— Вот этим твоё авторство и ограничивается. Потому что — кому был прислан ёж? Мне, милый, никак не тебе, что бы ты там ни выдумывал. То есть, моё авторство было, так сказать, изначально запланировано — где-то там, где работает эта система.
Церемония закончилась и машина президента Нджала в сопровождении эскорта унеслась к Парижу. Мартен и Валера вышли из павильона.
— Поедем к Нджала, — внезапно решил полковник Мартен, — надо попробовать уговорить его сменить резиденцию, но не будем пока упоминать имя Джосса Бомона…
— Впервые вижу, чтобы полдюжины пива так подействовало на человека. Какие планы, Зеник, кто и где их принимал? В Госплане? Так его уже нет давно. А если обратиться к фактам, то напомню: как возник первый из этих — ну, пусть экспонатов? Когда пришёл я! И возник он как реакция на моё звукосочетание! Это и был акт творчества. А второй предмет? Точно так же! Кто же другой может претендовать на авторство? Остынь, менеджер. Выпей холодной водички! Прополощи мозги, а то там у тебя один мусор! Я творец, а не ты, понял? Согласен, пусть твоё имя упоминается после моего, как имя человека, создавшего некоторые условия для проявления моего таланта, будь спонсором, хрен с тобой — но на этом всё! Ни на что большее ты не вправе рассчитывать!
Мартен и Валера провели в приемной Нджала уже более часа, изучили роспись на потолке, изображавшую сцены охоты на короля Генриха IV — зеленые лесные лужайки, кавалькады гордых всадников, грациозных борзых собак и стремительных оленей, узор шелковых шпалер, фасон платья темнокожей секретарши, ее сложную прическу, состоящую из нескольких десятков маленьких косичек, сплетенных на макушке в грандиозное архитектурное сооружение…
На все их вопросы помощник Нджала с непроницаемым лицом сообщал, что президент Нджала проводит срочное совещание и в данный момент принять их не может.
— Ах, так? — разгневанный до предела Птич встал, выпрямился, сверкнул глазами. — В таком случае, напряги свои скудные способности и попытайся понять вот что: твои аргументы — чушь. Я утверждаю, что здесь речь идёт о простых совпадениях, и любой серьёзный человек с этим согласится. Ты же уразумей другое: всё это (он округло повёл рукой, как бы набрасывая невидимый аркан на всё, находившееся в доме), всё до последней железки, как и всё прочее, что находится на моей земле, в моём доме и тем более — именно в нём возникло, принадлежит мне по праву личной собственности. И не может какой-то посторонний, случайно забредший на огонёк и принятый мною из жалости, претендовать на какие-то права в отношении какого бы то ни было имущества! Это — моё, понял? И я буду с этим делать всё, что захочу. Выдавать, продавать, называть… Я хотел было предложить тебе поучаствовать в наречении этих дивных произведений, Но, к счастью, ты позволил проникнуть в твои гнусные замыслы, после чего считаю невозможным…
— Кроме того, — добавил он, — завтра у его превосходительства встреча с президентом Франции и он просил сегодня его не беспокоить…
— Доложите его превосходительству, что речь идет о принятии неотложных мер, касающихся его безопасности, — Полковнику Мартену стоило большого труда Скрывать свое раздражение.
— Я — посторонний? Это я — случайный? Из жалости?? Нет, это я из жалости навещаю тут тебя, чтобы ты не одичал совершенно, не начал набрасываться на людей! Потому что никого другого ты к себе и палкой не загонишь, в эту твою вонючую развалюху, где ты порочно сожительствуешь…
Наконец, после двух часов ожидания помощник торжественно объявил:
— Господа, его превосходительство ждет вас!
— Что? Что?! Ну-ка, повтори!.. Я — что?
Его превосходительство президент Нджала в шелковом полосатом халате сидел в своем кабинете за роскошным резным столом красного дерева и пил чай со льдом. На шее у него было наброшено полотенце. По всему было заметно, что срочное совещание было трудным…
— И повторю! Порочно — сожительствуешь — со — своей — кошкой! Потому что ни одна женщина…
— Итде, господа, — начал Нджала после взаимных приветствий, — как обстоит дело с моей безопасностью? Как вы думаете меня охранять?
— Это кот, к твоему сведению! Мужчина! Можешь посмотреть и убедиться!
— Видите ли, ваше превосходительство, — осторожно начал полковник Мартен, — этот прекрасный дворец, предоставленный правительством в ваше распоряжение, очень хорош с политической точки зрения. Но с точки зрения безопасности в нем слишком много коридоров, слишком много входов, слишком много людей, постоянно снующих то туда, то сюда… Здесь очень трудно организовать надежную охрану, — многозначительно сказал он.
— Не премину проверить. Киса, иди сюда! Кис-кис! Как тебя там…
— Он Кузя, забыл?
— Господа, — неприятно удивился Нджала, — вы что, хотите сказать, что я должен жить в своем посольстве?
Но имя уже не требовалось: Какадык, протянув руку, ловко ухватил кота за шкирку. Приподнял над столом. Два звука слились воедино:
— Нет, нет, господин президент, конечно, нет, — поспешил успокоить президента полковник Мартен, — нам это даже в голову не приходило. Речь идет о другом…
— Не смей так!
— Так что же вы мне предлагаете?
— Мияаууууррррр!
— Если вашему превосходительству будет угодно, то в республике достаточно прекрасных дворцов, в том числе — за городом, среди прелестных пейзажей.
