Я, однако, пошел не в туалет, а в следующий вагон, опустил окно и вылез наружу, нащупав ногой ступеньку, затем чуть-чуть выждал и спрыгнул. Поезд уже набрал приличную скорость, но я почти не пострадал, так как свалился на траву и скатился в колючий кустарник. Я сел, исцарапанный до крови, и стал смотреть, как удаляется поезд, пока он совсем не скрылся из вида. После этого я побрел по шпалам к вокзалу.

— Передумали? — спросил начальник станции, когда я через двадцать минут вскарабкался на платформу.

— Внешние пределы завладевают тобой.

— Смотрите, как бы не овладели совсем, если останетесь здесь надолго.

Последний вечер в неведении


4.2.12.34.431: Отступления в меню чайных не допускаются.


Я побрел в «Упавшего человека», где, по давно заведенному обычаю, Карлос Фанданго должен был угощать Берти чаем с печеньем и обсуждать с ним размеры приданого и выкупа, рейтинг удовлетворенности и достоинства. Я не знал, что буду делать, но знал, что надо сделать что-то.

Северус шагал взад-вперед на другой стороне улицы. Прежде чем я успел хоть что-то сказать, он ударил меня по носу — не очень сильно, но достаточно для того, чтобы я остановился.

— Вот тебе за то, что ты обманул мое доверие, — пояснил он. — Я думал, ты сочувствуешь нам в нашем тяжелом положении. А оказалось, ты пригласил сюда этого идиота Мадженту, чтобы он попробовал товар перед покупкой. За кого ты принимаешь Имогену? За созревший фрукт?

— Это не я. Я полагал, ты выслеживаешь того, кто готов продать собственные пальцы за несколько баллов.

— О! — В голосе его тут же послышалось раскаяние. — Томмо?

— Он самый.

Я посмотрел через улицу в окно чайной. Похоже, Фанданго и Берти вели серьезный разговор. Имогена сидела между ними и выглядела просто восхитительно в своей неформальной уличной одежде со шляпой № 8. Она ничего не делала — лишь угрюмо взирала то на отца, то на потенциального мужа.

— Но ты не можешь утверждать, что совсем не виноват, — продолжил Северус. — Ведь Томмо наверняка узнал о Мадженте от тебя.

— Ладно, я это исправлю.

— Как?

Я протянул Северусу неиспользованный железнодорожный билет. Он широко раскрыл глаза. Он едва успел спрятать билет в карман, когда показалась кипевшая от гнева Салли Гуммигут вместе с Кортлендом. Они явно не собирались включать меня в список приглашенных на день рождения.

— Что ты здесь делаешь, Бурый? Кажется, мы договорились, что ты уедешь?

— Обстоятельства изменились.

Она пристально поглядела на меня.

— Я надеюсь, тебе не придется сожалеть о своем решении, — холодно сказала она.

— Это угроза, госпожа префект?

— Совсем нет. Просто замечание.

— Я учту его. И считаю своим долгом сообщить, что госпожа Горчичная уехала на поезде в пятнадцать сорок три.

— Что?! Банти? Побег? Невозможно!

И, пообещав разобраться со мной позже, Салли Гуммигут пошла выяснять, что же случилось с Банти.

— Значит, ты должен мне билет, — сказал Кортленд. — Сделка есть сделка.

— Сделка была в том, что я сяду в поезд. И я сел.

— Если заступаться за серых, это может дорого обойтись, — заметил Кортленд, скользнув взглядом по Северусу. — Надеюсь, у тебя карманы набиты.

— Я намерен поставить вопрос о серых на следующей неделе, в зале Совета, — сказал я. — Думаю, нас ждут кое-какие изменения.

Но Кортленд был не слишком впечатлен моей бравадой.

— Строишь планы на следующую неделю? Восхитительный оптимизм. — С этими словами он отправился нагонять свою мать.

— Возьми овсяное печенье, — предложил Северус, когда Кортленд скрылся. — У нас закончился сироп, и пришлось использовать масло из печени трески.

— Сильно крошится, — сказал я, откусив кусочек, — и вкус немного рыбный.

Мы стояли на противоположной стороне улицы, поглядывая на окно «Упавшего человека».

— Раз у нас теперь есть два билета, надо обязательно принять предложение цветчика, — пробормотал Северус. — Мы уедем воскресным поездом, сразу после того, как Имогена пройдет тест. — Последовала пауза. — Эдди…

— Да?

— Почему ты не уехал? Ты почти наверняка исчезнешь завтра в загородных полях. И я знаю, что ты, скорее всего, не хочешь жениться на Виолетте.

— Хочешь знать настоящий, честный, стопроцентно правдивый ответ?

Он кивнул.

— Здесь, в Восточном Кармине, есть кое-кто. Этот кое-кто — совершенно невозможный. Все это плохая идея и закончится самым худшим образом. Но неважно, потому что каждая минута, проведенная вместе с ней, делает мою жизнь полноценной.

— Да, — сказал Северус, глядя в окно на Имогену, — я знаю, о ком ты говоришь.

Несколько минут мы стояли в молчании.

— Еще печенья? — спросил он.

— Нет, спасибо.

Вернувшись домой, я написал несколько писем. Одно — Констанс, где говорилось, что я всегда собирался жениться на ней и что мы оба стали жертвами обмана со стороны более высокоцветных. Другое — отцу, о том, как сильно я его любил. Третье — Фентону, с извинениями за кролика и пятибалльной монетой в качестве компенсации. Сложив письма в верхний ящик, чтобы их нашли при уборке, я спустился вниз — состряпать ужин. Я приготовил больше, чем нужно, и разложил еду на два блюда: второе — для апокрифика и его лишнего.

