Стивен скривился от отвращения:

— Ничто не сравнится с поместьем Веира. Он просто дикарь — сажает своих слуг на кол. — Юноша помолчал. — Но все же посмотри, что Белари с тобой сотворила.

Лидия нахмурилась:

— А что тебе во мне не нравится?

— Ты же не настоящая. Посмотри, какие у тебя глаза, кожа и… — он отвел глаза в сторону, голос его дрогнул, — …какие кости. Смотри, что она сделала с твоими костями.

— А что такое с моими костями?

— Ты же с трудом ходишь! — внезапно вскричал он. — Ты должна была бы уметь ходить!

Лидия обеспокоенно огляделась вокруг. Стивен высказывался очень критически. А вдруг кто-нибудь услышит? Это только кажется, что они одни, но всегда какие-нибудь люди оказываются неподалеку — агенты безопасности скрываются на склонах, кто-то просто гуляет. Может, и Берсон где-то здесь, слился с пейзажем — каменный человек, притаившийся среди скал. Стивену однажды жестоко досталось, тогда он понял, что значит иметь дело с Берсоном.

— Но я умею ходить, — яростно шепнула она.

— Сколько раз ты ломала себе то руку, то ногу, то ребро?

— В этом году — еще ни разу. — Она гордилась собой. Она научилась быть осторожной.

Стивен усмехнулся с недоверием:

— А знаешь, сколько раз я ломал кости за всю свою жизнь? — Он не стал дожидаться ответа. — Ни разу. Ни одной косточки. Никогда. Ты вообще помнишь, каково это — ходить и не беспокоиться, что можешь споткнуться или стукнуться обо что-нибудь или о кого-нибудь? Ты же словно из стекла.

Лидия покачала головой и отвела взгляд:

— Я стану звездой. Белари собирается разместить наши акции на рынке.

— Но ты не можешь ходить, — сказал Стивен. В его глазах читалась жалость, и это рассердило Лидию.

— Очень даже могу. И хватит об этом.

— Но…

— Да! — Лидия мотнула головой. — Кто ты такой, чтобы говорить мне, чем я занимаюсь? Посмотри лучше, что Белари делает с тобой, но ты же все равно ей верен! Может, меня и оперировали помногу, но, по крайней мере, она не забавляется со мной.

Это был единственный раз, когда Стивен рассердился. Лицо его вспыхнуло от гнева, и на мгновение Лидии показалось, что он ударит ее и разобьет вдребезги. В глубине души ей даже хотелось этого: так он хотя бы избавит их от жестокого разочарования, назревавшего в отношениях между ними, двумя слугами, — каждый из них считал другого рабом.

Но Стивен овладел собой и перестал спорить. Он попросил прощения и взял ее за руку, они молча смотрели, как садится солнце, но было уже слишком поздно, и спокойствие нарушилось. Мысли Лидии вернулись к тем временам до операций, когда она бегала беззаботно, и, хоть она никогда не признается в этом Стивену, у нее было чувство, будто он сорвал корку с раны и теперь она болезненно кровоточит.



Зал, заполненный возбужденной публикой, набравшейся «Тингла» и шампанского, гудел от предвкушения. Муслиновая ткань на стенах вспыхивала молниями, когда гости Белари, в искрящихся шелках, увешанные сверкающим золотом, шумно веселились, перемещаясь по комнате яркими группами, то сходились вместе, беседуя, то со смехом расходились, чтобы обойти по кругу всех присутствующих.

Лидия плавно скользила между гостей, ее бледная кожа и прозрачное платье на фоне кричащих красок и чрезмерной роскоши казались островком непритязательности. Кое-кто из гостей с любопытством поглядывал на нее — необычную девочку, бродившую среди них, пока все развлекались. Но они тут же забывали о ней. Всего-навсего еще одно существо Белари, может и любопытное с виду, но не представляющее никакой ценности. Внимание гостей всегда переключалось на какие-то, как им казалось, более важные разговоры, что велись вокруг. Лидия улыбнулась. «Очень скоро, — подумала она, — вы узнаете, кто я». Она прижалась к стене, недалеко от стола, ломившегося от закусок, на котором возвышались горы из тонких сандвичей, кусочков мяса, стояли блюда с сочной клубникой.

Лидия обвела взглядом толпу. Сестра Ния, одетая в такое же прозрачное платье, находилась в другом конце комнаты. Белари стояла в окружении знаменитостей и сеньоров поместий, в зеленом платье, под цвет глаз. Она улыбалась, явно чувствуя себя непринужденно, пусть даже без ставшего уже привычным бронежилета.

Верной незаметно подошел к Белари сзади и погладил ее по плечу. Лидия видела, как хозяйка вздрогнула и напряглась от прикосновения Веира. Неужели он не заметил? А может, он из тех людей, что получают удовольствие оттого, что внушают людям отвращение? Белари улыбнулась ему, вновь овладев своими чувствами.

Лидия взяла маленькую тарелочку с мясом со стола. Мясо, политое сверху восстановленной малиной, было сладким на вкус. Белари любила все сладкое, вот и сейчас в конце стола она ела клубнику, беседуя с исполнительным директором «Пендант энтертейнмент». Пристрастие к сладкому — еще один побочный эффект употребления «Тингла».

Белари заметила Лидию и подвела Вернона Веира к ней.

— Тебе нравится это мясо? — спросила она с легкой улыбкой.

Лидия кивнула, аккуратно дожевывая.

Улыбка Белари стала шире.

— Ничего удивительного. У тебя есть вкус к хорошим продуктам. — Ее лицо горело от «Тингла».

Лидия порадовалась, что кругом были люди. Когда Белари принимала слишком много «Тингла», то ее охватывали сумасбродные желания. Однажды она натерла тела сестер клубникой, так что их бледная кожа стала красной от сока, а потом, возбудившись из-за чрезмерной дозы, заставила Лидию языком слизывать сок с тела Нии, а Нию — проделать языком то же самое со своей сестрой; Белари же наблюдала за ними, наслаждаясь таким декадентским зрелищем.

Белари выбрала ягоду клубники и предложила ее Лидии:

— Вот. Съешь одну, но не испачкайся. Я хочу, чтобы ты выглядела безупречно. — Ее глаза блестели от возбуждения.

Лидия отогнала от себя воспоминание и взяла ягоду.

Верной разглядывал Лидию.

— Твоя?

Белари ласково улыбнулась:

— Одна из моих девочек-флейт.

Верной опустился на колени и стал еще более пристально рассматривать ее.

— Какие у тебя необыкновенные глаза.

Лидия застенчиво опустила голову.

Белари пояснила:

— Я их заменила.

— Заменила? — Верной посмотрел на нее снизу вверх. — Не изменила?

Белари просияла:

— Мы ведь оба знаем — все, что красиво, не бывает искусственным. — Она наклонилась и погладила Лидию по белесым волосам, довольно улыбаясь своему созданию. — Когда я получила ее, у нее были самые красивые синие глаза. Похожие на те цветы, что растут здесь в горах летом. — Покачала головой. — Но я их заменила. Они были красивы, но смотрелись не так, как мне хотелось.

Верной снова выпрямился:

— Она поразительна. Но не так красива, как ты.

Белари ядовито усмехнулась:

— И именно поэтому ты хочешь, чтобы меня подключили к ТачСенс?

Верной пожал плечами:

— Это новый рынок, Белари. С твоей хваткой ты сможешь стать звездой.

— Я уже звезда.

Верной улыбнулся:

— Но ведь «Ревития» очень дорогостояща.

— Мы всякий раз с тобой возвращаемся к этой теме, не так ли, Верной?

Верной сурово взглянул на нее:

— Я не стал бы спорить с тобой, Белари. Ты прекрасно справляешься со всем. Достойна каждой монеты, вложенной в твою переделку. Я не знаю актрисы лучше тебя. Но это же «Пендант», в конце концов. Ты могла бы давным-давно выкупить долю своих акций, если бы не была так зациклена на бессмертии. — Его взгляд стал холодным. — Если хочешь быть бессмертной — подключишься к ТачСенс. Мы уже встречаем широкое признание на рынке. Это — будущее бизнеса развлечений.

— Я — актриса, а не марионетка. Мне совсем не нужно, чтобы люди влезали в мою шкуру.

Верной повел плечами:

— Все мы платим свою цену за нашу известность. Куда движется рынок — туда и мы должны стремиться. Никто из нас не свободен по-настоящему. — Он многозначительно посмотрел на Белари. — Разумеется, нет, если мы хотим жить вечно.

Белари ответила лукавой улыбкой:

— Возможно. — Она кивнула Лидии: — Беги, уже почти пора. — Снова повернулась к Вернону: — Мне хотелось бы, чтобы ты кое-что увидел.