— Вы что, хотите меня засунуть в какую-нибудь одинокую башню на горной скале или в деревню, и все это для того, чтобы вам удобнее было работать? Без лишних хлопот? — с иронией произнес президент Нджала.
В этот момент дверь кабинета отворилась и на пороге появилась высокая брюнетка с большими бархатно-серыми глазами. На ней была роскошная вечерняя блуза, нижнюю же часть тела украшали только крошечные трусики, не скрывавшие ничего из ее прелестей. Увидев
И грянул гром.
Мартена и Валера, она немного смутилась от неожиданности.
— О, извините, господа! Я думала, ты один, — сказала она, обращаясь к Нджала.
Дневной свет на мгновение померк.
Мартен и Валера поднялись и раскланялись.
А когда он вернулся, враги увидели вдруг, что оказались в пустоте.
— Мадемуазель Дорис Фридериксен, — представил брюнетку президент Нджала, забавляясь их растерянностью.
Нет, не в космическом пространстве, разумеется. Они находились всё в том же доме, на той же кухне. А ощущение пустоты возникло оттого, что в этих стенах не осталось ни одного экспоната, ни одного предмета из числа столь таинственно возникших тут минувшей ночью и ранним утром. Ни единого. И температура в доме упала сразу градусов на пятнадцать. Наверное, наступивший холод был как-то связан с исчезновением «ежа». Но теперь это уже не имело ровно никакого значения.
— Кузя… — бормотал Птич, поглаживая разобиженного кота. — Обидели маленького. Этот тип… он груб и глуп, мы с тобой вовремя этого не поняли — но уж лучше поздно, чем слишком поздно, правда? Выходит, Кузенька, это ты был настоящим автором всего этого? Знаешь, тут есть, над чем подумать! Твои звукосочетания — и как я сразу не понял? — включали эту самую рогатую штуковину, только тогда она и выполняла наши просьбы. Вот и весь секрет. Эй, ты, оставь пиво в покое! Последнюю не берут — забыл? И вообще — уйди по-хорошему, не то… Котика обидел! И такое дело провалил! Тьфу!
Дорис очаровательно улыбнулась, взяла из кресла перед камином маленькую сумочку и собралась уходить.
Эмигель Какадык и сам уже направлялся к выходу. Остановился в проёме. Провозгласил:
— Дорис, цветочек мой, — остановил ее Нджала, — вот эти господа из службы безопасности предлагают нам переехать в деревню. Что ты думаешь по этому поводу?
— Да подавитесь вы оба своим пивом!
— Плохо думаю, — капризно сказала Дорис, кивнула в знак прощанья и вышла из комнаты.
Мартен и Валера переглянулись.
И пошел прочь. Той же дорогой, какой пришёл. То есть, мимо того места, где вчера обнаружился морской ёж, точнее — нечто, на него немного похожее. Быть может, надеялся, что исчезнувшее явление снова обнаружится там же?
От себя заметим: ну, а если бы даже? У него всё равно ничего не получилось бы. Потому что Эмигель котов не любил, а они его — ещё меньше. А без кошек вообще никакие чудеса не происходят. Это они притягивают тайны и общаются с теми силами, которые этими тайнами владеют. Об этом не следует забывать.
— Ну, что ж, — подвел итоги беседы Нджала, — безопасность — это очень важно, но я остаюсь здесь. Рад был нашей встрече, господа.
© В. Михайлов, 2003.
Он поднялся, давая понять, что аудиенция закончена.
— Теперь нам остается лишь подыскать для него подходящий замок в какой-нибудь деревне, — резюмировал итоги визита полковник Мартен, когда они возвратились в службу безопасности. — Займитесь этим, Эдуард.
— Но… — начал было лейтенант Валера.
— А если Нджала будет продолжать упрямиться, мы просто назовем ему имя Джосса Бомона.
* * *
Стюард из обслуживающего персонала президента Нджала, закончив работу, вышел из служебного подъезда отеля «Интерконтиненталь» и сразу заметил в своей машине незнакомого мужчину, терпеливо ждавшего его появления.
— О, Боже, еще один, снова… — с тоской подумал стюард.
В последнее время, а именно — во время парижского визита Нджала он чувствовал себя почти рок-звездой. С той лишь разницей, что интервью у него брали не журналисты и телерепортеры, а полицейские агенты. Он со вздохом открыл дверцу машины и с обреченным видом уселся на сиденье.
— Итак, — он повернулся к незнакомцу, — какой будет первый вопрос?
Незнакомец улыбнулся, одобряя его догадливость, и призывно помахал перед носом стюарда крупной купюрой.
— Мадемуазель Дорис Фридериксен.
— Ага, — сказал стюард, — мадемуазель Дорис. Она уже несколько лет входит в ближайшее окружение президента, является близкой подругой его превосходительства. Но некоторое время назад, примерно с полгода, она ввязалась в историю с одним итальянцем…
— Молодец, заработал! — воскликнул незнакомец и щедрым, жестом засунул купюру в карман стюарда.
Стюард снисходительно усмехнулся и закурив, развалился на сидении.
— С неким Сальваторе Манцони, представителем фирмы «Джоваттини Ганзатти».
— Где он живет?
— В отеле «Хилтон».
Бомон поощрил стюарда еще одной купюрой.
— Хотите, я назову вам номер его телефона? — предложил стюард.