Время от времени в дверь стучали. Мое сердце всякий раз подпрыгивало — вдруг это Джейн, которая передумала и решила отправиться со мной в Верхний Шафран? Но нет: это были жители города, которым было что-нибудь нужно в Верхнем Шафране: поискать Флойда Розоватого, пропавшего лет десять назад, или Джонсона Макхаки, сделавшего то же самое за двадцать три года до Флойда.

— Я выкрикну его имя, — пообещал я пожилой вдове Макхаки, которая, несомненно, получила бы первое место на конкурсе несбывшихся надежд.

Пришла Люси Охристая — пожелать мне удачи — и принесла записку из Серой зоны.

— У тебя новое имя: Тот, Кто Бегает с Ножницами в Руках.

Я слышал эту фразу раньше: отчасти то был намек на директиву «О безопасности внутри жилища и колюще-режущих предметах» в восьмом разделе Книги здравого смысла, но прежде всего — обозначение для человека, не задумывающегося о том, сколько вреда он причиняет своим эгоистическим стремлением к безнравственным идеалам. Человека, отвергающего простую чистоту радуги и, следовательно, несовместимого с миром Манселла. Другими словами, неисправимого, давно созревшего для перезагрузки. Со стороны серых — очевидный комплимент.

— Такая честь, — заметил я, — обычно оказывается посмертно.

— Я подумала, тебе будет приятно, пусть даже ненадолго.

— Как ты заботлива. Кто передал послание?

— Такая, со вздернутым носиком, очень драчливая. Как там у вас — дело сделано?

— Она не из тех девушек, которые «делают дела», мне кажется.

Люси согласилась, потом попросила меня взять маятник, чтобы провести в ходе экспедиции серию испытаний.

— Все мои расчеты показывают, что Верхний Шафран наполнен музыкальной энергией, достигающей своего пика вместе с появлением шаровых молний каждые тридцать семь дней.

Я заявил, что это очень интересно, но у меня дел и так выше крыши. Люси не стала возражать, крепко обняла меня, велела возвращаться живым и ушла.

— Томмо был прав, — сказал отец, придя с работы, — у де Мальва полно денег. За тебя дают десять штук, две из них авансом.

Мне надоело, что меня считают товаром.

— Аванс? — спросил я. — Чего ради?

— У Томмо настоящий талант посредника. Джордж де Мальва сказал мне, что отдаст дочь, как только увидит результат твоего теста. Я держу слово: половина суммы — твоя.

— А что, если я не вернусь?

— Мы сделаем так, что ты вернешься живым и невредимым, — тихо заметил он. — Только пока не знаем, как именно. Что собираешься делать сегодня вечером? Пойти на концерт Верди?

— Может, поиграем в скрэбл? — предложил я, решив быть дома на случай, если Джейн придет поговорить со мной.

Отец согласился, хоть и не очень любил скрэбл, и пошел за доской.

Остаток вечера видится мне сейчас, словно в тумане. Приходили префекты, чтобы пожелать мне удачи и дать бесполезные советы, которые можно было с удовольствием игнорировать. Явилась, приличий ради, даже Салли Гуммигут — ее уста произносили теплые слова, но глаза источали яд. Апокрифик любезно взял из двух блюд то, что было поменьше, и я только что получил тройное количество очков за слово «лазурь», когда раздался удар колокола, возвещающего о наступлении темноты.

— У меня назначена встреча с Виолеттой, — пробормотал я. — Так что я пойду.

— Рад, что ты свыкаешься с этой мыслью, — отозвался отец. — Она и вполовину не столь ужасна, какой кажется.

Однако я не пошел на свидание с Виолеттой, как предполагал отец, а спрятался в чулане, как и замыслил. Там я сидел, пока Виолетта искала меня по всему городу. В чулане оказалось тепло и удобно, и против собственных ожиданий я быстро заснул. Пробудился я лишь через два часа, с ударом другого колокола, после которого следовало тушить огни.

Я неслышно прокрался в свою постель и только успел влезть в пижаму, как мир опять погрузился во мрак. Некоторое время я лежал без сна, слушая морзянку по батарее. Болтали опять обо мне: кто я — тронутый или же роковым образом введенный в заблуждение, если вызвался идти добровольцем. Я немного послушал эту болтовню, различил пожелания удачи, а потом обратился к книге госпожи Ляпис-Лазурь. Она, как и обещала, продлила свою трансляцию, чтобы закончить главу.

Я слушал, пока выстукивание не прекратилось по всем каналам, потом решил все-таки поспать среди кромешной тьмы. Но сначала я встал и на ощупь подвинул стул — так, чтобы спинка его упиралась в ручку двери, не давая нажать на нее. Кто-то из горожан мог видеть в темноте, и я не хотел, чтобы этот человек входил ко мне.

Я не знал, кто это. Я вообще много чего не знал. Но на следующий день все изменилось. Я достиг просветления, и Джейн бросила меня на съедение дереву ятевео. Ничего личного — простая предосторожность.

Брачные планы


3.6.02.01.025: Развратные действия между партнерами, не состоящими в браке, строго запрещены. Штраф составляет пятьсот баллов.


Проснувшись, я обнаружил, что постель моя в полном беспорядке. Спал я плохо и просыпался от малейшего звука — моему одурманенному разуму все казалось угрозой. Очертания предметов только-только стали видны: на противоположной стене появился слабый отблеск солнца. Прикроватные часы показывали пять утра. Я выкатился из кровати, осторожно отодвинул стул, стоявший под ручкой, бесшумно открыл дверь и пошлепал по лестнице в ванную.

