Дорога сделала крутой поворот вправо, и мы оказались у границы. Она очень напоминала ту, что была у нас в Нефрите: насыпь высотой в тридцать футов, по которой шла частично обрушенная каменная стена. За насыпью тянулась глубокая канава, усаженная колючим кустарником. Все это способно было остановить ринозавра или слона, но не ленивца или прыгучую козу.
Со стороны города у границы стояла телефонная будка, которая из экономии была выкрашена в серый, а не в красный. Двери не было, остались лишь три стеклянные панели. Будка почти на четверть ушла в землю. Но телефон из бакелита был все еще в порядке, оставаясь совершенно сухим и чистым под стеклянным колпаком, который вполне подошел бы и для кекса.
Дуг снял колпак, набрал номер и сказал, где мы находимся. Циан, видимо, был под землей, в Зале отслеживания, где по непреложным, но неведомым причинам продвижение команды обозначалось на большом столе с нанесенной на него картой Приколлектива.
Дуглас вернул на место трубку и колпак, и мы двинулись дальше. Солнце стояло еще низко, прохладный воздух был напоен росой. Время от времени я улавливал какой-нибудь оттенок красного в щедром разнообразии цветов загородной местности. Птицы, которых мы порой вспугивали шагами, высовывали голову из-под крыльев и начинали свою песню.
— Я бы тоже пел, если б мог летать, — сказал Дуг. — А вот там Упавший человек, видишь?
Он показал на пространство, огороженное низкой стеной, сразу за границей, — ровный участок незаросшей земли. Рядом росли два больших дерева гинкго и несколько кустов рододендрона — казалось, будто они обсуждают план вторжения. Я отыскал тропинку и подошел поближе. Пространство насчитывало футов сорок в диаметре, а стенка чуть-чуть не доходила человеку до пояса. Железная калитка не ржавела, так как ее регулярно красили, но выглядела хлипкой, точно паутина. Трава на этом участке была аккуратной и короткой благодаря морским свинкам: когда я открыл калитку, они, моргая, смотрели на меня из своих нор. Внутри помещался Упавший человек. Как и жилец нашего дома, он был плохо объясним в системе тщательно упорядоченных абсолютных понятий, а потому его останки сохранялись нетронутыми: ничего не унесено и — за исключением стены и морских свинок — ничего не добавлено.
Человек вместе со стулом, некогда упав на бок, лежал на земле. От его тела мало что осталось: оно давно истлело, а затем непогода превратила кости в хрустящую белую пыль, кучки которой виднелись там и сям в обгрызенной траве. Тяжелые ботинки были сравнительно целы, как и каска и другие части одеяния — некоторые поблекшего красного цвета. Стул совершенно не напоминал изображенный на вывеске чайной — не кожаный, набитый мягким материалом, а сделанный из алюминия, латуни и хрома, изящной конструкции. Когда-то он был еще и окрашен, но солнце и дожди вернули металлу его уныло-серый цвет. Хотя стул наполовину погрузился в землю и заметно покорежился от удара, он не сильно заржавел.
— И давно он тут лежит?
— Я помню, меня приводили сюда вскоре после того, как он упал, — ответил Дуг, подумав секунду. — То есть лет тринадцать назад.
— Откуда он взялся?
Дуг пожал плечами и показал прямо вверх; это ничего не проясняло.
— Когда вокруг столько неотвеченных вопросов, — сказал он, глядя на часы, — что значит появление странного человека, привязанного к креслу?
— Может быть, еще загадочнее то, что никто не пытается это выяснить, — заметил я. — Что ты думаешь?
— Если думаешь завлечь меня в свой Клуб вопрошающих, — улыбнулся Дуг, — ты не на того напал. Знание, откуда появился Упавший человек, ничего не изменит в нашей жизни. Как и установление того, чем же было То, Что Случилось, или имени седьмого апостола Манселла, или сути «Сокрытых мерзостей».
— Ладно, больше не буду об этом.
Мы вернулись на тропинку и полчаса шагали в молчании вдоль по долине, пока земляная насыпь не свернула к югу. Мы оказались на западной дороге — там, где она пересекала границу и где стояли большие и прочные деревянные ворота, — и остановились, чтобы позвонить. Здесь стояли еще одна телефонная будка, а также противодождевое укрытие и клетка Фарадея, удобно расположенные так, чтобы защищать путников от молнии.
— Теперь можешь позвонить ты, Эдди.
Я снял колпак и связался с Цианом, сообщив ему наши коды и номер будки. Он велел поторапливаться и отключился.
— Мы обошли примерно половину нашего сектора, — сказал Дуг, отхлебнув воды, — и движемся в хорошем темпе. Хочешь посмотреть кое-что очень интересное?
— Ты не станешь синеть?
Он засмеялся.
— А, ты тоже видел этот вставной номер? Нет. Это недолго, выйдем за пределы — и сразу назад.
Дуг открыл ворота, и мы пошли по гладкой перпетулитовой дороге к Внешним пределам. Они представляли собой всего лишь ряд деревянных столбов, вкопанных через каждые двадцать ярдов, на расстоянии пятисот ярдов от границы. Украшенные красным хламом — тем самым обозначался доминирующий в городе цвет, — они подновлялись ежегодно во время празднеств по случаю Дня основания. Формально Внешние пределы были рубежом нашего мира, но полоса земли между границей и столбами традиционно считалась Зоной терпимости, где каждый мог развлекаться с чуть большей степенью свободы. Здесь разрешалось прогуливаться, думать, беседовать, танцевать, прижимаясь друг к другу, устраивать импровизированные пикники, кричать и даже совершать неблагопристойные поступки, больше подходящие для склада шерсти, — лишь бы все делалось с необходимой осторожностью.