— Нет, дружок, номер я узнаю сам. В нашей игре тот, кто плохо ответил на последний вопрос, лишается предыдущих призов, — сказал Бомон, быстро вытаскивая купюры из кармана остолбеневшего от неожиданности стюарда. — Но все равно — спасибо.
Жослен приветливо помахал ему рукой и вышел из машины.
Вечером того же дня мадемуазель Дорис Фридериксен ужинала с президентом Нджала в каминном зале его парижской резиденции. В огромных, во всю стену, окнах полыхал закат. Его красноватые блики ложились на резные деревянные панели, чертили затейливый узор на белом ковре, закатные лучи дрожали и рассыпались в старинном хрустале… Эту вечернюю идиллию прервал телефонный звонок. Трубку снял секретарь президента.
— Это звонят вам, мадемуазель Фридериксен, — после секундной паузы сказал он Дорис.
— Это мадам, — добавил он тихо, когда она подошла ближе.
— Какая мадам?
— Мадам Кло.
— Да, хорошо, я поговорю с ней, — сказала Дорис, кивком головы отсылая секретаря.
— Алло!
— Дорис?
— Да, это я, мадам.
— Сальваторе просил передать, что завтра будет вас ждать.
— Ах, Сальваторе! Конечно, я обязательно приеду. А когда и где он хочет меня видеть?
— В двенадцать часов, в отеле «Хилтон», номер тысяча пятьдесят шесть.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Олег Дивов
МАДЕМУАЗЕЛЬ ДОРИС ФРИДЕРИКСЕН
К10Р10
Конечно же, все телефонные разговоры в резиденции Нджала тщательно прослушивались и маленькие тайны мадемуазель Дорис Фридериксен очень быстро стали известны комиссару Розену. А опыт подсказывал ему, что женщины такого типа с наибольшей степенью вероятности могут стать источником информации для тех, кто эту информацию ищет. Поэтому, когда через два часа мадемуазель Фридериксен покидала отель «Интерконтиненталь», она столкнулась в холле с невысоким человеком с бледным лицом и немигающим взглядом глубоко посаженных черных глаз. Его губы были растянуты в любезной улыбке, хотя глаза оставались холодными и настороженными. Он молча показал ей удостоверение на имя комиссара полиции Мориса Розена.
Рыжики оказались порченые. Все.
— Вы мадемуазель Дорис Фридериксен?
Надо было, конечно, сразу насторожиться. Ох, неспроста у «десятки» вылез дефект по дизайну и неправильно прижился корректировочный чип. Но задним умом все сильны, а Павлов тогда лишь хмыкнул: десять процентов брака для опытной серии не трагедия, а достижение. Да и чип криво встал из-за внешнего сбоя, потому что в последний момент систему повело и режим упал. Может, так надо было. В удачной серии заключительный образец непременно выходит косой. Примета.
— Да. — Дорис с недоумением посмотрела на него.
И вот. И здрасте, пожалуйста. Год работы коту ректально.
— Вам известно, что на президента Нджала готовится покушение?
Завлаб Павлов вывел данные тестов на бумагу, уложил в красную папку с тисненой надписью «На доклад», и пошел к директору сдаваться.
— Покушение? На Нджала? А при чем тут я? — удивилась она.
Шефу, конечно, уже накапали — мол, сколько возилась «тема К10» с непрофилем, а тот возьми и сыпанись на выходных тестах. При таком раскладе надо сдавать вовремя. Не ждать, пока вызовут, а самому предстать — вот он я, тупой-бездарный, жрите. Рвите когтями и поглощайте кусок за куском, довольно урча, хвостом подергивая от возбуждения, облизывая усы…
— Вы состоите в близком окружении президента, в контакт с Нджала преступники могут войти и через вас. Если в ближайшее время на вас кто-нибудь выйдет… ну, то есть, если с вами кто-нибудь познакомится, — терпеливо объяснял комиссар Розен, — начнет расспрашивать, проявит хотя бы малейший интерес к президенту, организации его охраны, его перемещениям, вы должны будете немедленно сообщить об этом мне. Вот номер телефона, по которому вы сможете связаться со мной в любое Время суток.
Павлов решил идти через территорию. Так получалось дольше.
Розен протянул Дорис карточку с телефоном. Она небрежно повертела карточку в руках и в упор взглянула на Розена.
Четверть века назад, когда Павлов угодил в НИИПБ, территория выглядела скромно: чахлые кустики, мелкие деревца. Зато сам Павлов был высок, широкоплеч, пышноволос и жизнерадостен. Территория с тех пор облагородилась, превратилась в ухоженный парк, особенно приятный сейчас, золотой осенью. А вот Павлов, напротив, с годами поплохел, стал грузным шкафообразным дядькой при намечающейся лысине и невосторженном — вне зависимости от времени года — образе мыслей.
— А вас не интересует мое мнение по этому поводу? — спросила она.
Павлов шел, вдыхая полной грудью вкусный загородный воздух, и думал, какие это на самом деле глупости — старый, толстый, лысеющий, занудливый… Просто он так по-дурацки себя воспринимает. На самом-то деле еще хоть куда мужчина. И голова получше, чем у некоторых. Вообще, обрить ее надо будет, эту голову. Раз уж лысеет — не начесывать три волосины поперек, и тем более, не наращивать заново лохмы, а собраться с духом — и под ноль. Соответственно возрасту и статусу. А что, мощная получится внешность. При такой-то солидной туше…
— Твое мнение? — Розен стер с лица улыбку и оно приобрело, наконец, свое естественное выражение — жесткое и непроницаемое. — Плевать я хотел на твое мнение.