Помочившись, я вернулся в спальню и чуть не заорал от испуга: из окна на меня смотрел не кто иной, как Виолетта. Увидев, что я подпрыгнул от изумления, она приложила палец к губам и жестом велела поднять раму. Я сдуру повиновался. Мне стало понятно, что, строя хитроумные оборонительные планы, я забыл об одном обстоятельстве: чтобы оказаться перед моим окном, достаточно встать на навес крыльца черного хода.

— Что ты здесь делаешь? — прошептал я.

Виолетта не ответила — вместо этого она залезла в комнату и махнула невидимому мне сообщнику, чтобы он убрал приставную лестницу. Затем она опустила раму, беззвучно соскочила на коврик и стала снимать с себя одежду, застенчиво мне улыбаясь. Я не мог не признать, что все это выглядело соблазнительно. В конце концов, Виолетта была не из тех девушек, которые оставляют что-нибудь на волю случая, а потому должна была проделывать такое часто.

— Ты не имеешь права нарушать мою с Констанс полупомолвку.

— Это все мама, — ответила Виолетта. — Как нехорошо с ее стороны! Но если она чего-нибудь хочет для своей дочки, ее не остановить.

— Это не просто нехорошо, это непростительно — и отвратительно.

— Молчи, Эдвард. Ты кинул меня прошлой ночью, вот это точно отвратительно. Если бы не была так отчаянно влюблена в тебя, то оскорбилась бы.

— Послушай…

— Я не сержусь, радость моя. Путь к браку может быть тернистым, и я готова простить тебя, как ты, конечно же, простишь мою маму: она послала подальше эту потаскушку Марена.

— Я не хочу жениться на тебе, Виолетта.

— Не глупи, милый. Ты поднимешься по шкале на пять ступеней и станешь красным префектом. А я, наверное, главным префектом. Наше сильнопурпурное потомство будет бессменно править Восточным Кармином. Кроме того, ты, я и твой отец — у всех нас осядет кое-что в карманах. И у папы есть джем. Все в выигрыше.

— Что же ты здесь делаешь, если все решено?

— Отец сказал, что предложение окончательно примет силу после твоего теста, но я захотела, чтобы ты уже сейчас стал моим единственным. Что ты об этом думаешь?

Она стояла, полностью обнаженная — видимо, решив устроить для меня приватный сеанс просмотра. Естественно, я видел обнаженными многих девушек, как многие девушки видели меня — на плавании, в раздевалке, в общественном душе. Если бы во время хоккейного матча не случилось драки, мы с Виолеттой обязательно увидели бы друг друга в раздевалке. Но демонстрировать свое тело потенциальному партнеру при добрачном ухаживании — это было нечто совершенно иное. Виолетта демонстрировала мне не только свое тело, но и свое желание показать мне его. Я, со своей стороны, должен был вести себя так, чтобы стало ясно: я оценил ее жест.

Я старался не смотреть на Виолетту — но, стыдно сказать, это было нелегко. Ее код был выполнен при помощи пишущей машинки и выглядел заманчиво, на грани позволительного, а все остальное выглядело почти совершенным. Я оказался в сложном положении, и если бы не моя мысль о том, как было бы здорово, если бы это была Джейн, то Виолетта сочла бы свое вторжение неудачей и мигом испарилась бы. А так она со счастливым видом взглянула на меня и, прежде чем я понял что-нибудь, скользнула в постель.

— Виолетта! Что ты делаешь? — воскликнул я.

— Хочу убедиться. Не стоит жениться и потом обнаружить, что произошла страшная ошибка, согласен?

— Правила…

— Мой отец решает, как их применять, радость моя.

— А что скажет твоя мать? — сделал я слабую попытку устыдить ее.

— Это была ее идея.

Я нервно поглядел в окно.

— Она не подглядывает?

— Конечно нет, радость моя. Она сказала, мы должны убедиться, что все идет как надо. Это из-за династических соображений, понимаешь? А не для удовольствия.

— Ну да, — иронически заметил я, — никто и не надеялся.

— Прекрати болтать, Эдди, и делай, как я говорю. Сейчас не время и не место для нашего первого спора!

— Постой…

— Я сказала, хватит болтать.

Я, по всей видимости, выдержал испытание. Или, как сказала Виолетта, «мы можем поработать над твоей техникой». Так или иначе, за каких-нибудь десять минут, с минимумом слов — в основном то были команды Виолетты — мы потенциально заработали на двоих пятисотбалльный штраф. У меня это было в первый раз. Виолетта быстро оделась, чмокнула меня в лоб, сказала, что все прошло хорошо и она сообщит об этом родителям. Потом она бесшумно подняла раму, спустилась на навес и спрыгнула на тротуар с удивительной ловкостью. Я неподвижно глядел на потолок, мысли мои пребывали в смятении. Я получил сиюминутное удовольствие, но глубоко внутри меня возникло тяжелое чувство измены. Нет, я изменил не себе и не жесткому моральному кодексу Коллектива — я изменил Джейн.

Мы начинаем поход


2.3.06.56.067: Запрещается потреблять более 2500 мегакалорий в день.


Я встал, вымылся в самой горячей воде, какую только мог выдержать, и надел походную одежду № 9. Кольцо с печаткой, красный кружок и балльную книжку я оставил вместе с письмами в верхнем ящике, после чего вышел на темную лестницу, стараясь не шуметь. Я нашарил свои прогулочные ботинки, прикрепил к ним гетры и взял рюкзак, который сложил накануне. Отец стоял у двери. Мы обнялись, хотя обычно этого никогда не делали. Вечером отец еще пытался проявлять оптимизм, но сейчас было понятно, что он прощается со мной навсегда.