Мы дошли до столбов, и Дуг с ухмылкой показал на дорогу.
— Ну как тебе?
Это часто происходило с листвой, иногда — с мелкими зверьками, но чтобы с большим животным, как жираф? Я видел такое впервые. Несчастное создание упало замертво на дорогу, и органопластоидная смесь не стала спихивать жирафа на обочину, решив поглотить его.
— Дорогу в Мрачный Угол почти не прикрывают деревья, — объяснил Дуг, — а покрытие сильно пострадало, когда жгли рододендроны. Оно поглощает все, что только может.
Жирафа пожрали, как опавшие листья, — от него остался лишь силуэт на гладком перпетулите. Ясно были различимы скелет, и на покрытии проступал даже сетчатый узор шкуры. Кости и зубы ломались, и след белой кальциевой пыли тянулся к дорожной разметке.
— Занятно, — сказал Дуг. — Он тут всего шесть дней. Пойдем, нам пора.
Мы миновали ворота, и я рассказал Дугу о внутренней границе у Виридиана — перпетулитовой дороге в десять раз шире этой. Обочины ее залили бетоном, а питательных веществ поблизости не было, и она жадно поглощала любое живое существо, имевшее несчастье ступить на нее: финк-крыс, неосторожных собак и даже птиц, — с пугающей скоростью.
— Похоже, это и вправду опасно.
Я пожал плечами.
— Мы выросли рядом с этим. Внутренняя граница у нас — это действительно граница. Лишь большой глупец или большой храбрец рискнет перебежать через нее, даже в обуви с бронзовыми подметками. Но есть и плюсы — мы не суемся в Великую Южную конурбацию, а бандиты не высовывают носа оттуда. А это что?
Я показал на пару кожаных ботинок, концы которых высовывались из-под эвкалипта, примерно на полпути между границей и пределами. Это выглядело необычно: такие ценные предметы не выбрасывали, а случайно потерять ботинки не так-то просто. Мы подошли, чтобы разглядеть все в подробностях, и увидели, что ботинки никто не снимал — они до сих пор были на Трэвисе Канарейо. Но вряд ли они понадобились бы ему впредь, потому что Трэвис был убит, убит молнией. Не обычной, оставляющей ожоги, а шаровой, которая страшно обезображивает человека. Почти вся голова сгорела, но черты лица все еще оставались узнаваемы. Вокруг него весело жужжали мухи. Руки его уже распухли и лоснились. Он даже не успел выбраться за Внешние пределы.
— Это сильно расстроит господина Циана, — заметил Дуг, морща нос, — в воздухе витал запах гниющей плоти. — Он ненавидит бумаготворчество.
Дуг отправился звонить, а я решил поглядеть на тело вблизи. На противомолниевую защиту тратилась масса времени, энергии и ресурсов, но это была первая жертва молнии, которую я видел воочию, — если не считать предостерегающих снимков, еженедельно помещаемых в «Спектре».
Дыша через рот из-за трупного запаха, я внимательно осмотрел голову. Она была сильно обожжена изнутри и выглядела куда более впечатляюще, чем головы убитых обычной молнией, о которых я читал. Мне стало любопытно. Я поднял палочку и осторожно ввел ее в полость черепа. Наклонившись ближе, я аккуратно нащупал и вынул расплавленный слиток металла размером с шахматную фигурку. Я глядел на него несколько мгновений, соображая, что это такое, а потом быстро завернул его в платок. Потом я оглянулся — Трэвис, насколько я помнил, покидал город со своим маленьким чемоданчиком. Загадка вскоре разрешилась: рядом шла перпетулитовая дорога, и искомое обнаружилось разбросанным вдоль обочины из бронзы.
— Что тут у тебя? — спросил вернувшийся Дуг.
— Смотри. — Я показал на дорогу, где еще виднелись очертания чемоданчика. — Чемодан, должно быть, упал на дорогу. Кожа переварилась, а непоглощаемые предметы оказались на обочине.
Дуг сел на корточки и стал рыться в небольшой коллекции. Кроме латунных частей чемоданчика — застежек, петель, заклепок и таблички с именем владельца — там были несколько монет, коробочка с лаймовым, ременная пряжка, банка сардин, часть дальновида, которая показывала плывущую рыбу, несколько игрушечных машинок, детали каких-то механизмов и две ложки — одна с гравировкой, другая без.
— Как жаль! — воскликнул Циан, приехавший на «форде» вместе с Фанданго через двадцать минут. — Если уж он хотел расстаться с жизнью, почему было не пуститься в экспедицию или заняться поисками цветного мусора?
Он отпустил замечание по поводу смертельной опасности, исходящей от шаровых молний, сделал пометки в блокноте, забрал ботинки, ложки, коробочку и деньги, сказал, что остальное мы можем взять себе по праву нашедших, и полез обратно в машину.
— Чего вы ждете? — спросил он, когда «форд» разворачивался. — Патрулирование не закончено, ребята. Скажите спасибо, что я не снимаю с вас баллы за переход границы.
К счастью для нас, больше происшествий при патрулировании не было. К несчастью для нас, из-за этой задержки сельскохозяйственные рабочие, встававшие рано, съели весь бекон. Циан не проявил к нам никакого участия.
— Если вы хотели опередить серых по части бекона, — сказал он, — надо было оставить Трэвиса завтрашнему патрулю.
Дуг согласился с ним: что такое лишний день для покойника, в конце концов?
Мы разделили между собой вещи Трэвиса. Дуг взял ременную пряжку, я — перочинный ножик. Остальное мы договорились послать его родственникам: они, конечно же, захотят иметь что-нибудь на память о несчастном и узнать, что с ним случилось. Я собирался сказать, что его внезапно убило шаровой молнией, и все. Трэвис лишь по случайности не успел уклониться от выполнения своего гражданского долга — обстоятельства помешали ему.
