– Пусть они пока спят, – сказала она наконец. – Что это я ем?
– Такая соевая лапша. Нравится?
– Я думала – какой-нибудь папоротник. Или другая трава. Или мясное что-то… Забавно. Спасибо. – Она отставила в сторону чашку. – Я пошла. В общем, как договорились: каждые полчаса – выстрел, каждый час – два выстрела. Если через пять часов не возвращаемся, включаете сирену.
– А если не выходите на сирену?
– Ну, такого никогда не было…
Она встала, ещё раз на всякий случай проверила карманы. Нет, никакого металла не завалялось. Металл съедал половину чувствительности. Даже молния на джинсах заменена на капроновую и пуговица пластмассовая. И со шнурков железки срезаны…
Хватит. Это уже просто затяжка времени. Вперед.
Каждый раз она шла в зону, как в кабинет зубного врача. Знала, что больно не будет, вообще ничего нового не будет… но все сжималось.
Смешно: Ким приспособил Сережу под переноску тяжестей, а сам пошел налегке. Вот так и образуется свита…
Никакой четкой границы не было, но в какой-то момент сами собой стали поджиматься пальцы ног, и Вита стала смотреть вокруг одновременно и внимательнее, и рассеяннее, такой особый взгляд – как бы мимо. Акцент на периферическом зрении.
Поселок ей в общем нравился, непривычные полоски огородов с дощато-облупленными конурками, жалкий способ разнообразить меню, – а в основном просто дома с лужайками, качелями, вон даже с волейбольной площадкой, много деревьев и кустов, а огородных грядок мало, разве что клумбы с цветами… участки некоторые тесноваты, ну да это дело привычки…
Дома были и новые, и старые – наверное, перевезенные сюда из деревень, а то и из города: черно-бревенчатые, массивные, двухэтажные.
В низком свете стекла казались зеркальными.
Позади щелкнул выстрел, и тут же ещё один. Семь часов. Вита посмотрела назад. Оказывается, не так далеко они ушли…
Помощники держались позади неё шагах в десяти. Ким втыкал в землю вешки. Целую вязанку их тащил Сергей. Долгий, наверное, нам предстоит путь, подумала она и улыбнулась.
В кармане джинсов лежал окатыш красноватого янтаря, довольно большой, его удобно было брать в кулак, сжимать и поглаживать, от него исходило спокойствие. Окатыш ей подарил Лев Викторович Абрамович, Левушка, тот самый седоволосый, который завербовал её и… и все остальное. От которого она так многому научилась и так долго была в угаре.
…Она ни разу не была на его могиле. Не хотела видеть, где он лежит. Пусть лучше в памяти будет другое…
Стоп, сказала она себе. Не сейчас.
А про окатыш Абрамович однажды сказал, что он похож на эмбрион. Она потом долго не могла прикоснуться к янтарю… но с того момента стала относиться к Абрамовичу иначе, потом ещё более иначе… пока не порвала с ним. И тогда янтарь к ней вернулся.
В руке сделалось тепло. Потом это тепло поднялось до плеча, до шеи, растеклось по всему телу. И наконец стало можно думать ни о чем…
Теперь она воспринимала все окружающее так, будто к обычным органам чувств добавилось что-то еще… будто над головой скользила легкая птица, которая могла заглядывать за препятствия и клекотом сообщать что-то важное… и при этом с домов кто-то снял крыши, потому что птица заглядывает сверху и в дома… все это не совсем точно, потому что в измененном состоянии Вита не могла подыскивать сравнения, а в обычном – немного забывала детали.
Пусто было в поселке. Никто не заперся ни в этом домике, ни в этом, ни в том… Конечно, она «осмотрела» едва ли десятую часть домов, но предчувствие уже оформилось: вымели под метелку. Как в прошлом году в Греции. Как в позапрошлом в Перу.
Краем сознания она отметила, что вдали бухнул выстрел. Потом два подряд. Потом опять один. И снова два…
Пусто, пусто, пусто…
Пальцы вдруг непроизвольно сжались, и янтарь едва не выскользнул из мгновенно взмокшей ладони. Вита резко взмахнула свободной левой рукой. За спиной послышалось ровно на два «хрусть» больше, чем надо, – видимо, переводчик Сережа ещё не осознал, что команда «стоять» выполняется без промедления. Ладно, ерунда.
Та-ак…
Спрятав янтарь в карман и встряхнув кисти, чтобы расслабиться, Вита, медленно поворачиваясь всем телом, стала вслушиваться. Хотелось закрыть глаза. Нельзя. Нужно не смотреть с открытыми глазами. Вот так. Вот так… здесь что-то есть… Она подняла руки, как бы ощупывая это «что-то». В ладони снова ударил жар – узкой направленной волной. Ни фига себе… Она ещё немножко покачала головой, фиксируя точное направление. Ага, вон там: кусты лимонника, высаженные полукругом, огораживают плетеные качели…
Вита обернулась к застывшим неподвижно парням – Сергей замер, удерживая вешки в обнимку, – прижала палец к губам и жестом показала: садитесь и ждите. Затем сошла с дорожки и медленно двинулась к кустам. Очень медленно, прислушиваясь к ощущениям. Непосредственной опасности не было, а вот что было… Сравнить не с чем.