Павлову еще долго предстояло идти, и он массу глубоких мыслей успел бы отшлифовать до состояния концепций — лишь бы не думать о провале с рыжиками и предстоящем унижении — но тут ему на умную и пока не обритую голову нагадили. Капитально.
Кто другой на месте Павлова, да в его обстоятельствах, выдал бы полноценную истерику, с поросячьим визгом и пусканием слюней. Но Павлов был — мужик. И биотехнолог с громадным стажем. Поэтому он секунду-другую постоял, осознавая произошедшее, затем громко выругался, погрозил небу кулачищем, повернулся кругом и зашагал обратно.
— А если я откажусь? — вспыхнула Дорис.
Ворона — здоровенная, сволочь — ехидно каркая, улетела к административному корпусу. Где-то у нее там было гнездо.
— А если ты откажешься, — медленно сказал Розен, глядя ей прямо в глаза, — то вскоре попадешь в автомобильную катастрофу. Поняла? А труп обнаружат дня через два, не раньше… До свидания, мадемуазель Фридериксен, — снова став галантным, поклонился комиссар и проводил Дорис до выхода.
Поймать бы заразу, да поставить над ней серию опытов! Или просто раскрасить под попугая — и отпустить. Хотя это уже жестоко…
«Зато лишний раз приму душ, — успокаивал себя Павлов. — И в виварий загляну, хотел ведь, а зачем, позабыл — может, вспомню…».
Если бы на Павлова нынче не ворона, а какая-нибудь лошадь с крыльями нагадила, он бы и этому обрадовался. Бессознательно, конечно. Неосознанно. До того ему не хотелось к директору идти.
Хотя от лошади, да если она высоко летит, наверное, сотрясение мозга схлопотать можно.
* * *
Портье «Хилтона» любезно сообщил Джоссу, что Сальваторе Манцони занимает тысяча пятьдесят шестой номер и в данный момент находится у себя.
В виварии оказалось непривычно тихо. Павлов, настроенный после мытья благодушно-расслабленно, ощутил неприятный укол в груди.
— Предупредить господина Манцони о вашем визите? — спросил портье.
— Почем местечко у вас на кладбище? — спросил он дежурного лаборанта, стараясь не выказывать беспокойства и выдерживать давно натренированный для общения с подчиненными брюзгливо-ироничный тон. — Что происходит? Спят усталые игрушки?
— Нет, нет, — возразил Бомон, — пусть мой приход будет для него маленьким сюрпризом.
— Нас посетил уважаемый коллега Шаронов. Вон стоит, двойку гипнотизирует. Я пытался его задержать, но вы же понимаете…
— А-а… — Павлову сразу полегчало. — Ладно, ты не виноват.
На стук Бомона дверь номера открыл высокий итальянец с быстрыми карими глазами.
— Как они вчера котов душили, душили… — пробормотал лаборант. — Душили, душили…
— Сальваторе Манцони, представитель «Джоваттино
Павлов в ответ только хмыкнул.
Ганзатти» в Париже, — отрекомендовался он Жослену. — С кем имею честь беседовать?
Завлаб Шаронов, орденоносец и лауреат, без пяти минут член-корреспондент, стоял перед второй клеткой, придирчиво изучая рыжика Бориса. Борис, в свою очередь, хмуро глядел на Шаронова. Чувствовалось: дай этой парочке сойтись во чистом поле, они подерутся. И не факт, что Шаронов не перегрызет «двойке» горло. При всей разнице в ловкости и физической мощи. Даже с учетом того, что «двойка» — гражданский вариант боевой модели.
— Жослен Бомон, шпион, — любезно поклонившись, представился Бомон и стукнул Сальваторе в лоб.
Бедный Сальваторе свалился как подкошенный.
Борис был самый яркий из рыжиков, почти оранжевый, в едва заметную желтоватую полоску. Восемьдесят пять сантиметров в холке. С очень приятной интеллигентной мордой.
После беседы с Розеном Дорис Фридериксен обнаружила, что за ней, куда бы она ни направилась, неотступно следуют два агента: высокий молодой блондин и второй, постарше, брюнет с короткими усиками. Не пытаясь особенно скрываться, они бродили за ней по магазинам, торчали в холле «Интерконтиненталя», ездили по городу-
Чудный декоративный котик. Ну, здоровый вырос, да.
Сначала Дорис это рассмешило, но потом она вспомнила выражение лица Розена и закипела от ярости. Сейчас Дорис ехала в «ХилтОн», а эти двое, как привязанные, тащились за ней следом. Она сделала несколько кругов по малолюдным переулкам, но их белый «шевроле» не отставал.
А Шаронов насквозь пропах собачьей болью и кровью. У него и физиономия-то стала бульдожья от многолетних кинологических трудов. И фразы он не произносил — вылаивал.
Дорис припарковала машину напротив отеля «Хилтон» и решительно направилась прямо к ним.
— Что за дизайн задних лап? — спросил Шаронов вместо приветствия. — Зачем столько шерсти вокруг голени? Как от мамонта подставки.
— Послушайте, — сказала она, заглянув в окно их «шевроле», — вы что, теперь так и будете повсюду за мной таскаться?
При виде Павлова «двойка» слегка оживилась и подошла к решетке ближе. Завлаб Борису приветственно махнул, и протянул руку Шаронову.
— Да нет, — с улыбкой ответил блондин извиняющимся тоном, — это всего на несколько дней. В общем, нас это тоже не очень забавляет… А вы сейчас куда идете?