В городе стояла тишина, все еще спали. Зимой на заре уже разворачивалась лихорадочная деятельность — но не летом. Первые горожане начнут вставать лишь через полчаса — булочник, начальница почты, кротолов, и пока все. Я направился к статуе Нашего Манселла и стал ожидать Карлоса Фанданго и «форд». Ждать пришлось недолго — вскоре из-за угла ратуши появился кто-то с растрепанными волосами. Он завязывал шнурки на бегу — впечатляющее зрелище. Это был Томмо. Я нахмурился — не из-за того, что это был Томмо, а из-за того, что он был в походной одежде № 9.

— Привет, Эд! — воскликнул он с непривычным радушием. — Готов к большому приключению? Доброе утро, Кортленд.

Я обернулся — и действительно увидел Кортленда, тоже одетого по-походному. Я ничего не понимал. Если кого-то в городе не нужно было посылать в Верхний Шафран, то именно Кортленда.

— План изменился, — объявил он. — Томмо и я идем с тобой.

— Смородини знает?

— Нет еще.

— Члены Совета будут в ярости, когда узнают, что ты подрядился добровольцем, — подозрительно заметил я. — С чего вдруг ты поменял свои намерения?

— У Гуммигутов есть проблемы в отношениях с горожанами, а мне нужно завоевать их доверие, если я хочу стать желтым префектом. Потом, мне не помешает наличка. — Он многозначительно посмотрел на меня. — Никогда не знаешь, за что с тебя снимут баллы. Доброе утро, Виолетта.

И в самом деле, на площади появилась Виолетта. Она застенчиво улыбнулась и сжала мою руку пониже локтя. Я покраснел — счастье, что никто из них не видел этого. Кортленд в качестве компаньона был плохим вариантом, но Виолетта — просто ужасным. К тому же это означало для меня серьезную ответственность. Если что-то случится с дочерью главного префекта, мы потеряем все заработанные баллы. Низкоцветным приходилось следить за тем, чтобы высокоцветные случайно не пострадали.

— Это полнейшее безумие. Полнейшее, — сказал я.

— Тише, Эдвард, — ответила она. — Эта увеселительная прогулка укрепит наши отношения. После того как мы смело преодолеем все превратности пути и выйдем победителями из этого испытания, мы станем самой прославленной парой Восточного Кармина!

— Восемьдесят три человека не согласились бы с твоим планом… если бы все еще могли говорить.

— Какой ты нытик, — вмешался Кортленд. — Прекрати скулить и расслабься. Где мы встречаемся с Фанданго?

— Прямо здесь, но он запаздывает.

Словно в ответ на мои слова, раздался шум подъезжающего автомобиля, и со стороны зенитной башни вывернул «форд». Но не седан, а потрепанный пикап, с которого сняли большой арбалет. И за рулем сидел не Фанданго, а Джейн. Я испытал радость и сразу вслед за ней — испуг. Я был счастлив видеть Джейн, но не хотел, чтобы она знала о случившемся этим утром. Если, как намекал Стаффорд, у Джейн зародилось какое-то чувство ко мне, она косо посмотрела бы на наше с Виолеттой понятно что, и это еще в лучшем случае.

— Где Фанданго? — спросил Томмо.

— Какой-то проклятый идиот заманил Банти в поезд, — объяснила Джейн. — Фанданго пришлось поехать за ней в Синегород на другом «форде». А что, есть проблемы?

Кортленд и Томмо переглянулись.

— Тогда где запасной водитель? — поинтересовался Томмо.

— Клифтон заболел, Рози подвернула ногу, Джорджа и Сэнди было не доискаться. Вот я и села за руль. С неохотой.

На меня она не смотрела. Я улыбнулся про себя. Она передумала. Она приехала на площадь ради меня.

Я сел в кабину, оказавшись зажатым между Джейн и Виолеттой, в то время как Томмо и Кортленд поместились в кузове. Не сказав ни слова, Джейн повела машину, выехав на западную дорогу. Мы миновали зенитную башню, безмолвную линолеумную фабрику, вокзал и скоро оказались перед воротами в ограде из брусьев, на границе. Через пятьсот ярдов мы остановились у Внешних пределов, перед отпечатком жирафа. Кортленд, Томмо и я молча сняли галстуки, аккуратно скатали их и сунули в карманы. Виолетта сняла бант с макушки и завязала волосы в хвостик. Здесь не было префектов, и до обратного пересечения границы мы могли позволить себе вольности в одежде.

Автомобиль покатил по ровной дороге. Мы сидели в молчании. Я не хотел разговаривать с Виолеттой — вдруг она разболтает все в присутствии Джейн? — и с Джейн тоже, потому что все узнали бы о существующем между нами взаимопонимании. Но нельзя было не говорить совсем ничего. Поэтому я спросил у Джейн, как далеко до Мрачного Угла.

— Если все пойдет как надо — меньше часа.

— Как ты, Джейн? — поинтересовалась Виолетта, стараясь быть радужной и дружелюбной.

— Мне будет намного лучше, если ты закроешь свое высокоцветное хлебало.

Виолетта инстинктивно открыла рот, чтобы возразить, но тут же поняла, где мы находимся. За Внешними пределами все правила после триста восьмого тома теряли силу. Джейн могла говорить все, что душе угодно. Сейчас она сказала то, что хотела сказать до Пределов, только здесь с нее никто не снял бы баллов.

— Что я сделала? — обиженно протянула Виолетта. — Почему ты ведешь себя так грубо?

