцовских покоев, когда ей встретился Сьёр, ожидавший аудиенции у Видига.

Их взгляды встретились.

Тут позволю себе отступление. Когда мужчина встречает женщину, с которой ему впоследствии предстоит разделить свое семя, от его светящегося тела отделяется небольшое щупальце.

Это щупальце, змеясь ужиком, устремляется к женщине. Оно взлетает по ее ногам и крадется по животу, протискивается в узину между сомкнутых корсетом грудей, ползет все выше — пока не обовьется вокруг ее шеи живой жадной удавкой. Тотчас кончик щупальца внедряется в ту, всеми художниками рисованную, лощинку между ключиц — как ключ в замочную скважину (ведь не даром же ключицы называются ключицами!).

У женщины остается всего несколько часов на то, чтобы сорвать с шеи щупальце-ключ. И, между прочим, многие успешно с этим справляются.

Скажу еще, что удавалось бы это куда чаще, если бы не сладкая боль, которую вызывает внедрившееся щупальце. Это ощущение напоминает гаденький экстаз, который испытывают оба пола, расчесывая до крови комариные укусы и едва затянувшиеся царапины.

Щупальце крепнет, обретает качество прочности и вскоре женщина становится рабыней мужчины, который посредством своего светящегося отростка исхитряется питаться ею, как младенец матерью.

Женщина же, в которой воплотилась вечная жертвенность природы, радуется тому, как хорошо она соответствует своей роли заживо пожираемой.

Так видим человеческую любовь мы, ариварэ.

Следить за проделками «искателей» — так мы называем щупальца — куда интересней, чем, например, наблюдать совокупление, которое почитают желанным зрелищем люди. Ведь совокупление лишь повторяет сюжет, который уже произошел раньше — иногда годами раньше…

После первого обмена приветствиями с малознакомым родственником по имени Сьёр Лива почувствовала, что задыхается (еще бы! искатель почти добрался до цели, удавка начала затягиваться!).

Затем у нее закружилась голова. Ей стало жарко (это искатель внедрился в верхний слой невидимого светящегося платья ее тела).

Вот тут бы Ливушке развернуться и уйти. Шаг у нее быстрый, мужской, она смогла бы порвать еще недоразвитое щупальце, ведь в ней есть это качество — способность разрывать…

— Как видите. Обстоятельства вынуждают, — сказал Сьёр в ответ на дежурный вопрос Ливы («Ждете моего батюшку?»).

— Неужели деньги?

— Они, они проклятые… Такая сейчас ситуация, столько непонятного… Без денег никуда… — Сьёр закусил губу и тряхнул своей темно-каштановой гривой.

Каждому своему жесту он ухитрялся придать налет трагизма. Сьёр даже суп едал с таким видом, будто сварен он был на потрошках его умерщвленных врагами сродников.

— Я могу вас утешить: с моим папой легко иметь дело, — Лива игриво стукнула веером по запястью Сьёра и показала ему свои славные зубки. — Он не такой, как другие. Не такой мудилка, — последние слова Лива произнесла дрожащим шепотом («мудилками» женщины Лорчей на людях не расшвыривались).

— Увы, процент, который требует господин Видиг, я бы не назвал низким. А в моих обстоятельствах…

— Если не секрет, что за обстоятельства?

— Это личные. Личные обстоятельства. Если хотите — семейные. Мой горячо любимый брат потратил слишком много семейных денег, — Сьёр поднял свои мутные фиалковые глаза на Ливу.

Для меня долго оставалось загадкой, зачем с первых же секунд знакомства с Ливой Сьёр начал врать. Ведь вовсе не за деньгами он явился. И не нужны были ему никакие займы — занимать Сьёр умел и прекрасно знал, что старый обдергай Видиг для него не вариант.

Да и брат Сьёра до «семейных денег» так и не добрался. Поскольку умер во младенчестве от скарлатины. Этой весной из живота малютки вырос жизнерадостный куст полевого злака…

Впрочем, позже я кое-что понял: «лжи» для Сьёра не существовало, потому что не существовало «правды», а правды — потому что не было для него в мире и «святости».