Около низенького, по колено, заборчика, обозначавшего границу дачного участка, она остановилась. Достала из сумки «подозрительную трубу», папин подарок на самый первый «круглый» день рождения, никакого металла, дерево, пластмасса, стеклянные линзы… кто бы мог подумать, что вещь пригодится всерьез? – и долго-долго всматривалась в траву у качелей.
Когда она – по своим следам – вернулась к ребятам, на лице её было выражение глубокой задумчивости.
– Эвита Максимовна, садитесь! – жизнерадостным шепотом пригласил Ким, сдвигаясь на краешек расстеленной куртки.
Она опустилась на землю и тяжело привалилась к плечу Кима. Тот опешил.
Приблудившийся переводчик таращил глаза, распираемый вопросами. Вита достала свой старый кожаный портсигар, выудила «верблюдину», Ким чиркнул спичкой… Она не любила себя курящую, но другого выхода уже не было: лучший способ быстро и безболезненно успокоить нервы, это во-первых, а во-вторых, бросив, она немедленно начинала полнеть, а пока не хотелось. Вытянув сигарету в четыре затяжки, она раздавила о землю окурок и повернулась к переводчику.
– Сергей, значит, вы хотите у нас работать?.. Это хорошо обдуманное решение, окончательное и бесповоротное? Понятно… Дима, дайте ему планшет. Пишите: я, фамилия, имя, отчество, год рождения, адрес… в присутствии свидетеля… передайте планшет Киму, он должен написать сам… обязуюсь сохранять в тайне любую информацию, связанную с моей служебной деятельностью, а также все мои умозаключения по этому поводу. Я отдаю себе отчет в том, что в случае нарушения этого обязательства я буду подвергнут принудительной изоляции или любым другим процедурам, признанным необходимыми исполнительной коллегией Комиссии по инвазии при Организации Объединенных Наций… можно сокращенно: Ай-Си – английскими буквами… От себя добавлю, что коллегия такие вопросы автоматически возвращает на рассмотрение вашему непосредственному начальству и что процедуры могут быть… всякие. Вам это понятно? Подумайте… Ладно. Тогда – подпись. Я заверю. Вы поступаете в мое распоряжение и открывать рот в ближайшее время будете только по моему приказу…
Она отняла у него ручку, расписалась и вытащила чистый лист.
– Сейчас вы вернетесь на исходную. Ким, сколько мы прошли? Шесть километров? И где мы сейчас? Ясно… Так вот, Сергей, боже вас упаси уйти в сторону от вешек, особенно если покажется, что можно срезать путь. Потом не вернетесь… Мне нужны палатка, обогреватель, одеяла – мягкие, желательно пуховые, – простыни, еда, вода – хотя бы на сутки. Все это придется переть на себе, никаких помощников. Теперь внимание. Вот это, – она протянула записку в несколько строк, полная абракадабра, кроме кода связи, – должно как можно быстрее уйти в Санкт-Петербург. И только туда. Доведите до сведения господ милицейских начальников, что штабным шифровальщикам лишняя тренировка в данном случае будет очень и очень вредна. Что-нибудь повторить?.. Хорошо. Еще одно. Воткните вон там штук пять красных вешек, чтобы на обратном пути не промахнуться. Когда вы до них доберетесь, двигаться будете очень тихо. А дальше этого места, – она хлопнула по земле, – вообще ни ногой. Все ясно?
Когда обалдевший переводчик скрылся из виду, Ким разлепил губы:
– Вы вызвали специалистов по контакту?
– В некотором смысле… – Она процедила это сквозь зубы и с заметным отвращением. – Это, Кимушка, дела почти семейные. Потом как-нибудь поговорим…
– Кто там?
– Пойдем посмотрим. Только очень тихо и без резких движений.
Они дошли до заборчика, перешагнули через него и мелкими шажками, часто останавливаясь, подобрались поближе к качелям.
В густой траве, примятой так, что получилось подобие гнезда, под стареньким бумажным одеялом – как раз таким, которое не жалко оставить на дачных качелях, – угадывались очертания двух маленьких тел, свернувшихся клубочками. Дима вопросительно обернулся к начальству, изобразил пальцами большие круглые очки. Так на их немом сленге обозначались Чужие. Нет, покачала она головой. Дети? – беззвучно спросил он и качнулся вперед. Жди, показала она.
Ждать пришлось не слишком долго. Дети – или кто там они были – чувствовали себя беспокойно и непрерывно меняли положение. И в какой-то миг один из тех, кто прятался под одеялом, вдруг резко приподнялся на локте и выставил голову наружу. Круглую голову с покрытым темно-серой шерстью лицом… к черту, лицом – мордой! – на которой ярко горели изумрудные глаза.
Очень холодно. Чуть теплее, чем темнота, но все равно холодно. Болит внутри – хочется есть. И пересохло – пить. Но это Он мог терпеть. Пока ещё мог.
Были другие холод и боль. Они росли изнутри и разламывали Его на части. Две части. Одна часть медленно сворачивалась внутрь себя, уменьшалась, уменьшалась, отдалялась, остывала… И ничего не чувствовала.