— Давай-ка припомним прошлое. Когда нам было пять, ты толкнула меня в грязную лужу, а потом пожаловалась, что я тебя ударила. Когда нам было восемь, ты сказала госпоже Синешейке, что я списала твое домашнее задание — после того, как ты списала мое. Когда нам было двенадцать, ты чуть не утопила меня во время водного поло, потому что я играла лучше. Когда нам было пятнадцать, ты не стала меня брать в теннисную команду на ярмарку увеселений, потому что я, скорей всего, победила бы. В тот же год меня оштрафовали из-за того, что я не сделала тебе книксен, хотя я даже не знала, что ты вошла: я спала после двойной смены на фабрике. Если посчитать, треть всех баллов с меня сняли из-за тебя. Чтобы набрать их снова, мне пришлось потратить на работу пять месяцев своей жизни.

— Серые, — сказала Виолетта, поглядев на меня и закатив глаза, — так все преувеличивают.

— Имей в виду, — добавила Джейн, — мы не так уж неблагодарны. Наличка, которую ты даешь моему брату, помогает нам кормиться.

Томмо с Кортлендом прекратили свою беседу и стали вслушиваться в разговор, который велся в кабине.

— Смотрите! — воскликнул я, показывая на скачущих коз: те делали гигантские прыжки, чтобы преодолеть заросли низкого кустарника на загородных полях. — Смотрите на них! Вот это да!

Но моя попытка заставить девушек сменить тему не удалась.

— Нет ничего плохого в приобретении опыта ради блага своего будущего мужа, — заявила Виолетта, явно уязвленная бестактностью Джейн, — но сейчас я собираюсь замуж, — она хлопнула меня по плечу, — и твоему брату придется применять свое хозяйство в другом месте. Удачи ему. Он многому научился у меня.

Джейн коротко фыркнула — по ту сторону Внешних пределов это сочли бы дерзостью, здесь же это были только взаимные подначки: все пользуются равными правами.

— Над чем это ты смеешься? — спросила Виолетта.

— Над тем, что ты считаешь себя умелицей понятно в чем. Но вот тебе печальная правда: Клифтон хвалит тебя только для того, чтобы расширять круг своих клиентов. А мне он говорил, что ты во время этого думаешь только о себе.

Наступило неприятное молчание. Я бы сказал, что Джейн наслаждалась.

— Ерунда, — ответила Виолетта, решившая выложить карты на стол после миллисекунды сомнения. — Не знаю, почему он решил тебе солгать или почему его халтуру обсуждают за серым столом. Но мы можем прояснить все раз и навсегда. Эдди, дорогой, скажи Джейн, как фантастически хороша была я этим утром.

Я закрыл глаза, мне стало плохо. Все должно было произойти совсем не так. Моим единственным утешением было то, что я думал о Джейн, пока это происходило. Но я не мог сейчас воспользоваться этим как оправданием.

— Ну? — настаивала Виолетта.

— Да, — в голосе Джейн слышались боль и гнев, — как это было? Рассказывай.

— Послушай, — обратился я к Виолетте, — я вовсе не обязан говорить о твоих достоинствах при всех каждый раз, когда тебя критикуют.

— Так это или не так? — визгливо спросила она, повысив голос. — Что ты себе позволяешь? Брак — это союз двух человек, в котором оба делают то, что скажет более высокоцветный. Чему учила тебя мать?..

— Думаю, она собиралась сказать мне, что высокоцветные девицы хотят командовать любой ценой. Но затем ее сразила плесень, и она забыла.

— Я буду изводить и доставать тебя, когда мы поженимся. Ты будешь мужем-страдальцем, который терпит свою жену молча и с достоинством.

— Рад, что мы уладили этот мелкий вопрос. Это будет частью брачного обета?

— Не нахальничай, Бурый. Или я буду командовать в браке — или он превратится для тебя в пятьдесят лет непрерывного кошмара. Поверь мне, лучше, если я буду командовать.

Старенький «форд» пополз вверх по склону холма, завывая, дребезжа, скрипя и ворча. Мы замолкли. Я взглянул на Джейн, но она смотрела прямо перед собой, поджав губы. Мне надо было поговорить с ней о последних событиях, но я не видел никакой возможности. В любом случае мы были не одни.

Мы достигли первой из пяти плотин, и это стоило потраченных усилий: перед нами внезапно возникло сверкающее зеркало воды, разлитое по скалистой долине. Долина была красивой, но лишенной всякой растительности: из-за частых поджогов рододендронов здесь рос лишь чахлый кустарник. От них страдала и дорога: там, где перпетулит шел по скалистой породе, он истончился от недостаточного питания, и кое-где наружу вылезли камни, порой даже большие, через которые приходилось пробираться с осторожностью.

Затем «форд» покатился вдоль восточного берега водоема, мимо остатков арочного моста. Озеро сменилось заиленной болотистой местностью, где тростниковые заросли служили пристанищем для цапель и колпиц; но я больше всего порадовался розовым фламинго. Мы въехали на небольшое возвышение, за которым открывалась давно обрушившаяся вторая плотина. Теперь вместо нее была долина с водным потоком. Дорога петляла и понемногу шла в гору, выжженной растительности здесь было уже меньше, и вскоре мы оказались посреди вересковой пустоши. Мы миновали рощу низеньких дубов и две ржавые гусеничные машины, сильно пострадавшие от ветра и дождя. Казалось, все идет хорошо — но тут дорога внезапно кончилась. Мы увидели беспорядочно растущие завитки перпетулита; шести узловатым пластоидным щупальцам преграждал путь ряд бронзовых пик. Из-за этого препятствия перпетулит и сделался хаотичной мешаниной отростков. Дорога взбугрилась, белая линия перекрутилась, напоминая налитые в кофе сливки.