Шаровая молния
2.5.03.16.281: Учения по молниезащите должны проводиться не реже одного раза в неделю.
После завтрака я направился в фотолабораторию к Северусу и рассказал ему о возможности обосноваться в Смарагде и об условиях цветчика.
— Тысяча?
— Так он сказал.
— Мы вдвоем сможем ее наскрести, но на билет тогда не хватит.
— Как урожай?
— Пятнадцать минус-унций, — сказал он, — намного хуже, чем в прошлом году.
Я велел ему быть в постоянной готовности — вдруг что-то изменится? Он поблагодарил меня за потраченное время. Расставшись с Северусом, я наткнулся на Карлоса Фанданго, который чистил фонарный механизм.
— Ты послал письмо своему пурпурному приятелю? — спросил он, продемонстрировав, как работает механизм.
По словам Фанданго, он требовал постоянного ухода, чтобы фонарь не мигал или, хуже того, совсем не погас. Это было самой тяжкой провинностью для смотрителя.
— Он на совещании по лидерству в Малахите Приморском, — солгал я: если Фанданго окончательно остановится на Берти, он не станет интересоваться другими потенциальными поклонниками, — но я запросил название его отеля. Может быть, завтра.
— Отлично! Ты видел Кортленда? Он хотел с тобой о чем-то поговорить.
Разузнав, где искать Кортленда, я вышел из города на большой луг, где стоял второй по ранжиру восточнокарминский «форд-Т» — пикап, куда более потрепанный, чем седан, если только это было возможно. Вмятины на кузове столько раз выправлялись молотком, что он походил на кожуру печеной картошки, а шины были самодельными, из кусков бросовой резины, умело сшитых при помощи нейлоновых нитей. Фанданго объяснял, что этот «форд» используется для борьбы против шаровых молний. В грузовом отделении на специальной шарнирной стойке был закреплен в полной боевой готовности мощный арбалет, с медным гарпуном.
Рядом с машиной в шезлонге сидел Кортленд. На нем был твидовый костюм в елочку. Сбоку от Кортленда стоял небольшой стол с чашкой чая и печеньем. Чуть поодаль какой-то серый смотрел в бинокль на Западные холмы. Они с Кортлендом, вероятно, получали тройную оплату. Поведение обычной молнии можно было легко предсказать, но шаровая была вещью в себе. Наша команда в Нефрите теряла по молниеборцу почти каждый год. Неприятная работенка.
— Рад, что смог прийти, — сказал Кортленд. — Чаю?
— Нет, спасибо.
— Ну, как знаешь. Престон, мой подчиненный, обалденно его заваривает. Да, Престон?
— Да, господин, — пробормотал тот, не отрывая взгляда от горизонта.
— До того как при каком-то скачке запретили езду верхом, — продолжил Кортленд, — для охоты за молниями использовались лошади. Прекрасный спорт, как говорят, хотя я не верю, что им удалось поймать хоть одну. Это непросто — бросать гарпун на полном скаку, а заземляющие провода все время запутывались между лошадиных ног.
Он негромко фыркнул, затем повернулся ко мне с недовольным видом.
— Томмо говорит, ты не заказал для нас лишний экземпляр линкольна, хотя он устроил тебе поездку в Ржавый Холм.
Я пожал плечами.
— Это нелегко — заказать лишний экземпляр так, чтобы отец не заметил.
— Конечно нелегко, — злобно сказал Кортленд. — Было бы легко, я бы напряг Томмо или достал бы сам.
— Молния! — воскликнул Престон, быстро откладывая бинокль и склоняясь над уровнем, закрепленным на деревянной треноге.
Мы уставились на горизонт. К нам медленно двигался сверкающий белый шар. Кортленд отложил чашку, взял секундомер и планшет.
— Азимут двести шестьдесят два градуса, — объявил Престон, — угол возвышения тридцать два.
Кортленд записал цифры и нажал на кнопку секундомера.
— Пошел! — сказал он и повернулся ко мне. — Так как ты собираешься расплачиваться? Есть у тебя что-нибудь еще? Или мне записать услугу на твой счет?
— У меня есть счет?
— А как же! Причем с отрицательным балансом, потому счет заводится не бесплатно. Стоп!
Секундомер отсчитал десять секунд.
— Азимут двести шестьдесят семь градусов, угол возвышения тридцать шесть, — сказал Престон. — Думаю, она на большой высоте и движется быстро, командир.
— Спасибо, я лучше сам определю. — Кортленд поколдовал с картонным счетным прибором, потом объявил: — Движется быстро, на большой высоте. Приземлится где-то возле Большого Кирпичного, если не погаснет раньше. Так вот, — снова обратился он ко мне, — чтобы расплатиться, ты снова отправишься в Ржавый Холм и соберешь там столько ложек, сколько сможешь. Даже помятая ложка стоит сто баллов на бежевом рынке, а из полусотни ложек две-три окажутся с читаемыми кодами: их можно продать в малонаселенный город. Много налички, добытой законным способом.
Но меня мало беспокоили ложечные калькуляции жадного до денег Кортленда — голова моя была занята другим, и я не мог больше сдерживаться.
— Мы нашли Трэвиса.
Кортленд внимательно посмотрел на меня, затем небрежно спросил:
— Живого?
— Нет.
— Вот досада. Тебе удалось забрать ложки до того, как появились другие?
— Меня больше волновал сам Трэвис.
— Вот что бывает, если принимаешь дружбу людей другого цвета, — упрекнул он меня. — Становишься сентиментальным в ущерб собственной выгоде. А что случилось с ним, кстати?
— Голова наполовину обгорела.