Стивен передал ей пузырек за день до своей смерти. Лидия еще спросила его, что это за золотистые леденцы — крошечные, размером меньше ее мизинчика — в пузырьке. Она улыбалась подарку, радуясь, но Стивен оставался серьезным.

— Это — свобода, — сказал он.

Она мотнула головой, не понимая.

— Если у тебя есть выбор, ты управляешь своей жизнью. И тогда не обязательно быть любимой вещью Белари.

— Я не ее вещь.

Он покачал головой:

— Если тебе когда-нибудь захочется сбежать, — он поднял пузырек, — это тебе поможет.

Стивен вложил пузырек в бледную руку и сжал ее пальцы. Флакончик был из дутого стекла. Может, он из мастерской родителей, мелькнуло в ее голове. Стивен продолжил:

— Мы здесь ничего не значим. Только такие люди, как Белари, имеют власть. В других местах, в других частях мира все иначе. Даже самые ничтожные люди что-нибудь да значат. Но здесь, — он печально улыбнулся, — все, что у нас есть, — это наши жизни.

К ней вдруг пришло понимание. Ей захотелось отодвинуться, но Стивен крепко удерживал ее.

— Я не говорю, что тебе это нужно прямо сейчас, но когда-нибудь, возможно, понадобится. Может быть, однажды ты поймешь, что не желаешь больше иметь дело с Белари. Какими бы дарами она тебя ни осыпала. — Он мягко сжал ей руку. — Это очень быстро. Почти не больно. — Его карие глаза смотрели на нее с нежностью и добротой — она всегда замечала, какой у него взгляд.

Это был дар любви, пусть и толкавший ее на неправильный путь; но только для того, чтобы доставить ему радость, она кивнула, согласившись принять пузырек и спрятать его в своем укрытии, просто на всякий случай. Она еще не знала тогда, что он уже выбрал для себя смерть, что бросится с ножом на Белари и почти достигнет цели.



Никто из присутствующих не заметил, когда девочки-флейты заняли свои места на главном помосте. Они — чудесные создания, бледные ангелы — стояли там обнявшись. Лидия прижалась ртом к горлу сестры, чувствуя, как под белой-белой кожей часто бьется ниточка пульса. Кожа пульсировала под языком, пока она искала крошечное отверстие на теле сестры. Лидия ощутила влажное прикосновение языка Нии на собственном горле, он зарывался в ее плоть, как маленькая мышка, желавшая пристроиться поуютней.

Лидия замерла, снисходительно выжидая, когда зрители обратят ни них внимание, полностью сосредоточившись на собственном выступлении. Она ощутила дыхание Нии, как расширяются ее легкие внутри хрупкой грудной клетки. Лидия тоже вдохнула. Они начали играть: сперва раздались звуки из нее самой — из открытых клапанов в ее теле, а затем зазвучали ноты из Нии. Ясный звук, от которого перехватывало дыхание, полился из их тел.

Грустная мелодия умолкла. Лидия отвела голову и сделала вдох, воспроизводя движения сестры, затем снова прижалась к ней губами. На этот раз Лидия целовала ее руку. Рот Нии искал тонкое отверстие на ключице. Их тела источали музыку — печальную и прозрачную, как они сами. Ния выдыхала в Лидию, и воздух из ее легких летел сквозь кости Лидии, окрашенный чувством, словно теплое дыхание сестры оживало внутри ее тела.

Гости, стоявшие вокруг помоста с девочками, замолчали. Тишина стала распространяться по залу, как круги на воде от камня, брошенного в безмятежный пруд, она быстро захватывала пространство от источника звуков до самых дальних уголков. Все взгляды теперь были обращены к бледным девочкам на сцене. Лидия почти физически ощущала, как взоры людей жадно вонзились в нее. Она передвигала руками под платьем сестры, тесно прижимаясь к ней. Руки Нин касались ее бедер, нажимая клапаны на изогнутом теле. Когда они обнялись по-новому, толпа издала страстный вздох — шелест их собственных желаний обрел звучание музыки.

Руки Лидии нашли нужные клавиши на сестре, ее язык еще раз коснулся горла Нии. Пальцы пробежались по косточкам позвоночника Нии и, найдя внутри нее кларнет, стали поглаживать клапаны. Она выпустила теплое дыхание в сестру и почувствовала, как Ния дышит в нее. Звук Нии, насыщенный и мрачный, и ее собственный, ярче и выше, лились контрапунктом — неспешно рассказанная история о чем-то запретном.

Они стояли обнявшись. Их тела были устроены так, чтобы рождать музыку, звуки чарующе переплетались, послушные движениям рук, скользившим по телам, мелодия нарастала, как волна. Внезапно Ния сорвала с Лидии платье, а пальцы Лидии разорвали платье на Нии. Их тела обнажились — бледные чудесные существа из волшебного мира музыки. Потрясенные гости вокруг них открыли рты от изумления: теперь мелодия зазвучала ярче — ей не мешали прилипающие одежды. Засияли музыкальные элементы, вживленные в девочек: отверстия из кобальта на позвоночниках, блестящие клапаны и клавиши из меди и слоновой кости, встроенные по всему скелету, — в этих телах сочетались сотни всевозможных инструментов.

Рот Нии медленно перемещался по руке Лидии. Она извлекала из Лидии чистые, сверкающие, как капли воды, звуки. Поры Нии сочились стенаниями страсти и греха. Их объятия становились все неистовей, превращаясь в хореографию похоти. Зрители сдвинулись ближе, сплетаясь телами, — возбужденные зрелищем обнаженной юности, звучанием музыки.

Лидия смутно, как сквозь туман, видела обращенные к ним глаза, раскрасневшиеся лица. «Тингл» вкупе с этим представлением воздействовал на гостей. В зале становилось жарко. Они с Нией медленно опустились на пол, обнимаясь все более чувственно и изощренно, напряжение страсти музыкального соперничества увеличивалось по мере того, как переплетались их тела. Годы целенаправленной подготовки предшествовали этому мгновению, такому тщательно выверенному соединению гармонизированной плоти.

«Мы исполняем порнографию, — подумалось Лидии. — Порнографию ради наживы Белари». Она мельком увидела сияющую от удовольствия покровительницу, остолбеневший Верной Веир сидел рядом. «Да, — мысленно обратилась она, — смотрите на нас, господин Веир, любуйтесь порнографией, которую мы вам показываем». Но потом настал ее черед играть на своей сестре, языком и пальцами водить по клавишам Нии.

Это был танец обольщения и уступки. Они подготовили много других танцев — сольных и в дуэте, целомудренных и непристойных, — но для дебюта Белари выбрала именно его. Мощь музыки, интенсивной и напряженной, все нарастала, пока наконец они с Нией не легли на пол — истощенные, все в поту, — голые близнецы, сплетенные в звучащем сладострастии. Музыка их тел смолкла.

Все вокруг боялись шелохнуться. Лидия чувствовала вкус соли на коже сестры, когда они застыли. Свет в зале погас, что означало — представление закончено.

Публика взорвалась аплодисментами. Зажглись огни. Ния выпрямилась. Губы ее растянулись в довольной улыбке, когда она помогла Лидии встать на ноги. «Вот видите? — говорили глаза Нии. — Мы будем звездами». Лидия поняла, что она, как и сестра, улыбается. Несмотря на то что Стивена больше нет, несмотря на жестокое обращение Белари, она улыбалась. Восхищение зрителей ласкало ее, словно целебный бальзам, доставляющий удовольствие.

Они поклонились в первую очередь Белари, как их учили, выражая почтение своей госпоже, матери-богине, создавшей их. Белари улыбнулась этому жесту, хоть и отрепетированному, и присоединилась к аплодисментам гостей. Люди громко хлопали великолепной грации девочек — Ния и Лидия с изяществом поклонились четыре раза по сторонам света, подобрали свои платья, спустились со сцены и, в сопровождении огромного Берсона, направились к своей покровительнице.

Гром аплодисментов не умолкал, пока они шли через зал к Белари. Наконец Белари взмахнула рукой, хлопки затихли, и воцарилась почтительная тишина. Положив руки на хрупкие плечи девочек, она с улыбкой обратилась к собравшимся гостям:

— Дамы и господа, перед вами наши девочки-флейты.

И снова обрушился шквал аплодисментов, еще один, заключительный взрыв восторга, после чего гости стали переговариваться, обмахиваться, чувствуя, как горят их собственные тела, возбужденные выступлением сестер.

Белари ближе придвинула к себе девочек-флейт и шепнула им:

— Вы хорошо справились. — Она осторожно обняла их.

Глаза Вернона Веира блуждали по обнаженным телам Лидии и Нии.

— Ты превзошла себя, Белари, — сказал он.