Джейн съехала с дороги на траву и остановилась у клетки Фарадея.

— Это растрескивание, — объяснил Томмо, пока мы все смотрели, как лихорадочно дорога пытается вновь воссоединиться с утраченным участком. — Если перпетулит поражен пластоидным некрозом, дорогу можно вылечить только одним способом: произвести ампутацию и вбить пики. Думаю, ей это не очень-то нравится.

— Как будто меня волнует, что думает дорога, — бросила Виолетта. — Давайте быстрее.

— Я уезжаю за час до наступления темноты, — объявила Джейн, доставая масленку из ящика с инструментами. — Если вас тут не будет, поеду обратно одна. Желаю приятно провести время. И не ссорьтесь.

— Лучше бы ты была здесь, — сказал Кортленд.

— Я-то буду, — улыбнулась ему Джейн, — а вот вы?..

Похоже, она пыталась напугать Кортленда, но тот не поддался.

Мы взяли свои рюкзаки и зашагали как на самой обычной прогулке. За растрескавшимся перпетулитом был все еще виден след дороги, хотя все и заросло травой. Почти сразу же я выдумал какой-то дурацкий предлог и поспешил назад к «форду». Джейн уже начала усердно смазывать его при помощи огромной масленки.

— Мне казалось, ты поехала, потому что передумала.

— Мне тоже так казалось, — ответила она, не глядя на меня, — до того момента, когда ты оказался не в силах устоять перед своей драгоценной Виолеттой. Ты обманул меня. До того я считала, что ты довольно милый.

— Это вышло случайно.

— А куда ты хотел ей сунуть? В носок?

— Мне очень жаль…

— Жаль? Чего? — Она глубоко вздохнула. — Ладно, Эдди, все прошло. Мне теперь все равно. Но раз я у тебя в долгу, вот один совет. Через три часа пути покажется зенитная башня. Дальше не заходи.

— Но мне надо. Ведь я иду в Верхний Шафран.

Джейн пожала плечами, включила зажигание, завела ручкой машину, забралась на водительское место и, не поглядев в мою сторону, удалилась в облаке дыма. Проклиная себя за слабоволие, я побежал, чтобы присоединиться к остальным.

Бывшая дорога хорошо просматривалась среди сильно поеденной травы. Через полчаса, после короткого спуска, мы вошли в лес, полный могучих дубов. Некоторые деревья упали, перегородив дорогу, но это не сильно затрудняло путь.

— Здесь можно было бы и на «форде» проехать, — заметил Томмо, нагнавший меня — я шел впереди.

Дорога сделала широкий изгиб, а потом пошла слегка под уклон. На освещенной солнцем прогалине стоял одинокий трактор «фармолл» — из тех, что использовались для заготовки леса. Здесь тридцать лет назад закончилась битва за повторное открытие дороги. Во время одного из небольших скачков назад трактора запретили, заменив их лошадьми. После этого энтузиазм дорожников, видимо, угас. Я сделал пометку в своей тетради.

— Так что же происходит? — спросил я у Томмо, когда мы огибали трактор и заросли колючего кустарника, чтобы вернуться на дорогу. — Ты можешь объяснить?

— Думаю, что да.

— Вот как? Буду очень благодарен.

— Не разговаривай так.

— Ну так что ты здесь делаешь? Я полагал, большинство из семьи Киноварных — трусы.

— Не большинство, а все, — ответил Томмо с обезоруживающей прямотой.

— Продолжай, я слушаю.

— Да. Ну вот, мы говорили о твоем безумном предприятии, и мне было бы плевать, если бы Люси не стала вздыхать и говорить, какой ты храбрый и мужественный. Мы с Кортлендом решили, что стоит позаботиться о мерах безопасности — и превратить жуткое путешествие, которое почти неминуемо закончится твоей смертью, в выгодное для всех предприятие. Мы немного пообсуждали это, и вот все четверо здесь: Кортленд, Виолетта, я и ты.

— И что это за меры безопасности?

— Увидишь.

Мы подошли к каменному зданию у дороги. Внутри все заполонил кустарник, а в одном углу выросло буковое дерево. За зданием стоял давно разрушенный сарай, внутри которого мы увидели останки машины — под ковром из черепицы, листьев и мха. Металлические части уже много лет назад как съела ржавчина, но пластмасса осталась, вместе с четырьмя сильно попорченными резиновыми шинами и парой стеклянных фар — казалось, будто они изготовлены только вчера. Мое внимание привлекло что-то белое, валявшееся на полу. То был коренной зуб — явно человеческий, но на его изношенную поверхность кто-то, похоже, надел металлическую оправу. Я слега постучал зубом по ладони, и оправа, тяжелая и блестящая, отвалилась. Я сунул ее себе в карман.

Мои спутники меж тем сняли рюкзаки. Виолетта и Кортленд присели, а Томмо стал шарить в траве палкой. Привычка искать цветные предметы не проходила с возрастом.

— Надо пройти еще полчаса и потом уже делать привал, — сказал я. — Мы ведь не знаем, сколько еще идти.

— А это не привал. — Кортленд говорил таким тоном, будто ставил точку. — Мы пришли.

Томмо и Виолетта посмотрели на меня, потом на Кортленда. Томмо опять превзошел самого себя.

— Это и есть меры безопасности? — спросил я. — Вообще не идти в Верхний Шафран?