— Здравствуй, вообще-то, уважаемый коллега. Как жизнь собачья?
— Не ваше дело! — рассвирепела Дорис и почти бегом пересекла улицу.
— Привет, привет. Жизнь, уважаемый коллега, полосатая. По четным продольно, по нечетным поперечно. Спасибо, что спросил. Давай, не увиливай, а обоснуй свои лапы. Толстые.
Стоит ли говорить, что агенты торопливо последовали за ней в «Хилтон—, вместе с ней зашли в лифт, вместе с ней вышли на десятом этаже и на шаг сзади побрели по коридору, пряча глаза от огненных испепеляющих взглядов Дорис.
— До сих пор вы еще можете идти, а вот дальше нет! — злорадно сказала Дорис, берясь за ручку тысяча пятьдесят шестого номера и с удовольствием хлопнула дверью перед их носом.
— Ты чего явился? Издеваться надо мной пришел?
— Ау, дорогой, — закричала она, входя в номер.
Шаронов одарил Павлова насмешливым взглядом.
Бомон в это время в соседней комнате пытался запихнуть бесчувственного Сальваторе в платяной шкаф, устраивая его там поудобнее.
— Слышал, у тебя серия идет на мясо. Ну, я и… Пока не… Ладно, колись, на сколько процентов эта штука — «Клинок»?
— Ау! — радостно откликнулся он на раздавшийся из гостиной ласковый призыв. — Кто там?
— Физически на все сто. Слегка вправили мозги и сменили окрас. Так что лапы, которые столь возбуждают тебя — родные, от базы.
— И что там прячется, в шерсти?
— Это Дорис!
— Этот красавец уже нагулял восемьдесят кило, а если раскачать мышцы по-боевому, имеет право до девяноста. Представляешь, какая мощная конструкция нужна, чтобы удержать его, когда он висит головой вниз?
— Иду, иду… — заторопился Джосс.
— Зачем висит? Где?!
— Да где угодно. На дереве, на столбе… Где можно зацепиться когтями задних лап. А передними врага за глотку — хвать! Или по голове — бац! Ну и вообще, так спускаться удобнее.
Он сложил Сальваторе руки на груди, удовлетворенно осмотрел свою работу и закрыл дверцу шкафа.
— О-па… — восхитился Шаронов. — Тогда да. В целом одобряю. На уровне идеи. Но это ты не сам придумал. Есть такой у кого-то из виверровых. Прибамбас.
Дорис уже сбросила платье и предстала перед Бомо-ном в короткой атласной комбинации.
— Ой, извините, — смутилась она, — я, наверное, ошиблась номером.
— Нет, нет, мадемуазель, — перебил ее Джосс, — это я должен извиниться. Я не предупредил вас о том, что буду здесь…
— Угадал. Мы подсмотрели сустав у гинеты, стопа выворачивается на сто восемьдесят. Только гинета-то — крохотулька, а тут целый кошачий Терминатор. Сочленения выглядят мощно, но устрашающе. Так что эти перья для отвода глаз.
— Да, Сальваторе не предупредил меня, что мы будем втроем, но я не возражаю, — с интересом рассматривая Бомона, улыбнулась Дорис.
— Втроем? С Сальваторе? — удивился Жослен. — Ах, да, наш дорогой Сальваторе, я о нем совсем забыл…
— Разумно. И все равно — не дизайн, — ввернул Шаронов.
— А где он?
— Я не могу переделать лапы, — сказал Павлов твердо. — Это же вмешательство в платформу. Сам понимать должен, такие серьезные изменения в опорно-двигательном сразу потянут за собой психику. А мы и без того умучились ее балансировать. Нет, лапы — не буду. Ничего уже не буду…
— Он здесь, в соседней комнате, — махнул Джосс рукой в сторону спальни, — там, в шкафу, под галстуками…
— Тоже правильно, уважаемый коллега. Все равно кирдык.
— Под галстуками?.. — растерялась Дорис и, заглянув в спальню, нерешительно приоткрыла дверцу шкафа.
— Нет, нет, мадемуазель, в другом… — Бомон услужливой рысцой подбежал к шкафу и раскрыл дверцу, — вот видите, как он лежит, так мило…
— Это кто говорит? Шеф? Поэтому ты здесь? Явился, так сказать, донести точку зрения? Сердечно благодарен! А то непонятно, что кирдык! Вот ведь угораздило! У них там, наверху, семь пятниц на неделе. Сначала требовали, чтобы к осени кровь из носу была гражданская версия «Клинка», а теперь им как бы и не надо. Передумали. Но я-то серию — что? Запорол! Слил! Хочешь сказать, меня погладят по головке? Как же! Не в той системе трудимся… Спасибо, уважаемый коллега, что прибыл вестником грядущих наслаждений!
— Не рычи, — попросил Шаронов. — Я от себя лично. Мне и вправду интересно, чего ты тут. Нам вообще надо как-то… Плотнее. Ну, я интересовался, конечно, твоими делами. Так что осведомлен. В общих чертах… А меня вот подзабыли в «кошкином доме»! Какие у твоих подчиненных были рожи, когда я зашел!
Он поправил Сальваторе прядку волос, сбившуюся на лоб.
— Гордись, — посоветовал Павлов.
— Ну, пусть пока отдыхает, надеюсь, он не задохнется, — деловито сказал Бомон, вновь закрывая шкаф.