Он всегда был целым. Оказалось, что на самом деле его всегда было двое.
Он разломился на Себя и Второго. Все разломилось на сейчас и раньше. Он успел схватиться за это сейчас, а Второй – нет, Второй провалился в раньше, и даже дотронуться до него было нельзя – больно, больно, больно…
Наверное, надо смотреть, искать, бегать, пробовать – но для этого надо быть целым. Он не сразу понял это. Хорошо, что не сразу. Он ещё успел найти большое, тонкое, мягкое и спрятаться под него, и укрыть Второго. Стало лучше. Теперь Второй не видел сейчас, а значит, не убегал. Но и не возвращался.
Когда ты не целый – надо лежать свернувшись и сторожить. И терпеть: холодно, больно, сухо, горько.
Хуже всего – холодно.
Когда они добрались до Кимовой куртки, обозначавшей, по немому уговору, нейтральное пространство, Ким дал волю чувствам:
– Ну и чудовище!
– Ты что! – возмутилась Вита. – Это же котенок!
Ким заткнулся. Ему отчетливо припомнился случай из детства. Был у них в доме мастифф – здоровенная жуткого вида зверюга, не слишком хорошо обученная и нервная, какой-то сбой в генах. Хозяева даже намордник старались на него не надевать, чтобы не нервировать тонкую звериную душу, а на упреки соседей отвечали, что он и без зубов кого угодно заломает. И вот к этому-то чудищу однажды, вывернувшись из маминых рук, выкатился прямо под ноги трехлетний колобок с бантиками, вцепился в черную шерсть и восторженно завопил: «Мама, мама, хочу такого же хомячка!»
Котеночек…
Ким выслушал инструкции и под напутствие: «Вешки не забудь, патриций!» – двинулся к ближайшему дому.
Было до него минуты три – на глаз. Ким добирался добрых четверть часа, изо всех сил стараясь удерживаться на прямой. Когда дошел до крыльца и оглянулся, скользнув взглядом по ярким навершиям вешек, решил, что такую траекторию мог бы соорудить разве пьяный в доску дождевой червяк. Удивляться было нечему, но бессмысленное глухое раздражение временами накатывало.
Дом был звонко, стеклянно пуст – как аквариум. Ким уже насмотрелся этих сухопутных «Мэри Седеет», с надкушенными бутербродами, накрытыми столами, недопитыми стаканами со следами пальцев и губ, заломленными страницами книг, выпавших из исчезнувших пальцев… Здесь вот, в углу, в кресле, комом лежало вязанье с торчащей неестественно вывернувшейся спицей. Соскользнувший клубок коричневой шерсти откатился в сторону примерно на метр и уткнулся в стену. Вот тут, наверное, и сидела – бабушка? мама? тетка? – женщина, любившая покачаться на плетеных качелях…
Ким оборвал нитку и поднял клубок. Свободной рукой свернул вязаное полотнище, закатав спицы внутрь, и украдкой сунул за спинку кресла. Сразу стало легче. Он поискал взглядом. Полиэтиленовый пакет. Плохо, хрустит, но сейчас сойдет. Сунул клубок туда и двинулся в глубь дома.
Вдруг захотелось прихватить с собой вешки. Он поколебался, обругал себя трусом и перестраховщиком… И вспомнил, как фрау Гофман – так её часто называли за глаза, не различая в немецком «фрау» и «фройляйн», – заставила его собираться в первый для него поиск. Еще как бы тренировочный – они шли замыкающими после опытной пары поисковиков, так, обвыкнуться, оглядеться – и должны были вернуться часа через два, описав короткую дугу примерно на треть зоны контакта. Все шло как по маслу, вот только полный энтузиазма Ким с полдороги, размякнув, принялся ныть. Зачем, мол, столько с собой тащить – рюкзак, комплект выживания, хрена в ступе да ещё дрова эти, для топографических идиотов. Вита долго слушала молча, пока они не выбрались на довольно широкую ровную площадку – дело было в холмах недалеко от Белгорода, – остановилась и приказала оставить весь ненужный груз и сгонять до во-он того дерева, стоявшей наособе кривой березы.
Он и пошел. Со щенячьей радостью от того, что движется наконец налегке.
Сначала пропала из виду береза. Тут же – едва он оглянулся – исчезла Гофман. На ровном месте. Ким дернулся обратно, заметался было… Но быстро сообразил сделать то, благодаря чему не вылетел-таки из Ай-Си без права восстановления: сел на землю, вцепился в траву руками и так и сидел, размеренно и глубоко дыша, пока Вита не отыскала его, пользуясь своими не совсем обычными способностями. Потом, отпаивая напарника коньяком из маленькой плоской фляжки, она объясняла, что найти его ей было нетрудно, а вот чтобы дойти, пришлось потрудиться. Поскольку таскать тяжести ей категорически запрещено, она трижды возвращалась за новым пучком вешек к брошенной вязанке. Трижды.
Вот после этого она и стала для Кима Эвитой Максимовной, чьи инструкции следовало запоминать дословно, а команды выполнять мгновенно.