Белари слегка наклонила голову в ответ на комплимент. Рука не выпускала плечо Лидии, цепко удерживая свою собственность. Голос Белари ничем не выдавал напряжения. Она выглядела радостной, вполне довольной собой, но пальцы больно впивались в кожу Лидии.

— Они у меня — лучшие.

— Какая незаурядная работа.

— К тому же дорого обходится, если они вдруг поломают кости. Косточки у них ужасно хрупкие. — Белари, ласково улыбаясь, любовно посмотрела вниз на девочек. — Им уже и не вспомнить, как это — ходить и не думать об этом.

— Все самое прекрасное на свете хрупко. — Верной дотронулся до щеки Лидии. Она едва сдержалась, чтобы не отшатнуться. — Должно быть, не просто было их создать.

Белари кивнула:

— Они так замысловато устроены. — Она провела пальцем по отверстиям на руке Нии. — Звучание каждой ноты зависит не только от расположения пальцев на клавишах, но также и от того, с какой силой они прижимаются друг к другу или к полу, согнута ли рука или выпрямлена. Мы заморозили уровень гормонов, чтобы девочки перестали расти, и только потом начали конструировать инструменты. От них требуется колоссальное мастерство, чтобы одновременно играть и танцевать.

— И как долго вы их готовили?

— Пять лет. Всего семь, если учесть время, затраченное на операции.

Верной покачал головой в удивлении:

— А мы ничего даже не слышали о них.

— Вы бы все испортили. Я собираюсь сделать из них звезд.

— Мы тебя сделали звездой.

И вы же свергнете меня, если я вдруг запнусь.

— Итак, ты выпустишь их на рынок?

Белари улыбнулась ему:

— Конечно. Я оставлю себе контрольный пакет акций, но остальные — продам обязательно.

— Станешь богатой.

Белари усмехнулась:

— Более того — стану независимой.

На лице Вернона отразилось крайнее разочарование.

— Полагаю, это означает, что мы не будем подсоединять тебя к ТачСенс.

— Полагаю, не будете.

Напряженность между ними была очевидной. Верной раздумывал, выискивая слабое место, в то время как Белари сжимала свою собственность, глядя ему в лицо. Глаза Вернона сузились.

Словно читая его мысли, Белари сказала:

— Я их застраховала.

Верной горестно покачал головой:

— Белари, ты меня дискредитируешь. — Он вздохнул. — Полагаю, мне стоит поздравить тебя. Иметь таких преданных подданных, такое состояние — ты достигла большего, чем я мог себе представить, когда впервые встретился с тобой.

— Мои слуги преданы, потому что я хорошо к ним отношусь. Они просто счастливы служить мне.

— А твой Стивен с этим согласился бы? — Верной махнул рукой в сторону стола с закусками, в центре которого стояло угощение из мяса, спрыснутое малиновым соком и украшенное ярко-зелеными листьями мяты.

Белари усмехнулась:

— О да, даже он. Знаешь, когда Майкл и Рене как раз собирались начать разделывать его, он посмотрел на меня и сказал: «Спасибо». — Она пожала плечами. — Хоть он и пытался меня убить, но у него также было страстное желание угодить, даже так. Уже в самом конце он попросил прощения, сказал, что лучшие годы своей жизни он провел, служа мне. — Она театральным жестом утерла слезу. — Ума не приложу, как это случилось, — он так любил меня и одновременно желал, чтобы я умерла. — Она отвела взгляд от Вернона и оглядела остальных гостей. — Впрочем, именно поэтому я решила, что лучше подать его к столу, чем просто посадить на кол в назидание. Мы любили друг друга, пусть он и оказался предателем.

Верной, полный сочувствия, пожал плечами:

— Многие люди не расположены к системе поместий. Ты пытаешься им объяснить, что гораздо лучше обеспечиваешь их безопасность, чем это было прежде, и все равно они возражают, — Он многозначительно взглянул на Белари. — А иногда даже более того.

Белари повела плечом:

— Ну, мои-то подданные не возражают. По крайней мере, так было до Стивена. Они меня любят.

Верной ухмыльнулся:

— Как и все мы. В любом случае, подать его на стол в таком виде… — Он взял тарелку со стола. — У тебя безупречный вкус.

Лицо Лидии застыло, когда она поняла, о чем они говорят. Она посмотрела на расставленные тарелки с красиво нарезанным мясом, затем перевела взгляд на Вернона, который подцепил вилкой кусок и отправил его в рот. В животе у нее все перевернулось. Лишь благодаря своей подготовке ей удалось сохранить неподвижность. Верной и Белари продолжали беседовать, но все мысли Лидии сейчас были только о том, что она ела своего друга — того, кто был так добр к ней.

Гнев стал закипать в ней, наполняя возмущением каждую клеточку тела. Ей страстно захотелось наброситься на свою самодовольную госпожу, но она понимала — ярость эта бессильна. Она слишком слаба, чтобы сразиться с Белари. Слишком мала, и косточки ее чересчур хрупки. Белари превосходит ее во всем, с ней невозможно тягаться. Лидия задрожала, охваченная отчаянием, но вдруг в голове ее зазвучал голос Стивена — он шептал ей мудрые слова утешения. Она сумеет одолеть Белари. При этой мысли ее бледная кожа порозовела от удовольствия.

Словно что-то почувствовав, Белари взглянула на нее сверху вниз.

— Лидия, пойди, оденься и возвращайся. Хочу познакомить тебя и твою сестру с каждым из присутствующих, прежде чем сделать вас достоянием общественности.



Лидия пробиралась к своему тайному месту. Пузырек все еще там, если, конечно, Берсон не нашел его. Сердце ее застучало молоточком: а что, если флакончик пропал, что, если чудовище уничтожило прощальный подарок Стивена? Она крадучись шла по слабо освещенным служебным коридорам, которые вели на кухню, тревожно замирая при каждом шаге.

В кухне кипела работа, повсюду сновали слуги, занятые приготовлением блюд для гостей. Лидия почувствовала дурноту. Может, на этих подносах еще лежат останки Стивена. В печах трещал огонь, гремели заслонки духовых шкафов, тем временем Лидия тихонько прошла мимо всей этой суматохи, скользнув вдоль стен неприкаянной бледной тенью. Никто не обратил на нее внимания. Все усердно трудились на Белари, ни о чем не задумываясь и без каких-либо угрызений совести выполняли все ее распоряжения — рабы, самые что ни на есть настоящие. Покорность — это все, что было нужно Белари.

Лидия мрачно усмехнулась про себя. Если покорность — это то, что любит Белари, то Лидия будет просто счастлива по-настоящему предать ее. Она замертво упадет на глазах у всех гостей, и звездный час ее госпожи будет испорчен, она опозорит Белари и разрушит ее надежды на обретение независимости.

Лидия проскользнула в дверной проем — в кладовой было тихо. Все были заняты тем, что подавали на стол, бегали, высунув языки как собаки, чтобы накормить ораву гостей Белари. Лидия побродила среди запасов, мимо бочек с маслом и мешков с луком, оставив позади огромные гудящие холодильники, в стальных недрах которых целиком помещались коровьи туши. Она подошла к широким высоким стеллажам в конце кладовой и полезла к самой верхней полке, где хранились бобовые, мимо банок с консервированными персиками, помидорами и маслинами. Отодвинула в сторону банку с чечевицей и очутилась в своем укрытии.

Она пошарила рукой в узкой щели тайника, и на мгновение ей показалось, что пузырек пропал, но в следующую минуту она уже сжимала крошечный флакончик из дутого стекла.

Лидия слезала вниз со всеми предосторожностями, опасаясь переломов, хотя ей стало смешно, что она еще о чем-то беспокоится, ведь теперь это скорее всего уже не имеет значения, после чего поспешила назад — через кухню, мимо озабоченных и покорных слуг, далее по служебному коридору, полная решимости покончить с собой.

Торопливо передвигаясь по темным коридорам, она улыбалась, радуясь тому, что ей больше никогда не придется красться по неосвещенным залам и прятаться от глаз аристократии. Свобода была в ее руках. Впервые за долгие годы она управляла своей судьбой.

Неожиданно выскочил Берсон, он материализовался из полумрака, его черная кожа стала принимать свой естественный цвет. Он вцепился в нее и рывком заставил остановиться. Лидия напряглась всем телом, вдруг оказавшись в плену. Ей было трудно дышать, суставы хрустели. Берсон сгреб обе ее руки в огромный кулак. Другой ручищей он приподнял ей подбородок, сверля ее лицо взглядом своих воспаленно-красных глаз, выискивая в черных глазах ответ на свой вопрос:

— Куда направляешься?

Из-за огромного роста его ошибочно можно принять за глупца, подумалось ей. Из-за громкого медлительного голоса. Из-за мутного, как у зверя, взгляда. Но в отличие от Белари, он был очень наблюдательным. Лидия задрожала, ругая себя за опрометчивость. Берсон внимательно разглядывал ее, ноздри его раздувались, чуя запах страха. От его глаз не укрылось то, что она покраснела.