— Хорошая новость для Совета. Можно оправдать чудовищные расходы на молниеотвод.
— Но для Трэвиса-то плохая.
Кортленд пожал плечами. Я показал ему кусочек расплавленного металла из черепа Трэвиса.
— Ты знаешь, что это такое?
— Конечно, — равнодушно ответил он, — это часть несгоревшего магниевого факела. Может, Томмо даст тебе за него четыре балла. Этот парень способен продать оранжевому зеленое.
— А ты не хочешь знать, где я нашел эту штуку?
— Приятель, если тебе нравится рыскать в поисках всякого хлама, то у меня есть дела поважнее.
— Я нашел его в голове Трэвиса.
Кортленд несколько секунд бездумно таращился на меня, но ничего не сказал. Той ночью он вместе с матерью пошел разыскивать Трэвиса, и оба несли магниевые факелы. При помощи вспышки такого факела можно было сымитировать удар шаровой молнии. Гуммигуты утверждали, что не нашли Трэвиса, но, видимо, все сложилось иначе. Кортленд щелкнул пальцами.
— Что-то задумал, Эдвард?
— Почему?
— Что «почему»?
— Почему ты убил его?
Кортленд поднялся на ноги. Я думал, он сейчас бросится на меня, — но нет, он лишь громко рассмеялся и хлопнул меня по плечу.
— Ты наслушался «Ренфру», старина. Убийств больше нет — какой смысл? Зачем нам вообще строить такие планы?
— Не знаю.
— Вот именно. И потом, у тебя есть доказательства? Кто-нибудь видел, как ты доставал это из головы Трэвиса?
Я промолчал, что само по себе было ответом.
— Ты прохиндей, — сказал Кортленд. — Уважаю. Говорят, ты неслабо красный и побудешь немного с нами. Думаю, нам с тобой надо ладить.
— Я не останусь здесь, Кортленд.
Он улыбнулся.
— Так ты и правда не въезжаешь? — Он указал на мой значок «Ищу смирения». — Думаешь, тебя послали сюда из-за того, что Берти Маджента изобразил слона?
— Да.
— А ты поразмысли как следует. Внешние пределы — в них больше смысла, чем ты думаешь. Это место ссылки для тех, кто не сделал ничего против правил, но проявил себя как «потенциально проблемная личность». Когда дело касается «Гармонии», всегда лучше вовремя перестраховаться. Перепись стульев во Внешних пределах — та же перезагрузка, только с маленькой буквы.
По моему телу пробежала дрожь. Да, старик Маджента вовсе не рассердился, когда я подшутил над его сыном, — наоборот, хохотал над этим, кажется, третий раз за всю свою жизнь. А господин Блаупункт, наш синий префект, сказал мне с глазу на глаз, что Берти это заслужил — он болван — и все так считают.
— Это из-за моих предложений по очередям? — тихо спросил я.
— Ага, начал въезжать. Коллектив запрограммирован на сопротивление переменам. Не только в плане технологий и социальной мобильности, но и в плане идей. Улучшение системы очередей не правонарушение, но ты теперь носишь скрытую метку.
— А «один берешь, другой отдаем задаром» тоже скрытая метка?
— И Томмо здесь по тем же причинам. Но его пометили из-за жадности, а не из-за крамольных покушений на нерушимую систему обеденных очередей. Точно не хочешь чаю?
— Точно.
— Постройка летающих моделек, открытие колебаний, чрезмерный интерес к истории, необычные высказывания в Дискуссионном клубе — список длинный. Ты не уедешь отсюда.
— Но я собираюсь жениться на одной из Марена.
— Со временем ты привыкнешь, беспокойство и гнев поутихнут. Большинство людей в Пределах постепенно сдаются и даже выставляют свою нестандартность напоказ с уязвленной гордостью. Через одно-два поколения твои потомки не будут знать, почему они живут здесь, и смогут куда-нибудь переехать. Если только…
— Если только что?
Он порылся в кармане, достал свой кошелек и демонстративно открыл его — так, чтобы я увидел толстую пачку банкнот.
— Твой нелепые утверждения насчет Трэвиса не подкреплены никакими доказательствами. Но я, скажем так, готов проявить щедрость по отношению к тому, кто везде сует свой нос, — для его же пользы. Сколько сейчас берут красные за молчание? Триста?
Я уставился на него.
— Я не продаюсь.
Он вздохнул.
— Ваша неуместная щепетильность становится утомительной, мастер Бурый. Вы собираетесь назвать цену — или мы начинаем долгие и скучные переговоры?
— Я всего лишь хочу справедливости для Трэвиса.
Кортленд снова рассмеялся.
— Тогда удачи. Что есть у тебя? Кусок ни на что не годного металла и скандальная история. Что есть у нас? Префект и старший инспектор, готовые поклясться Словом Манселла, что они ничего не видели и не нашли. — Он наклонился ближе ко мне и тихо прорычал: — У тебя нет ничего, Бурый. Ничего. На самом деле, после того как ты навлек на себя ярость Гуммигутов, у тебя даже меньше, чем ничего.
— Низко и медленно, вест-тень-зюйд! — крикнул Престон, бегом направляясь к «форду». — Двойная!
Действительно, две молнии размером с футбольный мяч вращались друг вокруг друга. Подгоняемые ветром, они плыли между вершин деревьев ярдов за пятьсот от нас. Престон мигом запустил «форд», Кортленд вскочил в кузов.
— Сюда, Бурый, — сказал он, поворачивая тяжелый арбалет по горизонтали и убеждаясь, что медный гарпун прочно сидит на тетиве. — Принеси хоть какую-то пользу!
Поколебавшись секунду, я запрыгнул в кабину — и вовремя. «Форд» наклонился, дернулся и под кортлендовское «ату!» понесся по траве, вниз по склону, к рощице.