Странная штука – терпение. Для того чтобы погулять в отдалении, подумать, просто полежать, поджав ноги, на замечательной Кимовой куртке, его не хватило. А сидеть двадцать минут не шевелясь – сколько угодно. И Вита сидела – молча, неподвижно и доброжелательно. Одеяло было в десятке шагов – под ним что-то вздрагивало, ворочалось, иногда обозначались мерцающие зеленые искры – но дальше дело не двигалось. Тогда Вита осторожно достала флягу с водой, отвинтила пробку и взболтнула.
Есть! Одеяло рвануло на звук, оставив позади свернувшееся в тугой клубок тельце. Раздался тоненький писк. Одеяло заходило ходуном, с грехом пополам попятилось, сминаясь, и вернулось на прежнее место.
Надо было начинать все сначала. Вита набрала воздуху – и очередной порции терпения. Смотрим фильм про дачу. Куст, одеяло, средний план, стоп-кадр… который без предупреждения сменился рапидом: тот, кто прятался под одеялом, вдруг оказался снаружи, одним гибким промельком скользнул вперед – и замер в двух шагах, не мигая уставившись на фляжку.
Огромные зеленые глаза. Почти круглое лицо с острыми подвижными ушами – треугольными, как у кошки, но расположенными ниже, почти как у человека. Почти человеческий рот – с губами – и плоский кошачий бархатный нос. Тело, покрытое плотной дымчато-серой шерсткой, скорее кошачье и, похоже, с фантастически подвижными суставами: Вита не удивилась бы, если бы этот звереныш выпрямился во весь рост. Сейчас он стоял сгорбившись, на трех лапах, приподняв четвертую – переднюю, – то ли готовясь ударить, то ли просто на всякий случай.
Лапка была страшненькая – шестипалая, с тремя огромными кривыми когтями на внешних пальцах и утолщенными суставами пясти. Большой, указательный и «средний» (или как в этом случае говорить-то?) были почти человеческими – безволосыми, с плоскими толстыми ногтями.
Зубы зверь не показывал. Было бы с кем побиться об заклад – Вита поставила бы на комплект всеядного, как у любого примата. Не мог этот котенок быть хищником. Она бы почувствовала, если бы её воспринимали как «еду». Малыш излучал растерянность, голод и жажду. Любопытство. Настороженность. Боль.
Удержав рвущийся наружу глубокий вздох, Вита плеснула в ладонь воды и медленно протянула «чашечку» перед собой. Вода медленно сочилась меж пальцев, капая на землю. Звереныш жалобно пискнул и тоже протянул лапку чашечкой. Прежде, готовясь к защите, он поджимал три внутренних, «человеческих» пальца, а теперь поджал внешние, с когтями, чуть отведя их в сторону. Вита вылила воду на безволосую ладошку, и котенок, разбрасывая капли, поднес лапку ко рту и жадно облизал. И придвинулся ещё на полшага.
Вита протянула ему флягу, осторожно наклонила, чтобы показать, как течет вода. Малыш понял. Он оказался сообразительнее, чем думала Вита: стал потихоньку лить воду на ладонь и быстро слизывать…
Он не знал, кто этот Большой-теплый, никогда таких не видел, только похожих, издали, когда все разломилось, но они не были теплыми. Этот был. К нему притягивало, даже издалека. И пить. Да, Большой-теплый не дразнился, он принес пить! Дал пить! Много!
Резь в животе затихла. От неожиданности он чуть не уснул, но тут с новой силой накатила волна боли Второго, и он успел очнуться и удержать ту штуку, где пить. Напоил Второго – плохо, но напоил. Остаться рядом не смог – больно. Больно и холодно.
Когда нагруженный Ким выбрался к красным вешкам, перед ним предстала совершенно идиллическая картина: на его куртке, свернувшись двойным клубком, лежали Эвита Максимовна и когтистое чудовище, казавшееся теперь маленьким и нестрашным. Вита поглаживала круглую ушастую голову, а зверь… Ким не поверил своим ушам.
Зверь мурлыкал.
Глава четвертая
Старик
20 августа 2014 года
Санкт-Петербург, Россия
Шел незаметный дождь. Казалось, что стекла окна просто тают и каплями стекают вниз. Изнутри стекло запотевало от дыхания. По этой матовости кончиком мизинца Адам нарисовал автопортрет. Потом стер его рукавом.
Шагов подошедшего врача он не услышал. Пол в коридорах был залит чем-то тускло-желтым, полупрозрачным, пружинистым.
– Пойдемте, – сказал врач.
Адам соскользнул с подоконника, поправил светло-зеленую накидку. От неё пахло поддельной химической карамелью.
– Он в сознании? – спросил Адам.
– Если это зачем-то называть сознанием…
Врач был раздражен и очень недоволен. Адам не стал выяснять, чем именно.
Навстречу им по коридору пробежала плачущая девушка в форме Космофлота. Адам посмотрел ей вслед.
– Пять минут, не больше, – сказал врач, открывая застекленную дверь. – Вам ясно?
– Не надо так со мной разговаривать, – сказал Адам. – Мне не меньше вашего жалко парня… – Он хотел добавить, что Александр Смолянин приходится ему кем-то вроде племянника, но вдруг передумал. – Просто кое-что я должен у него выяснить как можно быстрее. От этого зависят многие жизни. Может быть, и ваша. Или ваших детей.