— И буду! — сказал Шаронов с чувством. — Кошатники, блин. Думаешь, не знаю, что меня твоя мелюзга Шариковым зовет? Юмористы! Ну какой я Шариков?! А?
Дорис не вполне понимала, что все-таки происходит, но этот человек был так необычен… и привлекателен. Она вернулась в гостиную и грациозно улеглась на широком диване.- \' \'
— Вам не кажется чересчур экстравагантным такой способ знакомства с людьми, после которого вы склады* ваете их в шкаф? — кокетливо спросила она.
«Вот заело беднягу», — подумал Павлов. В отличие от многих коллег, он к Шаронову относился ровно. Может, потому что тот был ему совершенный антипод: пробивной дядька с установкой всё делать по максимуму. Такой подход к работе сказывался на результатах — не раз и не два шароновская лаборатория плодила совершенно жутких выродков, от которых шарахались даже самые отчаянные проводники. Тем не менее, когда пошло в серию изделие «Капкан» для охраны спецобъектов, Шаронов отхватил Госпремию. Крошечная зверушка, собранная на платформе фокстерьера, гарантированно с одного укуса гробила вражеского диверсанта. А потом из института случилась утечка. И когда за рубежом оказались данные по «Капкану», на вооружение натовского спецназа тут же поступили кевларовые гульфики.
— Да нет, ничуть, хотя я не всегда так поступаю. Просто сейчас мне нужно с вами поговорить, и я не хочу, чтобы Сальваторе вас отвлекал.
У Павлова тогда слетела с разработки очень интересная разведывательная модель. Вероятный противник, убоявшись русского военного зверья, начал отгонять от своих баз всё, что размерами превышало клопа. И милые кошечки безобидной
— И о чем же вы хотите со мной поговорить? — Дорис улыбнулась маняще и лукаво.
внешности — каждая по цене вертолета — стали нерентабельны. Павлов с горя чуть не запил.
— О неграх…
Шаронов, напротив, даже глазом не моргнул. И выложил на бочку документацию по проекту «Рубанок» — до того зубастому, что его у завлаба отняли и страшным образом засекретили. А действующую модель изделия усыпили от греха подальше. Слишком она лихо рубала направо и налево. Самого же Шаронова представили к ордену и попытались сделать замдиректора. Шаронов заявил, что должность сучья, а у него на подходе уникальный охранно-заградительный комплекс «Тиски» — готовьте еще Госпремию, ребята. Поговаривали, что вояки тогда заметно сбледнули с лица. Им и «Рубанка» хватило по самое не могу.
— О неграх?
Именно Шаронов подбросил коллеге Павлову дельную мысль завязать с кисками и заняться кошками. «Бросай свою мелочевку, — сказал он. — А то ведь помрешь в безвестности. Нужно учитывать конъюнктуру. Сейчас подходящее время спроектировать бойца. Универсального солдата. Вырасти здоровенную тварь. Закамуфлируй. Оснасти всякими прибамбасами. И главное — научи ее человека слушаться. Конечно, если это в принципе возможно. И будет тебе госзаказище. И цацки всякие, прямо как у меня. Потому что кошка твоя окажется в бою круче, а по жизни удобнее собаки. Это даже военные сразу поймут».
— Да. Вас это удивляет?
— А ае тот ли вы человек, который собирается совершить покушение? — осенило Дорис.
Много позже, сдавая опытную партию «Клинков», Павлов вспомнил тот разговор, и понял, что годами отгонял от себя мысль — а ведь придумал-то всё Шаронов! Одна брошенная вскользь фраза «оснасти всякими прибамбасами» задала изделиям столько важнейших тактических характеристик… И сустав тот самый подсмотрели, конечно, у гинеты — но кто сказал, что вообще надо искать, смотреть, выдумывать? Без такого направления конструкторской мысли полосатики выросли бы просто большими сильными кошками. Шароновские «Тиски» давили бы их как котят. Давили и ели.
— Да, да, тот самый. Вам, наверное, говорил обо мне комиссар Розен.
— Да, именно Розен, вы угадали. Он даже сказал, чтобы я позвонила ему, как только вы появитесь. А что он хочет от вас, этот Розен?
Полосатики в серию пошли. Их уже опытный завод наклепал почти тысячу.
— Чего он хочет? — переспросил Бомон. — Он хочет меня убить. Он хочет наложить на меня лапу. На меня лапу, на вас лапу… Розен — это такой человек, он на всех хочет лапу наложить…
А рыжикам — опять Шаронов угадал — кирдык!
— А вы? — заинтриговано спросила Дорис, это приключение ее взволновало. — Чего хотите вы? Вы действительно собираетесь убить Нджала?
— Ты не Шариков, — сказал Павлов. — Утешься. Ты хороший.
— Да. Есть во мне такая фигня, — согласился Шаронов, снова рассматривая Бориса. Тот с демонстративным — чересчур — безразличием мыл себе за ушами. — У-у, пуфик с лапками… Спустить бы на тебя моего бабайчика… Посмотреть.
— А вы очень огорчитесь, если это случится? — спросил Жослен.
У Шаронова дома жил молодой туркменский алабай. Звали его в рифму — Бабаем. Шаронов уверял, что туркмен на самом деле не пес, а тот самый Ёкарный Бабай, только пока еще в начальной фазе развития — вы погодите, он вас научит родину любить. На прошлой неделе Бабай приступил. Чуть не загрыз соседского немца, который его маленького несколько раз бил. Припомнив детские обиды, здорово отдубасил матерого зверя и погнал. Овчар на ходу обкакался, и это его спасло — от двух-трех кусков дерьма Бабай увернулся, но потом схлопотал увесистый шмат прямо в нос, сбился с курса, врезался в хозяйский «Мерседес» и помял крыло. Страховщикам Шаронов честно доложил: машину ударила собака. Те не поверили.