— Привет, — сказал я Престону. — Эдди Бурый.
— В первый раз ловите молнию?
Я кивнул. Автомобиль подскочил, заехав в ямку.
— Вам понравится, — сказал он. — У нас тут каждые тридцать семь дней плазменные штормы. С такой регулярностью, что можно строить по ним свое расписание.
Я понизил голос, чтобы Кортленд не услышал, хоть это и было излишним — гудение «форда» заглушало все, кроме криков.
— А Кортленд — он… ну, вы понимаете?
— Опасный? Буйный? Тронутый? Безусловно. А вы, сударь, глупы, как слизень. Обвинять Кортленда и его мать в убийстве? Думаете, они это так оставят?
— В Нефрите, — ответил я, — все соблюдают правила.
— Вы во Внешних пределах, мастер Эдвард. Здесь совсем другой коленкор.
«Форд» промчался через открытые ворота, въехал в рощицу, покружил между деревьев, помял несколько колючих кустов — и наконец остановился. Мы оказались на небольшой полянке, окруженной белыми березами. На ее краю я заметил старый двухрельсовый локомотив, наполовину ушедший в землю и крепко оплетенный корнями могучего дуба. Мы ожидали, что где-то рядом будет плясать двойная молния, но воздух был спокойным, и молний нигде не было заметно.
— Взорвалась? — спросил Кортленд.
— Не-а, — ответил Престон, он пробовал воздух, облизывая губы. — Где-то рядом. Металл обычно их притягивает. — Он кивнул в сторону ржавого локомотива. — Чувствуете?
Теперь, после его вопроса, я чувствовал это: слабое жужжание в воздухе и странный металлический вкус у меня во рту. Я вышел из кабины вслед за Престоном. Мы оба залезли в кузов, где молча ждал Кортленд. Наша с ним стычка оказалась на время позабыта — шаровая молния была куда важнее, и к тому же все мы понимали, что добыча близка.
— Там!
Шелестя и потрескивая, из-за древесных крон медленно выплыли два шара. Кортленд стал настраивать прицел арбалета, а Престон развил бурную деятельность: стал вращать барабан, освобождая провод заземления, затем вбил медный колышек на безопасном расстоянии от «форда». Прикрепив провода, он проорал:
— Давай!
Несколько вещей, казалось, произошло одновременно. Кортленд выстрелил из арбалета, раздалось «дзынь», удерживающий гарпун трос стал быстро разматываться с барабана. Гарпун вошел в соприкосновение с молнией, по тросу к медному колышку побежала яркая вспышка, обозначая перемещение заряда энергии, и с оглушительным звуком — в тональности си-минорного нонаккорда — в земле, на месте колышка, возникла обширная дыра. Я пришел в себя через секунду-другую, но Престон с Кортлендом еще не оправились. Молний было две, и каждая из них теоретически обладала большой разрушительной силой. Я прыгнул в кузов — Престон только начал шевелиться — и помог Кортленду заново натянуть арбалет. Мы вернулись на луг, где вести машину было гораздо легче, и вскоре перегнали молнию, которая смещалась к линолеумной фабрике. «Форд» остановился. Арбалет был теперь полностью натянут, тетива зацеплена за скобу. Кортленд вложил новый медный гарпун, а Престон стал разматывать барабан с проводом заземления.
— Быстрее! — нетерпеливо рявкнул Кортленд.
Шар проплывал у нас над головами с жужжанием, которое скорее ощущалось, чем слышалось. Но Престон замешкался, привязывая провод к колышку.
— Шевелись! — приказал Кортленд. — Помоги идиоту распутать провод!
Я выскочил из кузова и побежал туда, где Престон боролся с заземляющей проволокой. Если бы солнце было в другом положении и тень Кортленда не оказалась справа от меня, я не дожил бы до сегодняшнего дня, чтобы стать жертвой ятевео. Но оно было именно в этом положении, и я мог наблюдать за тенью Кортленда, разворачивавшего арбалет в нашем направлении. Я даже не успел подумать, как метнулся влево. Громкое «дзынь» — и я внезапно ощутил боль в боку, а гарпун зарылся в траву передо мной.
На мгновение я подумал, что он прошел сквозь меня. Я посмотрел на Престона и по выражению его лица понял, что он подумал то же самое. Я помедлил, едва осмеливаясь дышать, потом поднес руку к груди и стал нащупывать предполагаемую рану. Наконец я вздохнул с облегчением, поняв, что мой быстрый бросок в сторону привел к тому, что Кортленд промахнулся: гарпун лишь чиркнул меня по боку и глубоко порезал кожу.
— Силы небесные! — воскликнул Кортленд с изумлением в голосе, которое получило бы первый приз на любом конкурсе драматического искусства внутри Коллектива. — Ты в порядке?
Я встал и обернулся, чтобы поглядеть ему в лицо. Я опять оказался в дураках. Как многому мне нужно было научиться!
— Ты, кусок… дерьма! — В третий раз за свою жизнь я употреблял очень плохое слово. — Ты нарочно!
— Дорогуша, — в голосе Кортленда опять звучала фальшивая озабоченность, — это всего лишь несчастный случай! Охота на молнию — опасное занятие. Ты уверен, что не ранен? Я ужас как беспокоюсь.
Я молча достал платок и приложил его к порезу. Позади нас шар, в который так и не выстрелили, безобидно растаял в воздухе — такое случается часто.
Охота на молнию закончилась, но охота на Бурого, вероятно, только начиналась. Что за ирония судьбы: Кортленд и Джейн, находясь на разных полюсах, объединились в желании сжить меня со света! Было что-то в этом невероятно несправедливое.