– У меня нет детей, – сказал врач и повернулся спиной. – Еще не хватало… Ладно, идите, – бросил он. – Но когда я скажу: все – вы встанете и уйдете.
Адам промолчал.
Койки в палате было две, но вторая пустовала. На двух подушках, безвольно завалясь набок, полусидел-полулежал истощенный и очень старый мальчик. Адам почувствовал, как внутри становится пусто и холодно и в этом холоде и пустоте дрожит натянутая мокрая жилка…
Попискивал монитор – очень часто и не слишком ровно. Из двух капельниц что-то вливалось в вены мальчика: жидкость голубовато-прозрачная и жидкость белесая, опалесцирующая.
Адам медленно подошел к кровати и сел на больничный клеенчатый стул. Стул ещё не остыл.
– Здравствуй, Саня, – сказал Адам. – Лейтенант Смолянин.
Глаза лежащего медленно повернулись в его сторону. Адаму показалось, что он слышит это движение: вязкое, производимое с усилием… так проворачивается древний застоявшийся механизм…
– Поздравляю с наградами, лейтенант. Орден Святого Георгия-Победоносца от российского правительства и медаль Серебряный щит от ООН. Немного окрепнешь…
Губы лежащего шевельнулись. Адам не столько услышал, сколько угадал:
– …недостоин… потерял…
Адам положил свою руку поверх его – сухой и холодной.
– Не говори так. И не думай. Твой бой разобран детально. Все действия признаны верными… и героическими. Гардемарины твои тоже награждены… посмертно. Ты победитель, лейтенант.
– …кого?.. – шелестящий шепот, очень далекий и слабый. – …парень и девочка… шлем снял… целые?..
– Да-да, – подхватил Адам. – Ты снимал шлем. Почему?
Это был самый странный момент в сегодняшнем разборе боя – безусловно, успешного и героического… хотя успех скорее всего принадлежит в большей степени чуду, чем превосходству оружия или пилотов… а итог отягощен тем, что в трюмах крейсера томилось двести тридцать два (а если по правде – то двести тридцать четыре) человека, из них одиннадцать детей. Это пилот узнает рано или поздно… но не сейчас. И не завтра.
Информацию о том, что пилот совершил перед боем одно странное, граничащее с нарушением полетного задания действие, предоставили марцалы. Они якобы считали её с остатков обгоревшей корабельной обшивки. Адам многое бы отдал за подобное умение. Но земная техника – а правильнее сказать, техника, производимая на Земле, – пока ничего такого делать не позволяла, а торсионные детекторы марцалы производили только у себя… или покупали где-нибудь на галактическом черном рынке, иногда с раздражением думал Адам; поведение союзников и покровителей не всегда было логичным, хотя неизменно доброжелательным. Как бы доброжелательным…
С каких пор он перестал доверять марцалам? Нет, не то чтобы совсем перестал, но – усомнился? Вроде бы ничто не склоняло к этому. Однако же… Однако.
А главное – не с кем поговорить об этом. И это тоже странность, не находящая объяснения. Почему он так истошно уверен, что его не просто не поймут, а даже не станут слушать? Ведь не пробовал ни разу… И никто не пробовал с ним заговорить об этом. Марцалы были вне обсуждений. То есть не совсем так… Он сам путался в своих сомнениях.
– …посмотреть… – сказал Санька, улыбнулся и на миг стал мальчиком. – Смешно… без ничего… не поверил…
Потом он откинулся на подушку, отвел глаза и снова стал стариком. Больным избитым стариком. Седой ежик, дряблые щеки, тусклые запавшие глаза под сухими тонкими веками, и даже синяки не набрякшие, а наоборот…
– Ты снял шлем, чтобы увидеть что-то? А шлем мешал?
– …ну да…
Сзади на плечо Адама легла рука врача.
– Пойдемте. Нельзя больше.
Адам встал. Из палаты он выходил как-то боком…
– А вы спорили, – сказал врач.
Адам оглянулся на дверь.
– Что дальше? – спросил он.
– Пойдемте в кабинет, – сказал врач. – Там и поговорим. Вы курите?
– Нет.
– Не будете возражать?..
– Нет.
В кабинете на стене висела картина: печальный Пьеро в позе тореро, готовится нанести удар. Трибуны орут. Быка не видно.
– Хотите коньяку? – спросил врач, Адам покачал головой:
– Мне отсюда к начальству… Кофею, случайно, нет?
– Растворяшка – вон там, в шкафу, берите сами. Чайник…
– Ага, все вижу… А какого-нибудь аспирина?
– Голова?
– Слабое место. Плохо переношу смену климата.
– Откуда вы сейчас?
– Из Бейрута.
– Смотрю, загар не наш.
– Ну, ещё бы… – Адам положил в белую со щербиной кружку три полные ложки кофейных гранул и пол-ложки сахара, плеснул немного кипятка, размешал. Поднялась светло-коричневая пена.
Доктор достал из ящика стола сигареты и белый пластмассовый пузырек.
– Вот аспирин, возьмите…
– Спасибо. Так что вы мне скажете о перспективах парня?