— Куда направляешься? — спросил он снова. Голос звучал угрожающе.

— Назад к гостям, — пролепетала Лидия.

— А где была?

Лидия попыталась пожать плечами:

— Нигде. Переодевалась.

— Ния уже на месте. Ты опаздываешь. Белари спрашивала о тебе.

Лидия ничего не ответила. Ей нечего было сказать, чтобы отвести от себя подозрения Берсона. Она пришла в ужас при мысли о том, что ему захочется посмотреть, что у нее в руках, и он обнаружит стеклянный пузырек. Слуги говорят, Берсона обмануть невозможно. Он всегда все находит.

Берсон молча смотрел на нее, ожидая, что она сама себя выдаст. Наконец произнес:

— Ты ходила в свою норку. — Обнюхал ее. — Нет, она не в кухне. В кладовой. — Он расплылся в улыбке, скаля крепкие острые зубы. — Наверху.

Лидия затаила дыхание. Берсон ни одну задачу не оставлял без решения. Его так обучили. Он окинул ее взглядом с головы до пят.

— Ты нервничаешь. Потянул воздух. — Потеешь. Боишься.

Лидия упрямо мотала головой. Маленький флакончик в ее руках был скользким, Лидия боялась, что выронит его или пошевелит пальцами и привлечет к нему внимание. Берсон потянул ее за руки вверх, пока их лица не оказались на одном уровне — нос к носу. Его кулак сжимал ее запястья так, что ей показалось — еще немного, и они треснут. Он впился взглядом в ее глаза:

— Очень напугана.

— Нет. — Лидия снова замотала головой.

Берсон расхохотался, в этом смехе она услышала презрительную жалость.

— Наверное, ужасно осознавать, что в любую минуту можешь разбиться. — Его каменная хватка разжалась. Кровь прилила к ее рукам. — Ладно, оставь себе свою норку. Я не выдам твой секрет.

На мгновение Лидия оцепенела, не понимая, что он сказал. Она стояла перед великаном — офицером охраны, — не смея шевельнуться, тогда Берсон махнул в раздражении рукой и плавно отступил назад во мрак, сливаясь с темнотой.

— Иди.

Лидия пошла, спотыкаясь, — ноги ее подгибались, едва не отказывая. Она заставила себя идти, не останавливаясь, представляя себе, как глаза Берсона прожигают ее бледную спину. Она все гадала, продолжает ли он следить за ней или уже утратил интерес к безобидной худенькой девочке-флейте — зверушке Белари, которая прячется в шкафах, заставляя слуг повсюду искать эгоистичную малютку.

Лидия качала головой в изумлении. Неужели Берсон так ничего и не заметил? Берсон, такой могучий, оказался слеп — он настолько привык внушать всем ужас, что уже не отличал чувство страха от чувства вины.

Новые толпы поклонников окружили Белари — эти люди понимали, что очень скоро она станет независимой. Как только девочки-флейты появятся на рынке ценных бумаг, Белари станет почти такой же влиятельной, как Верной Веир, будет признана не только как актриса, но и как создательница талантов. Лидия пошла прямо к ней, сжимая в кулачке пузырек со свободой.

Ния стояла около Белари и разговаривала с Клэр Парановис из телевизионной компании Эс-Кей-Нэт. Ния изящно кивала всему, что говорила ей женщина, она вела себя так, как ее учила Белари, помня наизусть правила: всегда быть вежливой, никогда не задирать нос, разговаривать только с удовольствием, быть открытой, но при этом знать, что говорить. Только так нужно иметь дело с прессой. Если преподносить им все на блюдечке, они не будут копать глубже. Ния хорошо справлялась со своей ролью.

На какое-то мгновение Лидию вдруг укололо чувство сожаления о том, что она собралась сделать, но вот она была уже рядом с Белари, и Белари, улыбаясь, знакомила ее с мужчинами и женщинами, которые тут же бросались к ней, выражая свой безумный восторг. Мгуми Стори. Ким Сонг Ли. Мария Блист. Такаши Ганди. Еще и еще имена — всемирная братия журналистской элиты.

Лидия улыбалась и кланялась, в то время как Белари отгоняла многочисленные руки, которые тянулись к девочке с поздравлениями, — ей следовало защищать свою хрупкую собственность, в которую вложено столько денег. Лидия исполняла все в точности, как ее натаскивали, но при этом сжимала в потной ладошке пузырек — маленькое сокровище, обладающее огромной силой, способной решить ее судьбу. Стивен был прав. Маленьким людям подвластно лишь уйти так, как им того хочется, но порой даже это невозможно. Лидия смотрела, как гости едят кусочки мяса Стивена, нахваливая его сладкий вкус. Порой даже уйти, как хочется, невозможно.

Она отвернулась от толпы поклонников и из фруктов и ягод, пирамидами высившихся на столе для закусок, извлекла одну-единственную ягоду клубники. Сначала она обмакнула ее в сливки, затем обваляла в сахаре и попробовала, что получилось на вкус. Выбрав другую ягоду, красную и нежную, она взяла ее длинными и тонкими пальцами — сладкое средство, способное примирить с горькой свободой, которую она заслужила.

Она сковырнула большим пальцем крошечную пробку из флакончика и высыпала драгоценные янтарно-желтые горошинки на сочную ягоду. Интересно, больно будет или быстро? Хотя, впрочем, какая разница, ведь она получит свободу. Она вскрикнет и упадет на пол, и все гости отпрянут, потрясенные утратой, постигшей Белари. Белари будет унижена и, что более важно, лишится такой ценности, как близнецы-флейты. И снова окажется в похотливых руках Вернона Веира.

Лидия не сводила глаз со смертоносной ягоды. «Сладкая, — подумала Лидия. — Смерть должна быть сладкой». Она заметила, что Белари наблюдает за ней с ласковой улыбкой, — без сомнения, ей приятно, что кто-то еще, как и она, питает слабость к сладкому. Лидия внутренне ликовала, предвкушая то мгновение, когда Белари станет свидетельницей ее мятежа. Она поднесла клубнику к своим губам.

Вдруг ее осенила новая идея, словно кто-то шепнул ей на ухо.

В миллиметре от смерти Лидия застыла, затем повернулась и протянула ягоду клубники своей госпоже.

Она предлагала ягоду со всем почтением, со смирением существа абсолютно подчиненного. Склоняя голову, она преподнесла ягоду на бледной ладони, призвав все свое умение, изобразила верную подданную, отчаянно желающую угодить. Она затаила дыхание, не замечая больше никого и ничего вокруг. Все гости, их разговоры — все исчезло. Наступила кромешная тишина.

Остались только Белари и ягода клубники. И застывшее мгновение восхитительной вероятности.

Кевин Брокмейер

Краткий курс истории мертвых


Роман «Правда о Селии» («The Truth About Celia») Кевина Брокмейера стал одним из наших любимых в прошедшем году. Писателю принадлежат также сборник «Вещи, которые падают с неба» («Things That Fall from the Sky») и роман для детей «Город имен» («City of Names»). За рассказ «Эти руки» («These Hands») автор был удостоен премии О. Генри. В настоящее время Брокмейер работает над вторым романом для детей.
«Краткий курс истории мертвых» был впервые опубликован в «The New Yorker». Этот рассказ отмечает второе появление автора в сборнике «Лучшее за год» и обещает перерасти в роман с тем же названием.


Когда слепец прибыл в город, он перво-наперво заявил, будто пропутешествовал по пустыне, состоявшей из живого песка. Он-де умер, а потом — хлоп! — вдруг оказался в пустыне. Эту историю он рассказывал всем, кто соглашался послушать. Рассказывал и мерно кивал головой в такт звукам людских шагов. С его бороды и вправду потоком сыпался рыжий песок. По словам слепца, пустыня была голая и безлюдная. И шипела на него, точно змея. Вот по этой-то пустыне он шагал много-много нескончаемых дней, пока сыпучие дюны вдруг не взвились из-под ног, хлеща его по лицу, затем всё неожиданно успокоилось… и принялось биться, словно огромное сердце. Он ясней ясного слышал этот звук.

Слепец говорил: лишь в тот миг, когда о его кожу крохотными стрелами бились мириады летящих песчинок, он как следует осознал, что и впрямь умер.

Джим Сингер, державший бутербродную неподалеку от памятников, утверждал иное. Якобы он ощутил покалывание в кончиках пальцев — и перестал дышать.

— Это все мое сердце, — повторял он, постукивая себя по груди. — Ну надо же, в собственной постели!