Речь понималась Сьёром как нечто автономное от реальности. Думать о том, что и зачем он говорит, Сьёр не привык.

Между тем, когда речь шла о «делах», то есть о деньгах, у него непонятно откуда появлялись и дисциплина, и память, и зверячье чутье на чужую ложь — словом, чудесные происходили метаморфозы!

В остальном же Сьёр скорее не говорил, а фантазировал вслух. Разным людям жаловался на разные хвори. Маменьке — на грыжу, теткам — на почки, сестрам — на отсутствие аппетита. При этом о болях в основании позвоночника он не упоминал ни одному из своих конфидентов, хотя мне не составило труда обнаружить его недуг, когда как-то раз после бани я разминал его широкую сутулую спину.

Теперь мне даже кажется, что всю жизнь Сьёр старательно играл с самим собой в игру, в правилах которой первым пунктом значилось требование сказать миру как можно меньше правды.

Страшно подумать, какие выигрыши приносят игры вроде этой.

Ну да пусть его, Сьёра с его лжами. Вернемся к Ливе.

— А знаете что? — вдруг предложила Лива. — Ведь я могу и сама занять вам. Под самый низкий процент. Если хотите, заходите завтра, все обговорим.

— Это очень великодушно, — начал Сьёр, порывисто приглаживая волосы. — Но я… в общем… вынужден отказаться…

Лива смотрит на Сьёра недоуменно.

— Я имею в виду, отказаться от денег, — пояснил Сьёр, со значением полируя рукоять меча большим и указательным пальцами.

— Тогда заходите просто так. Завтра, — улыбнулась Лива.

Она ощущала себя неуверенно. С одной стороны, находиться рядом со Сьёром ей было приятно. С другой — неодолимо хотелось уйти, да поскорее (а на самом же деле, стряхнуть искателя, стряхнуть!).

В этот момент гербастые двери в покои Видига распахнулись и слуга провозвестил:

— Господин Сьёр, вас просят!

— Что ж, желаю вам удачи, — шепнула Лива и сделала шаг по направлению к спасительной лестнице.

И в этот момент Сьёр, нутром чуя, что добыча вот-вот упорхнет, совершил поступок немыслимой наглости. Он подскочил к Ливе, больно стиснул пятерней ее предплечье и, приблизив свои тонкие губы живодера к самому ее лбу, прошептал:

— Лива, дорогая моя госпожа Лива, только не уходите сейчас! Пожалуйста, дождитесь меня! Я освобожусь совсем скоро!

И, для пущей убедительности, добавил:

— Умоляю.

* * *

Тут нужно сказать, что слово «люблю» у Лорчей считается почти неприличным.

Редкий случай, когда традиция Лорчей мне по душе.

Потому что эту тему и впрямь лучше без нужды не трогать. По крайней мере, пока она не тронет тебя.

Конечно, не на пустом месте выросли у Лорчей такие представления.

Поколения романтиков должны были крошить друг друга абордажными тесаками с именем любимой на устах. Травить соперников ядами. Писать бездарные злые эпиграммы. В общем, опошлять и профанировать невыразимое чувство веками и эпохами, чтобы их сыны и внуки, наконец-то возненавидев слово «любовь», исключили его из своих словарей.

И оценили по достоинству целомудренную тишину спальни.

Жаль только, что сыны этих сынов, а, в особенности, сыны сынов этих сынов, всегда норовят забыть, что не на пустом месте выросли у Лорчей такие представления.

Мне казалось, одним лишь словом «люблю» Ливу не проймешь. Ведь Лива была сложней своих сестер, которые удовлетворяли тайную тоску по «любви» соответствующими романами — их привозили из Варана, наскоро переводили и размножали специально для скучающих аристократок предприимчивые чуженины.

Ливе нравился товар сортом повыше. Вроде «Экспромтов» Дидо, придворного шута Дома Гамелинов.



Шилол дери!
Как мне ее хотелось!
До рыка зверского, до визга, до умри!
Но накось-выкусь, отрок перезрелый!
Сиди теперь и вывод, сука, делай.
В мозоли только руки не сотри.