– Надо ждать кризиса. Еще два-три дня. Потом… что-то решится. Я надеюсь все-таки, что он выкарабкается. Не понимаю, как это могло получиться, но у него очень незначительные соматические повреждения. Корабль вдребезги, а пилот цел… Вы понимаете, что такое – соматические?
– Телесные, – перевел А там. – Я встречал это слово в старинных книгах.
– Что?
– Не обращайте внимания, это я так… Значит, есть шансы, что он оправится?
– Я не сказал: оправится. Я сказал: останется жив. Может быть, даже сможет работать. Частично восстановится интеллект… Впрочем, детали будут ясны ещё не скоро.
Адам закусил губу.
– Мне нужно как-то узнать, с чем они встретились там, наверху. Там было что-то новое, неизвестное. Что-то совсем новое…
Доктор молча курил.
– У него девяносто восемь процентов износа, – сказал он наконец. – Это условно, конечно, в цифрах такое не определить… Послушайте, – он в упор посмотрел на Адама, – как вы можете – детей, наших детей?..
– Вы же сказали, у вас нет…
– Я не об этом!..
– Не знаю, – сказал Адам. – Иногда мне хочется застрелиться.
– И тем не менее вы не стреляетесь, а продолжаете посылать их на смерть? Или вот на это… – Доктор мотнул головой. – Еще не известно, что лучше: сдохнуть сразу или…
– Я бы предпочел сразу, – глухо сказал Адам. – Только я все равно не буду оправдываться, не ждите.
– Да я и не жду… нужны мне ваши оправдания… – Доктор прикурил от окурка новую сигарету и затянулся изо всех сил. – Что, действительно нет другого способа?.. – спросил он через минуту и совсем другим голосом.
Адам молча покачал головой. Повисла долгая тишина.
– Проклятая жизнь… – выдохнул наконец доктор. – Почему я должен выживать такой ценой? Может, лучше – просто взять и лапки кверху?.. Ведь что мы знаем об этой Империи?
– Достоверно – ничего, – сказал Адам. – За исключением того, что мы зачем-то им нужны. В не очень больших, но заметных количествах. Известно, например, что с Земли в две тысячи втором, за год до открытого вторжения, вывезли как минимум двадцать тысяч человек. Сейчас им удается похищать едва по пять-семь тысяч в год…
– Ну, не едят же они людей…
– Вроде бы не едят… Но те, кого они вернули – а таких очень мало, – рассказывают жуткие вещи.
– Это-то я знаю…
– Меня ведь в свое время чуть не утащили, – сказал Адам. – Вернее сказать, меня они почему-то не взяли. Уволокли девушку, за которой я ухаживал… Впрочем, это я уже не о том.
– Ладно, – сказал доктор. – Что вам нужно узнать в первую очередь?
* * *
Вакуум был вязок, как глинистая грязь. Для нормального полета нужно было весло или хотя бы лопата. Санька с ненавистью смотрел на уходящих «Волков», до них было рукой подать, но он не мог открыть фонарь. Он посмотрел направо, на штурмана, и штурман точно так же посмотрел на него, и Санька понял, что это не штурман, а зеркало, зеркальная перегородка, и тот обтянутый сухой кожей череп с угольно мерцающими из глубоких ям глазами – это его собственное лицо, а за перегородкой прячется кто-то другой, по-настоящему страшный, он даже знал, кто именно и зачем под правой рукой вот эта огромная красная кнопка, по которой нужно бить кулаком или локтем, и немедля он ударил по этой кнопке, она разлетелась холодными искрами, и ничего не произошло… нет: зеркало беззвучно тряслось, и содрогалось, и темнело, как будто плавясь с той стороны, а потом вспучилось огромным неровным пузырем, отражение стало совсем маленьким и неправильным, и рядом с собой Санька рассмотрел ещё кого-то, но кого – не успел узнать, потому что стена раскрылась и в клубах черного огня, волоча за собой какие-то хвосты и цепи, шагнул к нему Тот, На Кого Нельзя Смотреть, и Санька повернулся и побежал, не выпуская из руки чью-то маленькую ручку, он знал, что не успеет, но все равно бежал…
В номере приткнувшейся к Политехническому парку маленькой уютной гостиницы «Гардарика», которую Комиссия традиционно использовала для размещения своих командированных, Адам первым делом забрался под горячий душ, чтобы выгнать накопившийся внутри холод, потом надел легкий пушистый свитер и залез под плед. Дождь упорно лупил по стеклам, подоконнику, листве раскидистых вязов за широким окном…
Сегодня он мерз особенно сильно, не так, как обычно при резкой смене климата; это-то проходило за два-три часа. И вряд ли он заболевал – ощущений, которые обычно сопровождали его застарелую малярию или редкие простуды (а ничем иным заразным он никогда не болел), – тех ощущений не было вовсе. Было что-то другое, незнакомое, а потому тревожное. Словно внутрь него каким-то образом попал ледяной осколок, который никак не желал таять.
Подхватил какую-то новую заразу у разбитого крейсера? Об этом даже не хотелось думать. Случаев заражения людей инопланетной заразой было немного, но те, что были, – просто потрясали. На одном из островов Микронезии находилась санитарная зона для тех, кто после этого выжил. Адам не был на том острове, но видел несколько отчетных фильмов…
Перемать. И этому знанию доверять нельзя.