Перестав дышать, он закрыл глаза, а когда снова открыл их, то увидел себя в поезде. В полуигрушечном поезде вроде тех, на которых в парках развлечений катаются дети. Рельсы вились среди густого леса, только вот золотисто-коричневые стволы при ближайшем рассмотрении оказались жирафами, чьи длинные шеи тянулись к небу, словно сучья деревьев. Поднялся ветер и начал сдувать пятна со спин у жирафов. Пятна кружились, как листья, подхваченные движением поезда.

Ему, помнится, понадобилось некоторое время, чтобы понять: биение, которое он слышал, не имело ничего общего с перестуком колес по рельсам.

Девушка, которой нравилось стоять под тополем в парке, рассказывала, что нырнула в океан цвета сушеных вишен. Поначалу вода подхватила ее и удержала на поверхности, и она долго лежала на спине, бесцельно плавая кругами и распевая по очереди все популярные песни, которые знала. Однако потом зарокотал гром, облака неожиданно лопнули, и сверху посыпались… шарикоподшипники. Целый дождь шарикоподшипников, прямо-таки ливень.

— Я стала глотать их, — рассказывала девушка, поглаживая растрескавшийся ствол старого тополя. — Я проглотила их много-много… Сама не знаю зачем.

Наглотавшись, она отяжелела, точно мешок со свинцом, и стала медленно погружаться в глубину океана. Мимо нее проносились косяки рыб, ярко сверкающих синей и золотой чешуей… А отовсюду раздавался тот самый звук, что слышали и все остальные, — биение колоссального сердца.

Вот так каждый рассказывал о своем переходе оттуда — сюда, и их удивительные истории различались не меньше, чем сами жизни этих десяти миллиардов людей. Рассказы именно о смерти были куда менее разнообразны. В конце концов, прервать земные дни человека может лишь ограниченное количество причин. Остановится сердце, или что-то произойдет с головой, или случится одна из этих новомодных болезней… А вот путь перехода был у каждого свой. И за все время не повторился ни единого разу.

Лео Палей, например, говорил, будто видел, как атомы его тела начали разбегаться в разные стороны, словно укатившиеся мраморные шарики, вот только разбежались они по всей Вселенной, ни больше, ни меньше. А потом взяли и собрались вместе прямо из ничего. Если же верить Ханбингу Ли, он очнулся в теле фруктовой тли, вгрызающейся в спелый персик, — и прожил с ней всю ее короткую жизнь. А Грациелла Кавазос вовсе произносила всего четыре слова: «Из меня пошел снег!» И всё, и лишь застенчиво улыбалась, когда кто-нибудь интересовался подробностями.

Одним словом, истории вправду были совершенно неповторимыми — каждая из десяти миллиардов. Единственным, что кочевало из одного рассказа в другой, было вышеупомянутое биение — то ли барабан, то ли насос.

Кое-кто утверждал, будто этот звук по-прежнему можно было услышать. Стоило только сосредоточиться и подождать, и он проявлялся сквозь все прочие городские шумы — гудки и тормоза автомобилей, звон колокольчиков на дверях ресторанов, цокот и шарканье обуви по тротуарам. Доходило до того, что группы людей собирались где-нибудь в парке или на крыше здания просто для того, чтобы послушать. Они усаживались спинами друг к дружке и тихо сидели… «Ба-дум. Ба-дум. Ба-дум…» Прислушиваться к заветному биению было все равно что пытаться проследить за птицей в полете. Бот она отрывается от земли, взмывает в вышину, превращается в точку и наконец совсем пропадает из виду…

Люка Симс в первую же неделю по прибытии в город обнаружил старый мимеограф и надумал издавать газету. Теперь по утрам он стоял перед кафе на набережной реки и раздавал людям оттиски. Газета называлась «Листок новостей и размышлений Л. Симса». Один из выпусков «Листка Симса», как по-простому называли газету горожане, был полностью посвящен проблеме этого звука. В частности, выяснилось, что по завершении перехода биение продолжало слышать менее двадцати процентов проинтервьюированных Люка людей. Но почти все сходились на том, что оно всего более походило, да попросту не могло быть ничем иным, кроме как биением сердца. А значит, вставал вопрос об источнике звука. Сердца горожан никак не могли его производить, ведь они больше не бились. Старик Махмуд Касим, например, полагал, что речь шла не о настоящем звуке, а, скорее, о воспоминании. Он так считал потому, что, когда-то услышав, более не мог его уловить, и тем не менее звук по сей день отдавался у него в ушах. А вот женщина, торгующая браслетами возле реки, была уверена, что то билось сердце самого мира — кипящее и сверкающее место, сквозь которое ей довелось падать по пути в город.

«Что же до вашего покорного слуги, — так завершалась статья, — я разделяю мнение большинства. Лично я всегда подозревал, что биение, которое мы слышим, есть пульс тех, кто еще продолжает жить. Живые носят нас в себе, словно жемчужины. Мы остаемся здесь лишь до тех пор, пока о нас помнят…»

Люка сам понимал, что метафора с жемчужинами получилась неуклюжей, поскольку жемчужина всегда переживает устрицу, причем намного. Однако первое правило газетного бизнеса гласит: изволь успевать к сроку. Так что стремление к совершенству Люка уже давным-давно не обременяло.

Каждый день в город прибывали все новые люди, и тем не менее город безотказно их принимал. Так, идя но улице, за многие годы вроде бы изученной во всех мелочах, совершенно неожиданно можно было обнаружить не только новое здание, но даже целый квартал. Карсону Маккохрену, водителю одного из лаково-черных уличных такси, приходилось перерисовывать городскую карту чуть ли не каждую неделю. Благо ему по двадцать-тридцать, а то и по пятьдесят раз на дню приходилось брать пассажира — новичка в городе, и к тому же доставлять его по адресу, о котором он, Карсон, прежде слыхом не слыхивал! Народ прибывал из Африки, Азии, Европы и из обеих Америк. Из шумных мегаполисов и с крохотных островков, затерянных посреди океана… Таков уж был обычай живых: со временем все они умирали. Однажды появился старый-престарый музыкант. Едва попав в город, он пошел в квартал, сплошь выстроенный из красного кирпича, и принялся играть на своем аккордеоне, извлекая из инструмента медленные, печальные вздохи. А еще был ювелир — совсем молодой парень, что устроился на углу Кленовой и Кристофер-стрит и стал продавать бриллианты, вправленные в серебро. На том же самом углу уже лет тридцать как обосновался ювелирный магазинчик Джессики Офферт, но появление конкурента Джессику ничуть не расстроило. Наоборот, она каждое утро приносила ему кружечку свежего черного кофе, и они посиживали у него в гостиной, точно старые друзья, попивая кофе и обсуждая городские сплетни. Ее лишь удивляла его молодость… Но что поделаешь, в те дни в город прибывало огромное количество молодых. Многие были попросту детьми, и они либо носились у Джессики под окном на рокочущих скейтбордах, либо мчались куда-то на площадку для игр. Одному мальчику с пятном от клубники на щеке нравилось воображать, будто деревянные лошадки, на которых он качался, были настоящими живыми лошадьми — теми, что он привык кормить и чистить дома, на ферме… пока не погиб вместе с ними во время бомбежки. Другому нравилось стремительно сбегать вниз по склону. Он молотил пятками гравий и думал о родителях и двоих старших братьях, еще остававшихся в живых. Ибо они у него на глазах оправились от той же болезни, что медленно, но верно свела в могилу его самого. Паренек не любил об этом рассказывать…

А произошло это все во время войны. Правда, никто не мог достоверно припомнить — какой именно.



Время от времени кто-нибудь из мертвых — конечно, из тех, кто едва завершил переход, — по ошибке принимал город за Рай небесный. Это заблуждение очень скоро развеивалось. В самом деле, что за Рай, где утром ты просыпаешься от рева и грохота мусоровоза, где тротуар пестрит пятнышками жевательной резинки, а с реки несет тухлой рыбой? Ну и Адом город, естественно, тоже не мог быть. Трудно вообразить, чтобы в Аду существовали булочные и пекарни, чтобы там рос кизил, чтобы там бывали пронзительно-синие дни, от красоты которых аж ломит в затылке… Таким образом, город не являлся ни Раем, ни Адом… Впрочем, к обычному миру он тоже ни в коей мере не принадлежал. Его обитатели все больше склонялись к убеждению, что он являл собой некое продолжение жизни, нечто вроде внешней комнаты — и в ней они задержатся лишь до тех пор, пока о них будет помнить хоть кто-нибудь из живых. Умрет последний, с кем они были лично знакомы, — и придется перенестись куда-то еще. И ведь правда, жители города действительно в основном исчезали лет через шестьдесят-семьдесят после прибытия. Рассказывали о некоторых мужчинах и женщинах, что задерживались на гораздо более долгий срок, измерявшийся столетиями… Но такие россказни бытуют всегда и везде, и как знать, можно ли им верить?