— Мастер Эдвард, — прошептал Престон, — будьте осторожны. Гуммигуты будут подкидывать вам под ноги всякое, чтобы вы споткнулись.
Я поглядел на него.
— Подставлять мне ногу? — переспросил я.
— Да. Вы уверены, что с вами все хорошо? Вы как будто… из другого мира.
— Все в порядке, если не считать мстительных желтых. Но спасибо — вы помогли мне решить головоломку с тачкой.
Он сморщился.
— Головоломок с тачками не бывает.
— Бывают.
Глаза и цветчик
1.3.02.06.023: Смотреть на солнце запрещается, каков бы ни был мотив смотрящего.
Я медленно побрел домой, проклиная себя за глупость. Я не только оказался в контрах с самым неприятным семейством в городе, но и упустил выгодную сделку, которая сама шла в руки. Значит, со мной было что-то не так: что-то непонятное в моей голове, толкающее меня к собственной гибели. Сначала Джейн, теперь Кортленд.
Я промыл порез самой горячей водой, которую только смог терпеть, и приложил к ране газету, смоченную в уксусе. Затем, сев на край ванны, я принялся размышлять о своем положении. Салли Гуммигут или Кортленд, а может, и оба по каким-то причинам убили Трэвиса. Само по себе это было немыслимо. Я не видел, как я могу избежать их мести, разве что держать все при себе. Оставалось лишь надеяться, что Кортленд сочтет меня страшно испуганным после своего почти попадания — настолько испуганным, что уверится в моем абсолютном молчании. Если так, он был прав: как он правильно заметил, у меня не было доказательств. Ни одного. Даже мотивы их были мне неизвестны. Бессмыслица, желтые не убивают желтых. Они поддерживают друг друга, заботятся друг о друге — и если надо, лгут друг ради друга.
Я глубоко вдохнул и встал — посмотреть на свое отражение, повернув настенное подвижное зеркало так, чтобы хорошо видеть глаза. Престон предупредил меня, что «Гуммигуты будут подкидывать мне под ноги всякое, чтобы я споткнулся», и это замечание, полезное само по себе, направило мои мысли совершенно в другую сторону. Я споткнулся о тачку в ночь, когда исчез Трэвис, потому что кто-то подкинул ее мне под ноги, и более того — сделал это под покровом темноты.
Мой наставник Грег Пунцетти рассказывал, что теоретически можно видеть и ночью, и хотя это была интересная идея, я особо не размышлял о ней. Ночь была просто ночью: временной пустотой, дырой в жизни. Ничто не происходило, ничто не шевелилось. Время, когда нужно быть в безопасности, быть дома.
Я стал внимательно разглядывать входную апертуру собственного глаза. По самым благоприятным оценкам, она составляла едва-едва одну шестнадцатую дюйма в поперечнике, а значит, пропускала не так много света. Поэтому мы все и видели лучше в яркий солнечный день. Но Грег Пунцетти рассуждал так: поскольку вокруг зрачка располагается обширная область, то, следовательно, физически возможно отверстие большего размера. Будучи знаком с основами фотографии, я знал: чем больше отверстие, тем больше света, тем лучше видно в сумерках.
Удивительно, но это не было чистым домыслом. У многих Прежних на доявленческих снимках и картинах наблюдались странно расширенные зрачки, порождающие «пустой» взгляд, и тот факт, что они могли вполне отчетливо видеть ночью, почти никем не оспаривался. Но большое количество найденных устройств для корректировки зрения заставляло предполагать, что ночное видение становилось возможным за счет четкости восприятия. Вплоть до сегодняшнего дня я считал, что возможность видеть в темноте относилась к утраченным навыкам, вроде скоростного бега на коньках или ча-ча-ча, но нет: кто-то, наблюдая за мной в темноте, когда я пытался спасти Трэвиса, оставил тачку на моем пути, чтобы я споткнулся о нее. Кто-то в городе был способен видеть ночью!
— Эдди? — раздался голос цветчика. Я подскочил с виноватым видом. — Извини. Если ты развлекаешься сам с собой, ты должен, как это принято, петь «Туманно-голубой».
— Я не развлекался сам с собой, я смотрелся в зеркало.
— Тщеславие — отвратительное качество, Эдвард.
— Я смотрел на свои глаза.
Наверное, голос мой звучал неуверенно: цветчик проницательно покачал головой и сказал, что если я захочу поговорить, то найду его на кухне.
Через десять минут я спустился на кухню и обнаружил, что цветчик приготовил мне чай. Даже подумать было страшно, что это за честь. Человек с титулом «его цветейшество» приготовил мне чай! Я сразу же успокоился. Теперь я мог выговориться хоть перед кем-то. Кроме того, решался вопрос, надо ли доносить на Джейн, — раскрыв загадку тачки, я мог кое-что предъявить Глянцу. В конце концов, он повел себя так благожелательно по отношению ко мне, предложив сдавать экзамен для поступления в НСЦ. Но удивительно — тачка его не заинтересовала.
— Вот как? — спросил он, выслушав мой рассказ. — Ты падаешь на тачку, и внезапно люди начинают делать то, чего не делали пять столетий? Ночью ничего не происходит, Эдди, вот в чем дело.
— Тачку не могли оставить там, — объяснил я. — Перпетулит скидывает на обочину все предметы. Я засекал следующим утром.
— Это любопытно, — в голосе его звучало неодобрение, — но к делу, по-моему, не имеет никакого отношения. Если честно, Эдди, я рассчитывал получить от тебя больше информации. Насчет кражи карточек.
Я разочаровал цветчика: мне не хотелось рассказывать ему про Джейн, о которой, он, видимо, уже что-то знал.
— Думаю, Робин Охристый не ставил себе ложного диагноза.
— Согласен, — сказал цветчик. — И все-таки, знаешь ли ты, кто был его сообщником?