И точно так же подумает завтра тот, кто будет по отчетному фильму изучать его, Адама, работу у крейсера. Вот тут монтаж, тут склейка, и вообще все это декорации…
Как же много исчезло вместе с утратой электронной связи! Не просто пропала одна из приятных сторон жизни… хотя и это тоже существенно. Тогда было информационное обжорство. Пресыщение. Слизывание крема с пирожных. И потому спокойно можно было не верить чему угодно…
Какая роскошь!
Сейчас хрен так получится. Новостей настолько мало, информация так тяжело достается, что подсознательно кажется: значит, должна быть правдивой. Усомниться публично в чем-то, напечатанном в газете, ныне равносильно открытому признанию в нелояльности, причем нелояльности по отношению не к государству – государству на это, в сущности, плевать, – а к обществу. Общество же нелояльности не прощает…
Их было несколько, попавших в разное время в поле его зрения, – таких вот изгоев, неприкасаемых. Майор Степанчиков, например… Где они теперь все? Адам не знал. И выяснить не у кого. У изгоев и прочего человечества никак не могло быть общих знакомых…
Иногда Адам – впрок и втайне даже от себя самого – примерял, каково это: быть изгоем?..
В дверь тихонько постучали.
– Открыто, – сказал Адам.
Просунулся мальчик в сером с красной отделкой и такой же каскетке – у них тут была униформа.
– Вам записка, господин офицер.
– Давай сюда…
Чувствуя, что ноют все мышцы, Адам протянул руку и взял серый конверт.
– Вон, мелочь на тумбочке, возьми сколько нужно…
– Благодарю, господин офицер. Броня крепка!..
Он звякнул монетками и убежал, а Адам выудил из конверта тонкий бумажный лист.
«Мальчику стало несколько хуже, но был период просветления – около получаса. За это время он рассказал мне, что видел на орбите двух человек без скафандров, мужчину и женщину, совершавших половой акт. Это изумило его, и он прозевал появление чужих кораблей. Иначе он смог бы спасти своих подопечных – так он думает. Он очень хотел, чтобы я немедленно рассказал это все вам. Полковник, я передаю его слова без своих комментариев. У меня их попросту нет. Но то, что он рассказал, я понял верно. Думаю, в ближайшие три дня добавить к этому ничего не удастся».
Та-ак…
Мужчину и женщину вам подавай. До двадцати пяти лет. В хорошем состоянии…
Адам наконец понял, что читает записку самое меньшее в десятый раз. И что знает текст наизусть. Он протянул руку, чтобы взять тоненькую красную папку со «сказкой» – посекундной распечаткой всех известных обстоятельств полета и схемой маневров в максимально подробном виде. «Сказка» составлялась по коротким «перестукам» пилотов с Землей и между собой – и по данным, полученным от «колокольчиков»… У этой «сказки» был ещё и эпилог: отчет марцальского патруля. «Сказку» Адам тоже помнил наизусть. Теперь бы ещё совместить как-нибудь и то, и другое…
А ведь наверняка этих двоих сняли с орбиты живыми – и теперь где-то прячут. Елы-палы… «Не помазать ли вас сметаной?» – «Лучше коньяком…»
Коньяку сейчас лучше внутрь. Он дотянулся до откупоренной, но ещё почти полной бутылки «Багратиона» и сделал два хороших глотка. Теперь нужно закрыть глаза и дождаться наступления полной ясности…
В дверь снова постучали, и появился давешний мальчишка.
– К вам гость, господин офицер! Просить?
– Минуту…
Но мальчишку отодвинуло в сторону, и в номер плотно, как поршень, вошел смутно знакомый штатский – лысый, лоснящийся, в просторном льняном светло-салатного цвета костюме и промокшей на пузе черной шелковой майке. Ни фига себе, подумал Адам, ему жарко…
– Не узнаешь? – догадался гость. – Напрягись. «Бивис умнее, зато Батхед симпатичнее…»
– Коля?!
– Йес, с первого томагавка… Ну, ладно, ты одевайся, я тебя в машине подожду.
– В какой ещё машине?
– «Онега» у меня. Серенькая такая. Съездить нам с тобой кой-куда надо бы. Аксельбанты не обязательны, а штаны лучше надень…
Владивосток, Россия
Свеча затрещала, пламя сильно качнулось, на миг померкло. Потом заплясало.
– Бедняга, – сказала Вита.
– Кто? – повернул голову Виталий.
– Мотылек, наверное. Или комар. Или какая-то мошка. Кто-то с крылышками. Едва у кого-то появляются крылья, он тут же летит на огонь…
– Тебе грустно?
– Наверное… Дай глотнуть.
Виталий подцепил с пола высокую темную бутылку, подал Вите. Та поднесла горлышко к губам. Вино было красное, густое, ароматное, сладкое – и, пожалуй, излишне крепкое. Она с удовольствием обошлась бы чем-нибудь полегче.
– Устала сегодня? – Виталий великодушно подбрасывал ей готовый и достойный выход. – Наверное, не каждый день такое бывает?..