У каждой соседской общины имелось место сбора — такое место, куда люди сходились обменяться новостями из мира живых. В квартале памятников для этой цели служила колоннада, в складском районе — таверна под названием «Одна-единственная», а около оранжереи, стоящей в центре тепличного хозяйства, работал «Русский чайный дом» Андрея Калатозова. Калатозов разливал чай из медного начищенного самовара и подавал фарфоровые чашки на полированных деревянных подносах. Его жена и дочь умерли несколькими неделями раньше его самого. Их погубил взрыв старой мины, обнаружившейся в семейном саду. Андрей видел в кухонное окно, как это случилось… Лопата жены ударила по какому-то куску металла, до того изъеденному ржавчиной и обросшему землей за множество десятилетий, что никто и не догадался, что это было такое… пока оно не взорвалось. Через две недели Андрей взял бритву и рассек себе горло, надеясь на встречу с родными на небесах. И эта надежда сбылась. Теперь дочь и жена улыбались посетителям, принимая у них пальто около входа. Калатозов все посматривал на них, нарезая лимон и раскладывая ломтики на блюдце… Счастливейший человек, что уж тут говорить! Чем бы на самом деле ни являлся город, для него это точно был Рай. Теперь он с утра до вечера слушал разговоры посетителей, обсуждающих свежие слухи о войне. Американцы снова поссорились с Ближним Востоком. Китай, Испания, Нидерланды, Австралия — все не ладили между собой. Бразилия вовсю разрабатывала новый мутагенный вирус, способный противостоять какой угодно вакцине… А может, не Бразилия, а Италия? Или Индонезия?.. Ходило столько слухов, что разобраться не представлялось возможным.

Время от времени в подобные центры общения забредали те, кто умер всего день-два назад. Когда они входили в таверну или чайную, оказывались на прибрежном рынке или у колоннады — кругом них тотчас собирались легионы умерших и принимались требовать новостей.

Вопросы звучали обычно одни и те же.

— Ты где жил?

— Про Центральную Америку что-нибудь слышно?..

— А правду говорят про полярные шапки или все болтовня?

— Кузена моего не встречал? Он в Аризоне жил, Льюис Зайглер его звали…

— А на Африканском побережье что происходит, не в курсе?

— Ну расскажи нам, ну расскажи хоть что-нибудь…

Киран Пател большую часть жизни — а прожила она чуть не сто лет — занималась тем, что продавала бусы туристам около одной из бомбейских гостиниц. Она говорила: последнее время ее родину посещало все меньше путешественников, но по большому счету это не имело значения, поскольку ее страна пришла в изрядный упадок. Бусы из слоновой кости, которыми она в изобилии торговала в молодости, сперва стали редким товаром, а последнее время почти вовсе исчезли. Немногочисленные уцелевшие слоны сидели по клеткам в зоопарках иных государств. На закате дней своих под видом «доподлинных бус из слоновой кости» Киран сбагривала туристам соответствующего цвета пластиковые шарики, массовое производство которых успешно наладили корейские фабрики. Но и это, собственно, имело весьма мало значения. Туристы, которых привлекал ее лоток, в жизни не распознали бы подделки.

Шестнадцатилетний Джеффри Фэллон явился из Парк-Фоллс, штат Висконсин. Он сообщил, что боевые действия еще не распространились от побережий в глубь страны, а вот зараза уже добралась — чему сам он был живым подтверждением.

— Ну, не живым… ходячим, лучше сказать, — поправлялся парнишка.

Супостатом первоначально был Пакистан. Потом — Аргентина и Турция, а дальше он начинал путаться.

— Чего вы от меня-то хотите? — пожимал он плечами. — Я, собственно, больше всего по своей девчонке скучаю…

Эту девчонку звали Трейси Типтон, и она любила брать его за мочку уха зубами, а передние зубы у нее были неровные, и когда она так делала, все его тело напрягалось и звенело подобно гитарной струне. Он думать не думал о своих ушах до того дня, когда она впервые потянулась к ним губами… Но вот теперь он был мертв — и только про них и думал. Кто бы мог предугадать, а?..

Еще был мужик, что день-деньской катался вверх-вниз на эскалаторах торгового пассажа на улице Гинза. Он никому не называл своего имени. Когда люди спрашивали его о последних прижизненных воспоминаниях, он лишь энергично кивал головой, громко хлопал в ладоши, произносил «Бум-м!» и делал жест, как будто рассыпал конфетти.



В центре города стояли громадные здания из стекла и пластика, чьи зеркальные окна отражали небо и облака. Несколько сотен кварталов — и небоскребы сменялись домами попроще: из камня, кирпича и дерева. Правда, происходила эта смена весьма постепенно, а улицы были так оживленны, что можно было отшагать подряд несколько часов и тогда лишь заметить, как изменились архитектурные стили. Вдоль тротуаров тянулись кинотеатры, спортивные залы, несчетные магазины, баскетбольные площадки и всевозможные прочие заведения. От библиотек до табачных лавочек, от прачечных до химчисток. А еще в городе имелись многие сотни храмов — правду сказать, не менее чем по сотне в каждом квартале. Пагоды, мечети, часовни и синагоги стояли, зажатые между овощными рынками и пунктами видеопроката, — лишь вздымались высоко в небо кресты, минареты и купола. На самом деле многие мертвые успели отбросить свою прежнюю религиозность, ибо убедились: реальное посмертие очень мало походило на ту блистательную будущность, что при жизни обещало им священство. Но не меньше было и тех, кто, наоборот, продолжал страстно придерживаться своей веры, а также новообращенных. Сермяжная правда состояла в следующем: никто доподлинно не знал, что его ожидало по окончании пребывания в городе. А из того факта, что после смерти ты покамест не встретился со своим Богом, отнюдь не следовало, что этого однажды не произойдет…

Именно такой философии придерживался Хосе Тамайо, раз в неделю работавший добровольным сторожем церкви Святого Сердца. По воскресеньям он ждал у западной двери, пока не закончится вечерняя служба, а когда прихожане растворялись в лабиринтах городских улиц — мыл пол, протирал алтарь и скамейки, пылесосил подушечки для причастия. Покончив с этим, он выходил наружу и осторожно преодолевал спуск из семнадцати ступенек — туда, где стоял слепой и разглагольствовал о своем путешествии через пустыню, — и шел к себе домой через улицу. Хосе когда-то повредил колено во время футбольного матча, и теперь, стоило ему как следует вытянуть ногу, в суставе взрывалась крохотная звездочка боли. Последствия травмы никуда не делись даже после перехода, и Хосе воздерживался от долгах и далеких прогулок. Собственно, поэтому он и подрабатывал в церкви Святого Сердца: она была попросту ближайшей. В юности он был методистом и принадлежал к единственной некатолической религиозной организации, существовавшей в городке Хуан-Тула. Теперь он часто вспоминал о том, как они с одноклассниками по воскресной школе проникли в церковную кладовку и стибрили упаковку из шести баночек шипучки. Тут как раз явился учитель, и они поспешно прикрыли дверь, и только узенький лучик света проникал в щель, выхватывая из темноты ручку тележки, нагруженной складными стульями. Плотно упакованных стульчиков было много — может, сорок, а то и все пятьдесят. Хосе явственно помнил, как смотрел на эту тележку, вслушиваясь в учительские шаги, а пузырьки газировки лопались у него на языке и щекотали небо…

Мертвых часто удивляли подобные воспоминания. Они могли месяцами не вспоминать о домах и дворах, где довелось вырасти, о былых взлетах к славе и падениях в бездны стыда, о работе, повседневной жизни и увлечениях — обо всем, что заполняло и постепенно поглотило их жизни, — и вот поди ж ты, какой-нибудь мимолетный, незначительный эпизод прожитого являлся на ум по тысяче раз за день.

Женщина, просившая подаяние в подземке, припоминала, как некогда уплетала булочки с крабами и хреном на каком-то причале в Чесапикском заливе. Мужчина, что зажигал газовые рожки в театральном квартале, вспоминал, как вытащил баночку консервированных бобов из самой середины пирамиды, выложенной в супермаркете, — и ощутил забавную гордость, когда остальные баночки остались стоять на местах. Андреас Андреопулос, программист, все сорок лет своей взрослой жизни сочинявший компьютерные игры, вспоминал, как прыгал под деревом, чтобы сорвать листочек, как открыл модную лавочку, где можно было понюхать издающих аромат насекомых, и еще — как однажды он написал свое имя на боку запотевшей пивной кружки. Эти малозначительные воспоминания постоянно вертелись в его мыслях, настолько перевешивая все остальные, что впору было задуматься, — а не в них ли состоял весь смысл прожитой жизни?.. Иногда Андреас подумывал о том, чтобы объединить их в автобиографию, — только эти мелочи, а о работе и семье даже не упоминать… Автобиографию он собирался писать от руки на нелинованной бумаге. К компьютеру он больше прикасаться не намеревался.