Озорные эти вирши были нарочито заделаны под «привозные».

Там то и дело поминались заморские божки Хуммер с Шилолом. Имена у дев и юношей тоже были сплошь варанские, деньги звались «аврами», а выдуманную возлюбленную поэта звали, конечно, Овель.

Лива покупала Дидо в книжной лавке, не торгуясь. И зачитывала из свитка мне.

Мы смеялись и разговаривали. А потом Лива умолкала. Она умела умолкать так, что я начинал забывать о том, что я ариварэ, я начинал казаться себе человеком.

* * *

Они встречались так часто, как этого хотел Сьёр.

Но если бы частоту этих встреч задавала Лива…

Нет, мне страшно представить, что это было бы, если бы частоту этих встреч задавала Лива.

Может, тогда они занимались бы любовью по восемь раз на дню и околели бы однажды на рассвете, потратив остатки сил на то, чтобы умереть друг в друге, а не как-нибудь иначе.

Лива настолько ошалела от слова «люблю», которое Сьёр использовал, пожалуй, так же часто, как я использую слово «качество», что ничего, кроме Сьёра, допускать внутрь себя не желала.

Это касалось и фрагментов реальности зримой, и реальности слышимой. И даже воображаемой.

Когда я раздобыл самоновейшего Дидо, прямо с ночного столика престарелой Хозяйки Дома Гамелинов (ей прислуживал хорошо знакомый мне ариварэ, обладавший качеством сговорчивости), и пробовал соблазнить Ливу чтением уже почти модной в узких кругах элегии «Давай-давай, потешь мне самолюбье…», она, впервые на моей памяти, от элегии отказалась.

Пища ей тоже не шла, хотя ела она много и бестолково.

А мысль о том, чтобы допустить внутрь себя другого мужчину, мнилась ей кощунством. Эхе-хе…

— Если с ним что-то случится, я больше никогда, ни с кем не буду! — как в бреду шептала мне Лива, когда перед сном я закрывал ее плечи одеялом из шкурок бельков — тюленей-малышей, не доживших до полного отюленивания.

— Никогда и ни с кем, моя госпожа, — эхом повторял я.

После той памятной встречи со Сьёром Лива даже к папочке ездила только за тем, чтобы… «понимаешь, а вдруг он там?»

Но Сьёра никогда не было «там».

И в другом месте его тоже не было. И дома. И даже в «Прикосновенье» (туда он и впрямь больше не ходил).

Где Сьёра обычно носило, знал только я. Чтобы это узнать, мне пришлось возогнать свое качество любопытства в способность-ко-всепроникающему-познаванию.

Никогда я не стал бы интересоваться этим, если бы отсутствие Сьёра не производило на Ливу такого обезображивающего действия. Если бы ее личный ресурс Абсолютного Равнодушия не таял с такой скоростью.

«Сьёр пропал», — говорила горестная, траурная Лива и мое стеклянное сердце разрывалось от жалости.

Впрочем, «пропадать» Сьёр стал не сразу, лишь на третьей неделе их знакомства.

Его исчезновения предварялись особенно проникновенными словами. Исправно прислушиваясь к тому, что Сьёр говорил уже стоя на пороге, я даже вывел Правило Дозавтра.

Если Сьёр заявляет Ливе «Не знаю даже, как я доживу без тебя до завтра!», значит завтра его можно не ждать.

Если «Не представляю, как без тебя жить!» — значит он не появится всю неделю.

Ну а когда «Поверь, с тобой я был бы счастлив провести всю — понимаешь, всю! — свою жизнь!», значит две недели без Сьёра — это гарантия.

На важных бумагах у папаши Видига я видел такой девиз: «Надежней меня только смерть!» Эх, недаром Сьёр приходился Видигу родственником — Правила Дозавтра он придерживался столь же неукоснительно.

Признаться, с первых же секунд своего пребывания в Сиагри-Нир-Феар Сьёр пробудил во мне качество ненависти. Но когда Сьёр «пропадал», я ненавидел его втрое.