Дорис задумалась.
— Рыжик драку выиграет, — сказал Павлов. — Когда его собьют и перевернут, он спокойно даст себя подмять и распорет нападающему брюхо. Теми самыми толстыми задними лапами. Типичный кошачий прием, только мы довели его до совершенства.
— Да, нет, пожалуй, нет. Но речь идет даже не об этом. Просто я прихожу сюда и вижу, что человек, который мне нравится, лежит в шкафу под галстуками, без сознания… Я хочу, в конце концов, получить какие-то объяснения!
— Типичный? Кошачий? — переспросил Шаронов.
Павлову стало неловко.
— Послушайте мена, мадемуазель, — сказал Джосс. — Я отдаю вам Нджала еще на некоторое время, чтобы вы вытянули из него максимум денежек, которые вы можете из него вытянуть. Потом я его убиваю. За это вы скажете комиссару Розену, что я приходил к вам и задал кучу вопросов по поводу организации системы безопасности в отеле «Интерконтиненталь»: входы, выходы, сколько человек его охраняет и так далее…-
— Ну да, я помню, это ведь ты идею подбросил. Слушай, придумай теперь чего-нибудь, а? Я тебе… Эх, была не была! — Павлов оглянулся на дежурного лаборанта, ухватил Шаронова поперек туловища и поволок вдоль ряда клеток, от входа подальше.
— И что вам это даст?
Рыжики провожали завлаба и его гостя равнодушными взглядами. Они уже освоились с присутствием чужака, и теперь вели себя вполне естественно. Кто-то вылизывался, кто-то нагуливал перед обедом аппетит, снуя по клетке туда-сюда. Виварий наполнился шорохами и легким топотом.
— А это мне даст большую вероятность того, что комиссар Розен перестанет спать. А у нас такая работа, что поспать иногда бывает нелишним. Потому что, когда ты плохо спишь, у тебя начинают дрожать ручки, закрываться глаза… Понимаете?
— Я дам тебе целый диск материалов по рыжикам! — громко шептал Павлов. — Они провалили тест на эмоциональный ответ, понимаешь? И я не вижу, в чем загвоздка. Может, ты, как человек со стороны — а? Свежим взглядом?
Шаронов хищно оскалился.
— Да, я понимаю, — протянула Дорис, — но, если вы помните, он просил меня ему позвонить…
— Эмоциональный ответ? Это смотря какой у тебя… Эмоциональный вопрос! Ты хотел научить рыжих преданно смотреть на человека? Ловить каждый жест? Показывать, как их от хозяина колбасит? Но… Опять ты херней маешься! Некоторых хлебом не корми, дай изуродовать животное. Ведь кошка задает совершенно особый тип общения! Да, на любителя. Но зачем ее, бедную, портить? Особачивать…
— Вы это сделаете?
— Посмотришь техзадание, увидишь, чего от меня требуют. Родишь наводку на решение — бутылку поставлю вкусную, — пообещал Павлов. — «Курвуазье». Ну! Ты же голова!
— Нет, пожалуй, нет, — раздумчиво произнесла она. — Я с удовольствием задержала бы вас здесь, но звонить ему мне не хочется.
— Да я про кошек знаю только как их жрать! Если на серьезном-то уровне.
— Что вы говорите? Знаете, я бы и сам с вами охотно остался, но боюсь, что вас уже зовут…
— И нормально!
Действительно, из соседней комнаты раздался стук падающего тела, вопли, проклятия и в гостиную ворвался несколько помятый и взъерошенный Сальваторе.
— Чего нормально? Я же предвзятый! Забыл? Говорил сто раз — у тебя сам подход неправильный! Ты всю нагрузку даешь на чип. Возишься с ним, будто он голову заменить может. Так он и заменяет ее в итоге! Вот и получаются… Биороботы. Пуфики с лапками!
— Это переходит все границы! — закричал он Джос-су. — Я не желаю вас здесь видеть, немедленно убирайтесь или я позвоню в полицию!
— И пожалуйста! Может, прошла системная ошибка, которой я не заметил. Потому что тоже — предвзятый. Ну поразмысли, чего тебе стоит?
Тут он заметил Дорис.
— М-да-а… — Шаронов неприятно скривился, изображая лицом сочувствие. — Я, конечно, не против… В принципе, можно и ребят моих… Но смысл? Ведь эта серия уже мясо. Ты сам сказал — переделать не дадут. И?..
— Дорогая, ты здесь? Что ты делаешь в таком виде? — потрясено спросил он.
— А вдруг дадут? Если будет решение, наметится выход, я же биться стану. Просить, доказывать…
Дорис капризно пожала плечами.
— Что ты кричишь, Сальваторе? Я беседую с этим господином.
— Ты когда в последний раз бился, уважаемый коллега? — фыркнул Шаронов. — В конвульсиях ты бился! Когда твоих разведчиков прикрыли. Я же помню. Нажрался и вопил, как мир несправедлив. А потом на бюрократию пошел в атаку клином. То есть свиньей. Унитаз расколотил, сукин кот. Не помнишь?
— Собственно, мы уже побеседовали, — заторопился Бомон. — Я ухожу, не буду мешать вашему свиданию. Заранее благодарен вам, мадемуазель.