— Нет, господин Глянц.
Он вперил в меня взгляд. Он знал: я что-то скрываю. Если бы я сказал ему, что не знаю совсем ничего, он понял бы, что я лгу.
— Не знаю, — добавил я, — пока не знаю. Но есть кое-что еще.
— Да.
— Думаю, кто-то убил Трэвиса Канарейо.
Цветчик поднял брови.
— Это связано с карточками?
— Не думаю.
— У тебя есть доказательства?
— На самом деле нет.
— А что насчет мотивов?
— Пока что думаю на эту тему.
— Есть подозрения против кого-нибудь?
— Против… одного из высокопоставленных желтых.
— Я начинаю думать, что ты из тех, кто затевает большие дела с малыми средствами.
То есть он счел меня лжецом.
— Послушай, не хочешь ли ты сказать мне чего-нибудь еще?
На беду, именно в этот момент Джейн открыла дверь черного хода. Судя по выражению ее лица, она слышала последнюю фразу цветчика. Две чашки чая и непринужденное сидение за кухонным столом тоже о многом говорили.
Я поднял глаза. Джейн дважды моргнула. Если она была удивлена или разгневана, то никак не показала этого.
— Прошу прощения, ваше цветейшество, — почтительно сказала она, — я снимала выстиранное белье. Я вас не побеспокоила?
Цветчик взглянул на нее. Вряд ли Джейн до этого сильно привлекала его внимание. Он улыбнулся ей — вежливо, как решил я, покровительственно — как, вероятно, показалось Джейн.
— Как твое имя, дорогая?
— Джейн, ваше цветейшество.
— Джейн, а тебе говорили, что твой носик просто очарователен?
Брови ее тут же дернулись.
— Люди стараются об этом не говорить, — медленно произнесла она. — Не знаю почему.
Цветчик заметил, что, живи он здесь, он очень часто делал бы комплименты ее носу. Джейн двусмысленно ответила, что со временем он, возможно, стал бы считать по-другому. Тогда Глянц сказал, что в его шкафу есть несколько рубашек, требующих глажки. Она вежливо присела и удалилась.
Я хотел было сказать что-нибудь так, чтобы Джейн услышала это и не тревожилась, но цветчик предостерегающе поднял палец — «молчи». Когда Джейн уже была наверху лестницы, судя по звуку шагов, он сказал:
— Серые — известные сплетники и любители совать всюду нос. Ну как, есть у тебя еще что-нибудь?
— Ничего достоверного, ваше цветейшество. Но я буду настороже.
— Молодец. А свои ночные фантазии оставь при себе, ладно?
Я не остался дома. Мне не хотелось сталкиваться с Джейн — вдруг она решила, что я донес на нее? Надо помнить, что мне не хотелось также натыкаться на Гуммигутов. Вероятно, лучшим вариантом на тот момент было затеряться в толпе или же запереться в чулане. Я сложил вместе вещи Трэвиса и написал на пакете его почтовый код, посчитав, что по его последнему адресу он, скорее всего, проживал с родственниками. Когда я протянул пакет госпоже Алокрово, она вручила мне телеграмму. То был ответ Констанс на стихотворение, написанное Джейн.
ЭДВАРДУ БУРОМУ РГ6 7ГД ВОСТОЧНЫЙ КАРМИН ОТ КОНСТАНС МАРЕНА СВЗ 63Х НЕФРИТ НАЧАЛО СООБЩ МАМА И Я ГЛУБОКО ТРОНУТЫ ТВОЕЙ ПОЭЗИЕЙ ТЧК ИЗВИНИ ЧТО НАЗВАЛА РОДЖЕРА ГЛАВНЫМ ПРЕТЕНДЕНТОМ РЕШЕНИЕ ЕЩЕ НЕ ПРИНЯТО ТЧК ОН СМЕРТЕЛЬНО СКУЧНЫЙ ТЧК СТРАШНО ВЗВОЛНОВАНА ТЕМ ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ ВИДЕТЬ МНОГО КРАСНОГО ТЧК ОТЕЦ УКЛОНЧИВ НАСЧЕТ ТОГО СКОЛЬКО КРАСНОГО НУЖНО ДЛЯ ЖЕНИТЬБЫ РАЗВЕ ОН НЕ ЗАНУДА ЗНАК ВОПРОСА ЛЮБЛЮ ТВОЯ КОНСТАНС ЦЦЦЦЦЦЦЦЦ КОНЕЦ СООБЩ
Отличная новость — значит, теперь я главный претендент! И сверх того — подпись: «Люблю твоя Констанс» — и целых девять поцелуев! Я был сражен наповал. Правда, затем госпожа Алокрово объяснила, что девять «ц» стоят столько же, сколько две.
Я вернулся домой, убедился, что Джейн там нет, аккуратно положил телеграмму в свой чемодан и на полчаса спрятался под кроватью, прежде чем начать занятия спортом. Новость от Констанс немного подбодрила меня, но не так сильно, как мне хотелось бы. Кортленд дал понять, что я не уеду отсюда, но он не знал Марена — если уж они чего-то хотели, то обычно добивались этого.
Хоккей с мячом
1.1.19.02.006: Занятия командными видами спорта обязательны, поскольку формируют характер. Формирование характера есть основная цель командных видов спорта.
Три игровых поля располагались на плоском участке земли между городом и рекой, откуда открывался вид на Зеленую комнату. Здесь стояли два деревянных павильона, раздевалка, крикетное табло, сиденья в несколько ярусов и несколько экранов на колесиках, тоже для крикета. Когда-то они были ярко окрашены, но цвета за долгое время поблекли, и сейчас остались лишь пастельные тона — краска потрескалась и съежилась, как пересохшее дно озеро.