Во время исчезновений Сьёра Лива становилась Неливой. Она так переживала («А вдруг с ним что-то случилось, Оноэ?»), что вместе с ней сходило с ума ее тело.

Лива металась на постели, словно одержимая демонами, а когда засыпала, скрипела зубами и сучила ногами, словно бы глисты и подкожные черви ели ее изнутри.

По пробуждении от дурного сна Лива обыкновенно учиняла в людской настоящие экзекуции, несправедливые и гнусные.

Молоденькую девку-кухарку велели высечь за то, что она недостаточно тщательно вымыла листья лимонного дерева. Тею, миловидную конопатую горничную, Лива оттаскала за волосы из-за случайной прибаутки. А стражника, отогнавшего от ворот попрошайку, в котором Ливе померещилось сходство с посыльным Сьёра, она огрела метлой — той самой, из человеческих волос — да так, что бедолага окривел.

Но Зара была права: взыскания идут челяди впрок. А вот самой Ливе безумства впрок не шли.

Каждый день ожесточенного ожидания «пропавшего» Сьёра приближал ее к обращению в хутту.

А попытки понять «зачему» (сие удобное словцо выдумал Дидо — в нем одновременно и «почему?», и «зачем?»), зачему-зачему-зачему Сьёр мучит ее, приближал Ливу к обращению еще скорей.

Я уже не говорю о дурной болезни, которой заразил Ливу ее обожаемый друг.

* * *

Ради своих тел люди шли на разные преступления. Кто убивал людей, кто животных.

А кто — и тех и других. Как Лорчи.

Помимо людей, Лорчи убивали китов, рыб, косаток, дельфинов, каракатиц и тюленей.

Но души убитых людей обычно вместе с телом оставляли на земле и качество мстительности.

А в тех редких случаях, когда все же не оставляли, удовлетворить жажду мщения им было несложно. Знай себе проходи сквозь стены да нашептывай из-за колышущейся портьеры «сссмерррть-сссмерррть», пока негодяя не хватит апоплексический удар.

А вот животные и рыбы мстить из-за гроба так и не научились. Чересчур уж они бесхитростны.

Однажды, когда терпение животных и рыб окончилось, их души попросили Духа Моря отомстить за них.

Само собой, Дух Моря был совсем не так могуществен, как Бог. Но все же достаточно могуществен. Он снизошел к ламентациям морских жителей. Тем более, что знал он их гораздо лучше, чем людей.

Чтобы утешить души замученных и не оплаканных, Дух Моря проклял тех людей, которые особенно преуспели в уничтожении китов, рыб, косаток, дельфинов, каракатиц и тюленей.

И с тех пор потомки этих людей начали обращаться в хутту.

Лорчи были одними из первых в числе проклятых. У женщин Дома Лорчей хутту рождалось особенно много.

Хутту, помимо омерзительного своего крабоподобного облика и гнусных повадок (питаются они трупами утопленников и рыб, умерших от старости, испражняются зловонными серыми лентами, которые качаются на поверхности воды и не тонут годами) имели предназначение быть растерзанными, причем самым жестоким образом.

Чтобы люди могли прочувствовать, насколько жестока смерть от руки насильника, Дух Моря сделал так, что хутту поначалу рождаются людьми, но лишь потом становятся уродами с крабьими клешнями и гнусными рылами.

Кто из людей более других склонен к тому, чтобы обратиться хутту, спрашивали у оракула, принося ему годовалых младенцев.

Ливу тоже носили. Оракул указал на нее.

И лишь Абсолютное Равнодушие могло отсрочить исполнение рокового жребия.

Запас Абсолютного Равнодушия у людей невелик. И тратить его заставляет сама жизнь со своими болезнями, детьми и, конечно, любовями. Когда запас оканчивается — ну, ясно…

Вы скажете, что это несправедливо — ведь Лива никогда не вытащила на сушу ни одной рыбы, не загарпунила ни кита, ни косатки. Почему же она должна страдать за своих предков и вообще за Дом Лорчей!?

Да, это несправедливо — с точки зрения Ливы. Ну а любой видящий сказал бы в утешение Ливе, что Бог будет любить ее даже в теле хутту, что, конечно, чистая правда.