— Самый простой план — всегда самый лучший, — с улыбкой заметил Томмо. — Я сейчас все тебе расскажу. Мы отдыхаем тут весь день, бросаем нашу поклажу и ботинок-другой, рвем свою одежду и бредем в город, что-то невнятно бормоча про лебедей и разбойников. Каждый становится героем, мы на месяц освобождаемся от полезной работы, получаем по семьсот баллов и плюс к тому делим выигрыш от моей ставки на наше возвращение. Никакого риска, никаких ненужных подвигов, не надо топать далеко… чтобы закончить там свою жизнь.

Он нашел что-то в куче грязи и поднял, чтобы мы видели.

— А? Ребята?

Кортленд отрицательно покачал головой. Виолетта кивнула.

— Синий.

— А что с отчетом? — поинтересовался я. — Мы не получим ни балла, если не дойдем до города.

Томмо пожал плечами.

— Скажем, что мы достигли предместий. Можно придумать что-нибудь туманно-правдоподобное: доявленческие руины, оплетенные корнями могучих дубов, яркие краски, полускрытые листьями. Сойдет.

— Можно повторить на следующий месяц, — сказала Виолетта, — а потом еще через месяц.

— А раз префекты не следят за нами, — добавил Кортленд, — никакого риска.

— Ты ведь с нами, — спросил Томмо. — Зачем идти на смертельный риск, если можно получить хорошие деньги с помощью небольшой безобидной хитрости?

Я уставился на них. В принципе, я мог бы присоединиться к этой троице, особенно с учетом того, что двоим из ее числа предстояло стать префектами. Вместе со мной получалось три четверти будущего восточнокарминского Совета — достаточно для того, чтобы сохранить тайну навсегда. Но у меня появились дурные предчувствия. Если они уже настолько разложились, еще не придя к власти, что же начнется, когда они вступят в должность? Даже подумать было страшно. К тому же мне не нравилось, когда на меня давили, даже совсем чуть-чуть.

— Почему бы вам не остаться здесь, ребята? — предложил я. — Я пойду и…

— Нет. Нам надо держаться вместе, — возразила Виолетта. — Нас будут расспрашивать, и все выяснится.

Кортленд встал и подошел ко мне. Я ощутил горячее желание отступить, но надо было показать Кортленду, что я его не боюсь. Поэтому я остался стоять, где стоял.

— Послушай, — сказал он, подойдя на неприятно близкое расстояние, — никто не ждет, что мы вернемся назад. Если мы потеряем одного человека, никто не удивится. Мы можем сделать это вместе с тобой… или без тебя. Если сделаешь по-нашему — получишь баллы и точно останешься в живых. Если сделаешь по-своему — не получишь баллов и точно умрешь.

— Если ты убьешь меня, Виолеттина династия пойдет в синюю сторону.

— Думаю, со мной будет все в порядке. — Виолетта похлопала себя по животу. — В воскресенье я выйду за Дуга, и никто не будет особо присматриваться к календарю.

Я похолодел.

— Две штуки аванса, — пробормотал я, внезапно все поняв.

— Боюсь, ты прав, — согласился Томмо. — Как, безусловно, может подтвердить твой отец, я умелый переговорщик. Поскольку смертность на экскурсиях в Верхний Шафран стопроцентная, он поступил мудро, получив от тебя хоть что-то. И у него будет внук, пусть даже он не сможет рассказать об этом никому. Не суди его слишком строго. Это было лучшее, что он мог сделать. Он заставил де Мальву письменно пообещать, что мальчика назовут Эдди.

Неизвестно, что беспокоило меня больше в этот момент — угроза убийством или то, что мой отец продал наше хроматическое наследие без моего ведома. Отец, судя по всему, показал Виолетте карточку, стимулирующую овуляцию. Де Мальва не продешевил.

— Он ведь не знал об этом плане — вообще не идти в Верхний Шафран? — спросил я.

— Не знал, — подтвердил Томмо, проявив хоть чуточку честности. — Они с де Мальвой просто подстраховались на случай твоего исчезновения.

Это было некоторым утешением: я хотя бы знал, что моим отцом руководили денежные, а не личные соображения. Последовала долгая пауза — все глядели друг на друга.

— Ну что, договорились? — Виолетта начала проявлять нетерпение.

Кортленд блефовал: он не убил бы меня на глазах Виолетты. Это дало бы ей рычаг воздействия на него на всех будущих заседаниях Совета. Да и хранить такое дело в тайне она бы не смогла.

— Не договорились. Я иду дальше.

— Эти Бурые, — воскликнула она, — до тошноты самодовольные! — Она скрестила руки на груди и посмотрела: не на меня, а на Томмо с Кортлендом. — Парни, вы же сказали, что разобрались между собой. Если у меня возникнут проблемы из-за этого, я сожгу вас заживо, когда стану главным префектом.

— Мы разобрались, — мягко ответил Томмо. — Мы только не думали, что Бурый станет так занудствовать.

— Хватит с меня этой чуши, — заявила Виолетта так, словно быстро приняла решение. — Кажется, я только что подвернула ногу и больше не могу идти. — Она метнула в меня кинжальный взгляд. — А если ты будешь так невежлив, что останешься в живых, мне придется выйти за тебя, и ты будешь несчастен до конца своих дней. — Она встала, закинула за плечи рюкзак и снова повернулась к нам. — Так какая у нас легенда?

— Очень простая, — ответил Кортленд, не отводя от меня глаз. — Мы сделали привал, ты споткнулась о камень и пошла обратно.

— А если Бурый разболтает об этом мошенничестве с баллами?

— Не беспокойся, он передумает, — заверил ее Кортленд. — Правда, Эдди?

— Я хочу довести экспедицию до конца, вот и все, — ответил я, глядя на Кортленда. — На все остальное мне наплевать.

— Он согласен, — сказал Кортленд.

Виолетта быстро потрусила обратно, не говоря ни слова.