Из трех полей наилучшее предназначалось для крикета; из соображений экономии зеленым были выкрашены только участки, ограниченные линиями. Два остальных поля были отведены для хоккея с мячом и футбола — относительно плоские и очищенные от овечьих катышков, они тем не менее требовали катка и посева новой травы. Но в целом здесь было скорее мило — этакое пространство для любителей-энтузиастов. И если бы не слабый запах горячего масла, доносившийся через поля с линолеумной фабрики, общее ощущение было бы вполне приятным.
Я пришел поздно — отчасти надеясь, что пропущу отбор и окажусь на скамейке запасных, отчасти из нежелания встречаться с Джейн или Кортлендом. Оба они уже были там и угрожающе смотрели на меня. Вот необычный выбор: кого я боюсь больше? Наверное, Джейн — она была на противоположной стороне. Несчастные случаи на поле происходили редко, но квалифицировались как «случайности» и не влекли за собой снятия баллов — но только если это приключилось во время игры, а жертва была с мячом. Я мог избежать нападения со стороны Джейн, не завладевая мячом. Но ведь какой-нибудь идиот всегда мог отпасовать мне.
Мои надежды остаться запасным рассеялись. Томмо дал мне полосатую футболку, а Кортленд — клюшку, пожелав мне удачи настолько сердечно, что я мог лишь сделать вывод: он подразумевает прямо обратное.
Капитаном девушек была, разумеется, вечная отличница Виолетта де Мальва. Она смерила меня взглядом — очевидно, не забыв, какую грабительскую цену я назначил за банан.
— Рада, что ты соизволил-таки явиться, — сказала она. — Хотя это ничуточки не поможет вам избежать унизительного поражения.
— Что она имеет в виду? — спросил я Дуга, когда Виолетта вернулась к девушкам, чтобы ободрить их перед игрой.
— За всю историю хоккея с мячом в Восточном Кармине парни никогда не побеждали девушек, — ответил он довольно весело. — Мы бегаем по полю, уворачиваемся от этих проклятых клюшек и сдаемся при счете десять — ноль.
— Ух! — вырвалось у меня. — Не хотел бы я быть капитаном этой команды. — Все обратили взгляды в мою сторону, затем окружили меня, поселив во мне чувство крайней тревоги. — Вот ведь хрень какая. Это я капитан?
— Кто приходит последним — тот и капитан, — объяснил Кортленд с неприятной ухмылкой. Внутри у меня ёкнуло. Я понял, что надо было не приходить вообще. — Ты, наверное, можешь кое-чем нас удивить. В Зеленом секторе с теорией лидерства получше, чем у нас.
— Слушай, я никогда не был капитаном хок…
— Уже придумал стратегию игры? — спросил Дуг.
Я понял, что возражать бесполезно. Решение насчет меня принято, и жаловаться или отговариваться будет просто неспортивно.
— Стратегия? — пробормотал я. — Вот, например: попробовать попасть в их ворота и стараться получше защищать свои.
Эта идея — явно дурацкая — была встречена смехом.
— У нас что, на несколько игроков меньше? — спросил я, оглядываясь.
У девушек была полностью укомплектованная команда из одиннадцати игроков, трое запасных плюс тренерский штаб и многочисленные болельщики. У нас же насчитывалось от силы семь человек, а из зрителей присутствовали только мой отец и Северус, последний — лишь для того, чтобы запечатлеть победивших девушек.
— У некоторых наших игроков есть давние споры с девушками из той команды, — объяснил Дуг. — И при выборе между сильным ударом по яйцам и штрафом в десять баллов за неучастие в игре я знаю, что они выберут.
— Верно. — Виолетта подкралась к нам, как терьер к стае испуганных крыс. — И кто из вас, безнадежных лузеров, назначен капитаном?
— Я, — был мой ответ. — Мы не можем играть, потому что мы в меньшинстве.
— Трусость наказуема, — сказала она. Со стороны девушек послышался хохот. — Значит, вы сдаетесь? Или будете мужчинами и сыграете в меньшинстве?
Я уже собрался сдаться, но надо было объясниться с Джейн.
— Согласно правилам, мы можем взять одного игрока из вашей команды, — сказал я.
— Отлично! — воскликнула Виолетта. — Берите эту неуклюжую клушу.
Она показала на несчастную Элизабет Золотти, которую вычеркнула из списка друзей ради меня. Та сидела на скамейке запасных с подавленным видом.
— Нет, пожалуй, мы возьмем ее.
Я указал на Джейн.
Она холодно посмотрела на меня: ведь она мне доверилась, не стала скармливать меня ятевео, а теперь я предавал ее ради цветчика — по крайней мере, так она думала.
— Ни в коем случае, — отрезала Виолетта. — Джейн наш самый агрессивный… то есть наш лучший нападающий. Берите Лиз.
— Нет, Виолетта, я выбираю ее.
Я повернулся к Дэзи, судившей матч, и та решила вопрос в мою пользу. Виолетта свирепо посмотрела на меня. Джейн шагнула вперед. С моей стороны то был правильный ход: теперь Джейн не могла на законным основаниях убить меня, ведь мы играли в одной команде. Даже слишком жесткий удар вызвал бы множество вопросов.
— Умно, — прошипела она, проходя мимо меня, — но это тебя не спасет.
Парни отвернулись, когда Джейн стала переодеваться — снимать футболку в горошек и надевать полосатую. Девушки выглядели озабоченными, осознав, что могут проиграть в этом году, а наш боевой дух, наоборот, поднялся. Один только Кортленд казался не особенно довольным и смотрел на Джейн презрительно — как и все желтые на нижестоящих.
— Шутки в сторону, — объявила Виолетта. — Цветоподборщика вызвали?
— Он у боковой линии.