Я много думал обо всем этом, прислуживая Ливе. И чем больше я об этом думал, тем сильнее я хотел для госпожи Вечного Абсолютного Равнодушия. Но только где его взять?

Конечно, я знал, что Бог будет любить Ливу и в страховидном облике хутту. И что я тоже — буду.

Только вот другие вряд ли. Тем более Сьёр.

* * *

— Скажи хоть, что случилось?

— Я уезжал. Мне нужно было уехать. Всплыло вдруг срочное дело.

— Разве трудно было прислать с нарочным записку? Хотя бы на словах передать! Хотя бы как-нибудь! — Лива как всегда пытается разглядеть в фиалковых глазах Сьёра намек на раскаяние. Как же! Легче разглядеть там сто шесть букв родного алфавита в исполнении каллиграфа Лои.

— Я пытался передать… Но, видишь ли, были важные обстоятельства. Нужно было срочно помочь одному человеку, я ему очень обязан. И притом помочь втайне… Да прекрати ты истерику, в самом деле! Ты же знаешь, в моем аховом положении, я имею в виду финансовое, нужно все время что-то придумывать! Не могу же я жить только этим! — Сьёр театрально обводит рукой спальню.

— Ты так говоришь «этим», как будто это — куча навоза, — гнусила заплаканная Лива, шумно высмаркиваясь в простынь.

— Не говори так! Ты же знаешь, наша любовь для меня всё!

— Ну пожалуйста, в следующий раз скажи мне, что уезжаешь. Что тебе стоит? Понимаешь ты или нет — но мне не по себе, когда тебя нет и я не знаю где ты. Мне такие вещи ужасные снятся… Запас моего Абсолютного Равнодушия оканчивается… Ты же не хочешь, чтобы я превратилась в богопротивного хутту?!

— Я никогда этого не допущу! — насупив брови говорил Сьёр.

Хмурился Сьёр всегда щедро — как иные улыбаются. Он хмурился даже когда вламывался в нее, все вернее с каждым движением вжимая ее тело в уступчивую перину.

И жадно любоваться ее вихлястыми танцами на его чреслах («Только ты уж не останавливайся теперь, душа моя, будь добра не слазить!») он тоже умудрялся словно сквозь хмурое облако.

И даже когда его светящееся тело начинало плавиться и течь вихрями вокруг светящегося тела Ливы, он тоже казался хмурым, хотя, право же, это ненормально, или, если угодно, траги-пародийно. Мне лично сразу вспоминался Дидо. Тот из его экспромтов, где он обращается к своей гулящей подруге:



О, хмурый твой экстаз
Мне дорогого стоил!
А именно — четырнадцати авров…



— Ну, пообещай, что ты больше не будешь так делать! Пожалуйста, а? Ну, ради всего святого! — потная, розовая Лива кропила поцелуями грудь, живот, на совесть оволошенные природой бедра Сьёра. Перед тем, как в очередной раз сменить делянку, она приближала лицо к лицу Сьёра, чтобы заглянуть в его глаза. Она надеялась прочесть там то, что всегда предпочитают книгам влюбленные женщины.

О, Лива!

Я тоже не раз заглядывал в эти глаза. Но видел там лишь киваанэ. На нашем языке это значит «ничего святого».

* * *

Лива все-таки отдала меня Заре на неделю. Негодяйка.

Сразу оказалось, что в неделе не десять дней, как я думал раньше, а неудобосчитаемое количество минут, медленных как зимние ночи.

Неохотно текло время без Ливы. Я чувствовал себя перчаткой, из которой вынули руку.

А между тем желающие этой перчаткой покомандовать не переводились.

— Оноэ, где моя накидка? — вопила из купальни Зара.

— Она висит прямо возле рукомойника, рядом с платьем, моя госпожа.

— А где полотенце?

— На передней дужке, как обычно, моя госпожа!

— Я намылила голову и ничего не вижу! — через дверь голос Зары звучал обиженным. — Слей-ка мне, наверное!

И я тащился сливать, хотя только что Зара уверяла меня, что по гигиенической части она привыкла управляться без помощников.