— Знаешь, что… — начал было Павлов и осекся. Они уже подошли к дальней стене вивария. И остановились напротив десятой клетки. Пустой.
И галантно раскланявшись, Джосс направился к двери.
— Не уходи, — окликнула его Дорис, — там, за дверью двое агентов.
Ну, не совсем пустой. Кормушка там, например, была. И вообще, когда в клетке живут, это заметно. Хоть она и чисто прибрана, все равно — чувствуется.
— Это не страшно, — улыбнулся ей Джосс, — ведь у меня есть преимущество неожиданности.
Дверь клетки оказалась самую малость приоткрыта.
И он резко распахнул дверь номера.
Павлов глянул вверх, под потолок. Там было широкое окно. По последнему осеннему теплу — распахнутое настежь. Забранное снаружи решеткой из арматурного прутка.
— Чего ты добиваешься? — Павлов развернулся к Шаронову всем корпусом, стараясь заслонить от случайного взгляда десятую клетку. — Развел тут, понимаешь, шоковую терапию. Да, я иногда веду себя как рохля. Да, я использую в работе проверенные, но, возможно, шаблонные ходы. Ну? Съел, уважаемый коллега? Мало тебе коньяка? Тогда по старой дружбе выручи. А не хочешь помочь — до свидания.
Двое агентов спецслужбы расслабленно скучали в коридоре, ожидая, пока мадемуазель Дорис Фридериксен утомят ласки ее любовника.
— Когти втяни, уважаемый коллега, — посоветовал Шаронов нарочито спокойно, Павлову в унисон. — И хвостом не бей. Этому разговору — который мы сейчас — уже сколько? Десятый год, я так думаю. И толку? Ты меня не слушал никогда, и теперь слушать не будешь. Хотя напрасно. Ведь ты опять в своем любимом тупике. Где толкутся все биотехи скопом. Направление у вас такое. Называется загнивающий классицизм.
Появление на пороге номера Джосса Бомона никак не укладывалось в их планы. Пока агенты удивлялись этой метаморфозе, Джосс схватил за шиворот блондина и хорошенько встряхнув, стукнул его лбом о дверной косяк. Блондин, глухо простонал что-то невнятное, медленно сполз на пол.
— Ну и пошел тогда, — сказал Павлов. — Авангардист, понимаешь, биомех продвинутый. Двигай из нашего уютного тупичка.
— Легко! — безмятежно согласился Шаронов, поворачиваясь к коллеге спиной и бодро направляясь к выходу.
Тем временем его напарник уже пришел в себя и кинулся на Джосса. Бомон обманным движением корпуса спровоцировал его на удар влево, сам ушел вправо и резким ударом сплеча заставил брюнета согнуться от боли.
— Скажу охране, чтобы тебя больше не пускали, — пообещал Павлов.
— Сам не приду! — бросил Шаронов через плечо. — Что я забыл на производстве роботов? К тому же, в твоем цеху дышать нечем. Даже возле пустой клетки! И при раскрытых окнах!
Слегка оправившийся блондин попытался напасть на Жослена, с помощью приемов китайского бокса, стараясь ударить его ногой.
Инстинктивно Павлов схватился за сердце. Оно вроде не разрывалось еще, хотя и билось куда быстрее обычного. Но могло ведь.
Бомон несколько раз увернулся, затем, улучшив мгновение, поймал в зажим ногу блондина и резко повернулся вокруг корпуса. Потерявший равновесие блондин, выбив телом дверь соседнего номера, шлепнулся головой в огромное блюдо кускуса, любимого лакомства в странах Магриба, перед которым на ковре сидели пятеро пожилых арабов, совершая молитву перед трапезой.
— Гы-ы-ы! — ненатурально рассмеялся он. — На что ты намекаешь? Чего подумал, чучело? Да у меня последняя клетка резервная!
— Кускус лучше есть с мясом, — показав на блондина, весело крикнул Джосс окаменевшим от внезапного вторжения арабам, и уверенной походкой удалился восвояси.
— Как скажете, уважаемый коллега! — отозвался Шаронов издали. — Честно говоря, мне по фиг. Я волком бы выгрыз бюрократизм! Гррррр!
Услышав профессиональный шароновский рык, некоторые рыжики заметно встрепенулись, а Борис даже подался к решетке.
* * *
— Эмоциональный! — провозгласил Шаронов. — Ответ!
На следующий день в службе безопасности полковник Мартен проводил оперативное совещание. За длинным столом в его кабинете собрались комиссар Розен, угрюмый Фарж, Рагуле, Валера и Алиса Аден. Полковник метал громы и молнии.
Павлов, тяжело волоча обе ноги, шел вдоль клеток к выходу. Шаронов весело бросил дежурному: «Почему у котов скрипят шестеренки, а яйца не блестят?! Непорядок!», и исчез за дверью. Лаборант настороженно таращился на приближающегося шефа. Он понимал — случилось нечто из ряда вон. Только пока не мог сообразить, что именно, насколько оно вон, и сильно ли за это врежут.
— Итак, господа, какими данными о Бомоне мы располагаем на данный момент? Сначала, известив нас телеграммой о своем приезде, он идет к себе домой и спокойно проводит там ночь под охраной наших агентов. Затем, понаблюдав за вами из окна, комиссар Розен, беспрепятственно удаляется не забыв оставить приветственное послание на стекле. Затем посещает «Хилтон»,