А еще в городе были места, где собирались такие толпы народу, что невозможно было двинуться с места, не задев чью-нибудь руку, или бедро, или брюшко. По мере прибытия мертвецов таких уголков становилось все больше. Не то чтобы в городе перестало хватать места для всех обитателей, — просто, если людям хотелось собраться вместе, это происходило в конкретных точках, и толпы все время росли. Те, кто дорожил своим уединением, научились их избегать. Если же они хотели непременно посетить открытую площадь в районе памятников или фонтаны в квартале неоновых огней, — им пришлось бы ждать, пока население оскудеет. Такое обычно происходило во время войны, голода или эпидемий.

Парк возле реки, несомненно, был самым оживленным из всех посещаемых и многолюдных мест в городе. Там имелся ряд белых павильонов и длинный газон с настоящей живой травой. Вдоль дорожек продавались воздушные змеи и прохладительные напитки, а нагромождения валунов делили берег на множество аккуратно закругленных бухточек. Как-то раз из одного павильона вывалился мужчина с длинной седой бородой и пышными белыми волосами и побрел сам не зная куда, наталкиваясь на прохожих. Всем, кто видел его, сразу стало ясно, что он только-только совершил переход. Он рассказал, что при жизни был вирусологом. Последние пять дней ему пришлось карабкаться по ветвям гигантского клена, так что одежда вся пропиталась сладким соком и липла к телу. Кажется, он полагал, что и все бывшие в парке лазали с ним вместе по дереву. Когда кто-то спросил его, как же он умер, он тяжело вздохнул и долго молчал, прежде чем ответить:

— Это верно, я помер… Спасибо, напомнили, а то я без конца забываю. Все-таки они сделали это, сукины дети! Нашли способ, как все похерить… — Выдрал из бороды сгусток кленового сока и поинтересовался: — Эй, а заметил кто из вас это мерное буханье в древесном стволе?..

Вскоре после этого город и начал запустевать.



Однокомнатный офис «Листка новостей и размышлений Л. Симса» помещался в одном из старейших городских зданий, сложенном из темного, как шоколад, кирпича и больших блоков серебристого гранита. С верхних этажей шпалерами свисал бледно-желтый мох, достигая козырька над входной дверью. По утрам Люка Симс принимался крутить свой мимеограф, и солнце щедро лилось в комнату сквозь эти полотнища мха, окутывая все теплым сиянием, густым и желтым, как масло. А временами, когда Люка смотрел в окошко на город, ему казалось, будто он смотрит сквозь стену вянущего леса.

К семи часам он обычно успевал отпечатать несколько тысяч экземпляров своего листка и нес их в кафе у реки, чтобы вручать прохожим. Ему нравилось думать, что каждый, кто брал у него газетку, прочитывал ее и потом передавал кому-то другому, чтобы и тот в свою очередь поступил так же… Правда, он знал, что так происходило далеко не всегда. По дороге домой он обязательно замечал хотя бы несколько экземпляров своего листка торчащими из мусорных баков, и бумага уже жухла на солнце. Тем не менее, заглядывая в кафе, он обязательно видел двадцать-тридцать людских голов склоненными над последним выпуском «Листка Симса». Последнее время он писал все меньше статей о городских событиях и все больше — о мире живых, черпая сведения из интервью с новоприбывшими. Большинство из них составляли жертвы так называемой эпидемии. Люка подметил: эти люди необычно часто моргали, щурились и терли глаза. Оставалось гадать, было ли это следствием той напасти, что свела их в могилу.

Каждый день Люка видел сквозь витрину кофейни одни и те же лица. СОТНИ ЖЕРТВ ВИРУСА В ТОКИО! — сообщали заголовки «Листка». — НОВЫЕ ЦЕНТРЫ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ВИРУСА ОБНАРУЖЕНЫ В ЙОХАННЕСБУРГЕ, КОПЕНГАГЕНЕ, ПЕРТЕ! Эллисон Браун, что пек на кухне сладкие булочки, всегда ждал, чтобы Люка ушел, и лишь потом просматривал заголовки. Его жена была поэтессой из тех, что имеют обыкновение с капризным видом околачиваться поблизости, дожидаясь, пока он не прочтет ее наисвежайшие творения, — а он терпеть не мог, чтобы за ним вот так наблюдали. ИНКУБАЦИОННЫЙ ПЕРИОД МЕНЕЕ ПЯТИ ЧАСОВ! ЗАРАЗИШЬСЯ В ПОЛДЕНЬ — УМРЁШЬ ЕЩЁ ДО ПОЛУНОЧИ! Шарлотта Сильвэн маленькими глоточками потягивала кофе, выискивая в газете упоминания о Париже. Она не была в Париже вот уже пятьдесят лет, однако продолжала считать его своим родным городом. Однажды она увидела в первых строках статьи слово «Сена», и ее пальцы невольно стиснули бумажный листок… Но оказалось, что то была всего лишь опечатка — имелось в виду слово «сиена», то бишь охра, и свидание с домом снова не состоялось. ВИРУС РАЗНОСИТСЯ ПО ВОЗДУХУ И ПО ВОДЕ. ДВА МИЛЛИАРДА УМЕРШИХ В АЗИИ И ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ! Май Мастада Рю любила играть в слова. Каждое утро она дважды прочитывала «Листок Симса»: первый раз — ради содержания статей, а второй — выискивая случайные либо скрытые интересности вроде палиндромов и анаграмм, да просто букв своего собственного имени, раскиданных по другим словам. Она находила их безошибочно. «СУТОЧНАЯ СМЕРТЬ» ПЕРЕСЕКАЕТ АТЛАНТИКУ. СМЕРТНОСТЬ ДОХОДИТ ДО СТА ПРОЦЕНТОВ!

Люди, имевшие обыкновение ходить по городу от двери к двери, — евангелисты и мелкие торговцы, податели разного рода петиций и переписчики жителей, — все эти люди начали замечать кое-что странное. Они в один голос утверждали, что число горожан пошло на убыль. Там, где всего несколько недель назад было буквально не протолкнуться, теперь обнаруживались пустые комнаты и безлюдные здания. Да и на улицах заметно поубавилось народу. И не то чтобы люди перестали умирать, — наоборот, нынче они мерли как никогда. Они прибывали тысячами, сотнями тысяч — каждый час, каждую минуту. Целыми домами, школами, селениями. Но на каждого, только что проделавшего переход, приходилось по двое-трое исчезнувших. Рассел Хэнли продавал метлы, собственноручно связанные синтетическими веревками из кедровых веток. Так вот, он сказал, что город уподобился дырявой кастрюле.

— Сколько в нее воды ни лей, — заявил Хэнли, — она тут же вся как есть вытекает!

У него был лоток в квартале памятников. Там он вязал свои метлы и прямо на месте предлагал их многочисленным прохожим… которых последнее время насчитывалось какие-то жалкие сотни. И если их нынешняя псевдожизнь объяснялась, как в то верил Рассел, исключительно памятью живых, то что должно было произойти, когда эти самые живые, все сколько их есть, соберутся в городе? Что будет, когда та, другая, большая «кастрюля» — мир живых — окончательно опорожнится?

Не подлежало сомнению лишь одно — город в самом деле менялся. Жертвы эпидемии появлялись в нем, чтобы очень быстро исчезнуть, иногда буквально в считанные часы. Так исчезает весенний снег, который ночью окутывает землю, а утром бесследно тает от солнечного тепла. Однажды в сосновый квартал прибыл мужчина, облюбовал пустой магазинчик, нарисовал на витринном стекле цветным обмылком объявление: РЕМОНТ ЧАСОВ ШЕРМАНА. БЫСТРО И ПРОСТО! СКОРО ОТКРОЕМСЯ! — после чего затворил дверь, прошаркал куда-то в глубь помещения… и более не возвращался. Еще один сказал женщине, у которой провел ночь, что сходит на кухню за стаканом воды, а когда через несколько минут она его окликнула — не отозвался. Женщина стала искать его. Окошко рядом с туалетным столиком оказалось открыто, как если бы он выбрался на балкон… Вот только ни там, ни где-либо еще его так и не оказалось. Как-то раз ветреным и солнечным вечером в городе в полном составе появилось население маленького тихоокеанского островка. Эти люди устроились было на плоской крыше большого паркинга… лишь для того, чтобы исчезнуть еще до заката.