Небось, поскучала чуток в бадье и подумала: а почему бы не внести разнообразие в свой быт?

Допускаю, что сначала она стеснялась меня, а потом бросила, рассудив, что ариварэ все-таки нельзя считать мужчинами в полной мере и что мужское платье на мне — чистая условность.

А может, она решила наоборот — раз я ношу мужское платье, меня следует считать мужчиной, а значит, со мной следует вступить в интимную связь.

Кстати, фантазии альковного толка мы, слуги-ариварэ, вызывали в наших хозяйках с привычной регулярностью.

Да и как им, нелюбимым и невостребованным, было не соблазниться этой продляющей логикой — если он нежен, как взбитые сливки, когда массирует мне шею перед сном, каким же нежным он будет, если…

В общем, наша планида — опускаться на колени перед вялыми розами с вяжущим, властным запахом. Далее страх забеременеть непонятно кем (чем?) все же брал свое. И сверх шелестящих юбочным шелком поцелуев с нас, как правило, не требовали.

Но с Зарой обошлось.

Ведь, все-таки, она приходилась Ливе сестрой — хотя и не поровну, они разделили качество чистоты, которое, как и качество отваги, кровь Дома Лорчей сохранила.

Супруг госпожи Зары, кряжистый, похожий на ходячий комод, тоже командовал мной, но с меньшим рвением.

Он просто не знал что пожелать. У него и так все было.

Пока муж Зары придумывал пожелания, бесноватый Зарин сынок, мальчик с большой грушевидной головой и мелкими близко посаженными глазками, нашел оригинальное решение этой проблемы — он желал всего подряд.

— Хочу компоту!

Я нес.

— Не хочу компоту!

Я уносил.

— Покачай меня в гамаке!

Я качал.

— Хочу быть как моряк!

Я качал его вдвое сильней, изображая девятый вал и посвист ветра в реях.

— Теперь хочу быть как ты! Хочу быть как ариварэ!

Я подбросил его в воздух, получилось довольно высоко. Мальчонка завизжал от избытка впечатлений. Я его, конечно, поймал.

— Разве ариварэ кто-нибудь подбрасывает? — с сомнением прогундосил он, когда я поставил его на ноги.

— Нет, но когда ты был в воздухе, ты был в точности как ариварэ, — объяснил ему я.

— Когда я летел?

— Да, когда летел.



Все же свободного времени оставалось много — только служение Ливе занимало всего меня.

Но с Ливой было иначе. Мне нравилось не иметь никакого времени, свободного от нее. Нравилось облекать ее тело услужливым облаком, быть продолжением ее воли.

Приспосабливая ее ножку к тесной туфле, я делом славил мир, чья красота достигла моей души посредством прикосновения этой кривенькой пятерни к моей руке — точнее, к тому месту моего искусственного тела, которое люди называли рукой.

С головой уходя в Ливины завтраки и переодевания, капризы и боли, я начинал понимать, зачем судьба притащила меня в этот тяжелый, несчастливый мир людей. Затем, вероятно, что красота и свет в нем так редки, что только здесь начинаешь понимать их подлинную цену.

Между тем, свободное время пробудило во мне качество любопытства, совершенно обескровленное службой в доме Ливы — ведь о госпоже я знал все, а то, чего не знал, узнавал очень быстро.

Тут, кстати, есть еще одно обстоятельство: настоящие тела ариварэ состоят из того вещества, из которого у людей сделана память. Мы, как слоны, не способны ничего забыть, как мы ни тужься.

А между тем, попробуй-ка оставаться любопытным, когда ты уже и так помнишь столько любопытного…

Итак, качество любопытства пробудилось во мне, когда я увидел во дворе паланкин Велелены.

* * *

Зара и Велелена никогда не были близки. У сестер такое сплошь и рядом.

Зара втайне считала Велелену идиоткой, а Велелена и впрямь была настолько глупа, что нуждалась только в муже.

И вдруг — ее паланкин с синими занавесками, на которых Велелена своеручно вышила герб Дома Лорчей, который с ледяными цепями.

Ну и явленьице, на ночь-то глядя…