— Все отлично, — заметил Томмо, когда мы взяли свои рюкзаки, — но, значит, нам теперь надо идти в Верхний Шафран!

— И что? — осведомился Кортленд. — Боишься?

— Ты до ужаса прав. Думаю, я тоже вывихну ногу… или что-нибудь еще.

— Ты идешь с нами. — Тон Кортленда не допускал возражений. — Ты заварил эту кашу и будешь расхлебывать ее вместе с нами, до конца.

— Ты прав, — без энтузиазма произнес Томмо. — Как я рад.

— Идемте, — сказал я. — Следующий привал через час.

Томмо и Кортленд переглянулись. Если бы Томмо ушел вслед за Виолеттой, мне стало бы сильно не по себе. Кортленд был способен почти на все — но, как я заключил, не в присутствии Томмо. Тот, конечно, пресмыкался перед Кортлендом, но мог заработать немало баллов на доносе, если бы вдруг Кортленд замыслил какую-либо глупость. Но мне все равно следовало проявлять осторожность.

Перед тем как продолжить путь, я написал на вырванном из тетради листке бумаги, что Виолетта ушла обратно, поставил время и свою подпись — и оставил листок на дороге, придавив его пирамидкой из четырех камней. Мы зашагали дальше. Я подумал, что этот поход напоминает любой другой: много споров — и все не гладко.

На пути к зенитной башне


3.6.23.12.028: Овалтин разрешается пить только перед сном.


Идти становилось все труднее, а дорога делалась все менее различимой. Похоже, после растрескивания перпетулита по ней никто не передвигался на колесном транспорте. Много времени мы тратили, пробираясь сквозь густые рододендроны, обходя встречавшиеся порой ятевео и стараясь держаться дороги. Время от времени листва становилась такой густой, что почти ничего не было видно. Однажды я вообще сбился с пути и нашел следы дороги, лишь когда лес поредел и затем перешел в травянистую пустошь.

Сначала я заметно нервничал, но потом успокоился, услышав, как Томмо с Кортлендом болтают о пустяках. Томмо спросил у Кортленда, кажется ли трава ему желтой, а тот ответил, что все зеленое ему кажется желтым: это единственная составляющая зеленого цвета, которую желтые могут видеть. Примерно полмили мы шли по открытому пространству, слегка под уклон, а потом набрели на остатки селения. Из построек остался стоять один только каменный молитвенный дом, уже почти скрытый двумя выросшими на этом месте тисами. Я засек время и набросал в блокноте план селения. На перекрестке стоял еще один насквозь проржавевший трактор, опутанный ветвями кустов и густо покрытый лишайником. Между траков гусениц буйно произрастали первоцветы, чистотелы и таволга. Трактор походил на виденный нами «фармолл» в том смысле, что был гусеничным, но намного превосходил его по величине и прочности конструкции — кузов его местами достигал четырех дюймов в толщину. Он тоже сильно пострадал от времени. Казалось, будто машину хотели вывернуть наизнанку: сталь была вся в зазубринах и сколах, как разбитый горшок.

— Сделаем привал? — предложил Кортленд.

— Через пять минут.

Я пошел посмотреть на старый почтовый ящик, оплетенный со всех сторон большим буком. Дверца его раскололась. Я без труда открыл ее и нашел, вместе с покинутыми птичьими гнездами и сухими листьями, остатки так и не изъятых посылок: стеклянную подвеску, несколько монет, беспроводной телефон в очень хорошем состоянии.

— Эй! — закричал Томмо, показывая в ту сторону, откуда мы пришли. — Я кого-то видел!

— Чепуха, — возразил Кортленд. Голос его звучал не так уверенно, как ему, вероятно, хотелось бы. — Тут никого нет, кроме нас.

— Они были там, заглядывали поверх стены.

Томмо показал на обрушившийся участок стены в тридцати ярдах позади нас.

— Ты уверен? — спросил я.

— Как в самом себе. Может, это… бандиты?!

Мы все переглянулись. Даже Кортленду, видимо, стало не по себе, несмотря на его обычно наглый вид.

— Есть только один способ выяснить это, — пробормотал я, добежал до стены и заглянул через нее.

В поле паслось стадо альпак, посмотревших на меня без всякого интереса и снова принявшихся щипать траву. Людей я не увидел, однако за холмом, поросшим утесником, легко могла спрятаться сотня бандитов. Живот мой свело. Я постоял несколько минут, вслушиваясь и наблюдая, но ничего больше не заметил и не услышал, после чего вернулся к перекрестку.

— Стадо альпак, только и всего, — сообщил я. — Может, это они и были? Я имею в виду, бандитов в этих местах не видели сколько лет? Двадцать?

— Тридцать, — поправил меня Томмо, — но после этого большинство из тех, кто добирался досюда, не вернулись назад. И бандиты едят мозги…

— Заткнись, Томмо, ты только действуешь на нервы, — велел ему Кортленд.

— Согласен, — поддержал я. — Замолчи, Томмо.

— Что мы делаем? — спросил Кортленд, после того как мы постояли в бездействии. — Правила гласят, что при обнаружении хотя бы даже следов бандитов экспедиция отменяется.

— Я ничего не видел, — отозвался я, стараясь мыслить позитивно.

— Это все ты, со своими бредовыми идеями, — набросился Кортленд на Томмо. — И если уж переходить на личности, я представляю слишком большую ценность для нашего города, чтобы пропасть в каком-то дурацком походе.

— Вчера вечером ты охотно согласился идти, — с вызовом ответил тот.

— Почему бы вам не отправиться домой? — поинтересовался я. — Никто вас не держит.