Перемены особенно бросались в глаза городским старожилам. Ни один из них понятия не имел, сколько же времени он здесь находится, и тем более — сколько каждому из них осталось; тем не менее в их пребывании здесь уже был устоявшийся распорядок, нечто такое, на что с определенностью можно было рассчитывать по завершении перехода. Каждый всенепременно обретал здесь дом, работу и общество друзей — причем все это на шесть-семь десятилетий. Понятно, о новых семейных кланах речи не шло, потому что никто здесь не старился, но вот собрать кругом себя родных и близких людей — это мог всякий.

Так, Мариама Эквензи почти тридцать лет подряд обитала на первом этаже небольшого здания в квартале белых мазанок. Это была рослая, стройная женщина, не утратившая неповторимой девической осанки. Она носила платья из батика такого цвета, каким дети рисуют солнце, так что соседи за несколько кварталов замечали ее приближение. Мариама работала в одном из множества городских сиротских приютов. Сама она считала себя неплохой учительницей, вот только дисциплину поддерживать не умела. Ей в самом деле частенько приходилось вверять своих подопечных заботам других взрослых, пока она гонялась за неслухами, сбегавшими с уроков. Она читала младшим ребятишкам книги о долгих путешествиях и о животных-оборотнях, а детей постарше водила в музеи и парки, после чего помогала им делать уроки. Многие из них вправду очень плохо себя вели, а слова употребляли такие, что Мариама поневоле краснела, но сердиться на них было превыше ее сил. Как она, бывало, ни притворялась разгневанной, ребятня видела ее насквозь. Таков уж был тяжкий крест Мариамы. Был у нее один паренек, Филипп Уокер, при малейшей возможности сбегавший на торговую улицу. Ему страшно нравилось удирать от топочущей сзади «училки», и она в самом деле не могла его поймать, пока он сам не валился на крылечко или скамейку, задыхаясь от хохота. Так вот, однажды он свернул в какой-то переулок, а когда выскочил с другого конца — «училка» так и не появилась. Час спустя Филипп вернулся в приют, пребывая в полной растерянности: и куда она подевалась?..

Вилле Толванен каждый вечер гонял шары в баре на углу Винной улицы и Восьмой. Приятели у него там были те же самые, что и при жизни. У них была любимая песенка еще с тех времен, когда они направлялись в Оулу, чтобы там выпить:



Встретимся на том свете,
В уютном маленьком баре
На углу Винной и Восьмой…



Постепенно все они умерли — и так или иначе добрались до уютного маленького бара по тому самому адресу. Каждый по очереди вошел сюда, сомневаясь и осторожничая, — и, поди ж ты, вот они, наши ребята, вот они у бильярдных столов! Так вся компания заново и собралась. Вилле был последним, кто присоединился, и, увидев друзей, обрадовался, точно мальчишка. Он пожимал им руки, а они хлопали его по спине. Он пожелал непременно купить всем выпивку, чтобы промочить горло.

— Никогда больше… — начал он и от волнения не смог договорить, но друзья поняли, что он имел в виду.

Он все улыбался, чтобы скрыть невольные слезы, и кто-то запустил в него арахисовой шелухой, а он отбил ее ладонью, и она полетела на пол, но это не имело значения, потому что пол и без того был сплошь усыпан этой шелухой, и она поскрипывала под ногами… Многие месяцы после смерти Вилле не пропускал ни единого вечера в баре, и поэтому, когда однажды он не явился, друзья сразу почуяли неладное и отправились на розыски. Для начала они посетили его комнату над скобяной лавкой неподалеку и долго колотили в дверь кулаками, а потом вскрыли замок с помощью нескольких игральных карт. Там стояли ботинки Вилле, лежали его часы, его куртка… Вот только сам он бесследно исчез.

Этан Хесс, вирусолог, по барам не шатался. Он предпочитал прикладываться к небольшой металлической фляжке, которую носил по-бойскаутски на поясе. Тридцать лет до самой своей смерти он пристально наблюдал за тем, что творилось в его области знаний, читал научные журналы, прислушивался к кулуарным сплетням на конференциях… Временами ему начинало казаться, будто каждое правительство, какое ни возьми, каждая могущественная группировка, каждая сколько-нибудь самостоятельная сила в мире — все они занимались одним и тем же: поисками совершенного вируса, способного передаваться всеми мыслимыми путями, распространяясь среди населения подобно кругам от камешка, брошенного в воду. Теперь он понимал, что кому-то из исследователей определенно улыбнулась удача. Но вот как они применили свой вирус?.. Это оставалось для Этана загадкой. Сообщения новоприбывших были слишком краткими, да и особой точностью не отличались… В общем, в один прекрасный день ученый заперся в туалете Музея искусств и там принялся плакать навзрыд, бессвязно выкрикивая что-то насчет воздуха, воды и съестных припасов.

— Успокойтесь, пожалуйста, — пытался увещевать вызванный кем-то охранник. — Может, лучше выйдете оттуда? Здесь сколько угодно воздуха и воды…

Он очень старался утешить вирусолога и говорил медленно, самым убедительным тоном, но Этан лишь кричал:

— Все!.. Все!.. — и один за другим до отказа выворачивал краны над раковинами.

Ничего более вразумительного от него так и не дождались, а несколькими минутами позже, когда охранник все-таки высадил дверь, Этана за нею уже не было…

Казалось, отворились некие ворота, рухнула плотина: город извергал своих жителей, отпускал своих мертвецов. Они во множестве покидали его пределы, и очень скоро городские парки, бары, торговые центры практически опустели.

И вот однажды, вскоре после того, как последний ресторан закрыл свои двери, слепой стоял на церковных ступенях, поджидая хоть кого-нибудь, готового выслушать историю его странствий. Длился день, но никто не шел мимо, и слепой уже задумался, а не пришел ли конец всем и всему. Может, все случилось, пока он спал? Или в те полминуты нынче утром, когда ему померещился запах подгоревшего меда?.. Все-таки он расслышал гудки нескольких машин, донесшиеся с разных сторон, а еще минут через двадцать — скрежет притормозившего состава подземки. После этого лишь ветер вздыхал, носясь между зданиями города… Но вот и ветер начал стихать и наконец пропал окончательно. Слепой напрягал слух, силясь уловить хоть какой-нибудь звук, свидетельствующий о присутствии человека… все тщетно.

Он приложил ладони ко рту.

— Эй! — закричал он во все горло. — Эй!..

Никто ему не ответил.

И вот тогда слепого посетило пугающее сомнение. Он поспешно прижал руку к груди… Ибо ему почудилось, будто сердцебиение, которое он явственно слышал, могло оказаться его собственным.

Нина Кирики Хоффман

Потерянный


В прошлом году сборник рассказов Нины Кирики Хоффман «Путешественники во времени, призраки и другие пришельцы» (Time Travelers, Ghosts and Other Visitors) был опубликован издательством «Five Stars». Ее ранний роман «Движение костей» (A Stir of Bones) и последующие за ним «Красное сердце воспоминаний» (A Red Heart of Memories) и «Больше, чем мечталось» (Past Size of Dreaming) вышли в свет в 2003, и автор сообщает, что успешно работает над еще двумя книгами для подростков. Роман «Нить, что связывает кости» (The Thread That Binds the Bones) был удостоен премии имени Брэма Стокера, перу писательницы принадлежат также «Молчаливая сила камней» (The Silent Strength of Stones), «Пригоршня неба» (A Fistful of Sky) и сборник «Привлечение неприятностей и прочие странные взаимности» (Cowting Disasters and Other Strange Affinities). Хоффман ведет занятия в литературной группе местного колледжа, неполный день работает в книжном магазине «В. Dalton», и участвует в издании журнала «The Magazine of Fantasy and Science Fiction». Нина Кирики Хоффман прекрасно играет на скрипке и часто выступает в ассоциации фермеров неподалеку от своего дома в городке Юджин, штат Орегон. Эта новелла появилась в антологии для подростков «Firebirds».


Субботним утром после Дня Благодарения я провела свой баскетбольный мяч по улице до самой школы. Школьная баскетбольная площадка была огорожена высоким забором, так что не надо было тратить полдня в погоне за мячом при неудачном броске в щит. За площадкой простирался огромный пустырь. В домах с застекленными дверьми, выходившими на улицу, проживало немало подростков. Стоило пару раз подбросить мяч, и на площадке сразу появлялись игроки.

Хорошо, если среди них были еще девочки. Если приходили только парни, да еще выше и сильнее меня, они забирали мяч и не допускали до игры. Приходилось ждать, пока они не устанут или их не позовут домой, только тогда мяч возвращался ко мне.

Иногда на площадку заходил Дэнни Ортега. Хоть он и недавно поступил в школу, как и я, но ростом превосходил многих старшеклассников. Он обычно забирал мяч и отдавал мне, а потом добавлял:

— Бекки, сколько раз тебе говорить? Зови меня, как только тебе захочется поиграть.

Иногда я так и делала. Иногда не хотела его беспокоить.