– Устала? Нет, это другое… – Вита не приняла подачу. Или подачку?.. – Во всяком случае, если и устала, то не физически. Физически все в полном порядке. Просто… не знаю. Страшно. Страшно от предчувствий. Как будто я вот-вот-вот что-то узнаю… – Она задумалась. Слова сами нашарили это «что-то» в темноте. – Да. Как будто мне должны поставить диагноз, а я уже догадываюсь… ещё не верю, но догадываюсь…
Виталий промолчал – она была благодарна ему за это молчание – и только погладил её по плечу. В прикосновении звучала странная неуместная запоздалая робость.
– Не обращай внимания… меня что-то повело, это чисто психическое… просто – перегруз, просто – такое истощение… все это – вот как сегодняшнее – оно так бьет по мозгам… не обижайся, но я сейчас пойду спать…
– Куда ты пойдешь?
– На диван, который в гостиной…
– А это что? Плохая кровать?
– Я могу спать только одна. Это даже не привычка… просто иначе не получается. Прости, пожалуйста, все тебе испортила… Ты спи, ладно, а я приду утром. И разбужу…
– Это я пойду на диван… – Виталий начал подниматься.
– Нет-нет-нет… ты спи, спи здесь, мне будет приятно вернуться…
Потом она стояла у открытого окна, кутаясь в свой любимый пушистый халатик и вдыхая совершенно сказочный воздух: прохладный, сыроватый, чуть йодистый и густой; его можно было переливать из руки в руку, играть им, любоваться… Из-за приоткрытой двери доносилось аккуратное дыхание Виталия – он и правда быстро уснул. В странном свете ущербного месяца чуть выделялись, белея размытым пятном, простыни на застеленном диване. Она даже любила спать на диване – уткнувшись лбом в спинку… Спать, думала она, спать, спать.
Сон на тихих лапах придет в сумерках, этого теперь не переломить. Она могла засыпать только в сумерки – вечерние или утренние, безразлично. А значит, надо как-то дотянуть до рассвета…
Она прислушалась. Виталий тихонько застонал и завозился. Еще один скальп, укоризненно сказала внутри неё «правильная» Вита, в круглых очках, бантиках за ушами и синем костюмчике с белым воротничком. Но на самом деле это не было охотой за скальпами, и тут «бантик» была не права, после сегодняшнего просто необходимо было наделать глупостей; чтобы не наделать глупостей, разрядиться нужно было и отгородиться от мира, и хорошо, что подвернулся Виталий, а то она затащила бы в постель Кима, а это «не есть карашо», потому что у Димы не хватит тормозов, чтобы удержаться в рамках… а вылетать за рамки в нынешних обстоятельствах нельзя ну никак…
Ужас, пожаловалась она «бантику», я так рационально-цинична, подхватила та. А с Димой надо будет поговорить, кажется, он обиделся. Оскорбился.
Поговорить?.. Не сейчас. И даже не послезавтра. Такой разговор кончится или койкой, или разрывом. Нам это надо? Но рано или поздно…
Такого напарника – четкого, исполнительного, хватающего все на лету, понимающего с полувзгляда – у неё не было никогда. В отличие от всех прочих, он никогда не наступал дважды на одни и те же грабли – да и новые, хорошо замаскированные грабли часто ухитрялся перешагнуть, даже не заметив. Это была не простая удачливость – это был талант удачливости, вещь редкая и ценная. Кима нельзя было потерять из-за житейского пустяка, из-за отношений… из-за физиологии, черт побери, будем выражаться прямо!..
Ладно. Инициативы он пока не проявлял, а вот когда проявит, тогда и будем решать. Ага?
Вита ещё постояла у окна, потом легла и укрылась теплым пледом. Лунный лучик медленно скользил по стене. Потом по нему спустились, держась за руки, два маленьких человечка, переглянулись, звонко хихикнули и куда-то удрали. До утренних сумерек оставалось часа два, но она уже спала, не сознавая этого.
Поэтому негромкий, но уверенный стук в дверь показался ей чем-то вроде землетрясения.
Кое-как выпутавшись из прорванного сновидения, она накинула халатик и открыла дверь. В тусклом красноватом коридорном свете стоял Ким, придерживаясь рукой за стену. Он был здорово пьян.
– Что такое, Кимушка? – Она вышла к нему, прикрыв дверь.
– Телеграмма, Эвита Максимовна, – сказал он, тщательно борясь с согласными. – Из штаба. Срочно вылетаем. Вот.
Он протянул голубоватую бумажку. Вита прочитала. Потом ещё раз.
– Не понимаю, – сказала она. – Зачем?
Ким пожал плечами.
– Серегу я послал за билетами. В девять с копейками будет прямой в Питер. Чтобы не прыгать. Как блохи.
– Это ты правильно…
Что-то скакнуло в сознании и пропало. Блохи, блохи… скачут… На какой-то миг показалось, что – вот оно… Но нет, пропало окончательно.
Ладно. Если важное, то вернется. А не вернется, так и черт с ним. Во сне ей часто снились гениальные стихи. Иногда они запоминались. И оказывались полнейшей чушью.
Менделееву, паршивцу, просто повезло…
– Хорошо, Димочка. Разбуди меня в семь. Он кивнул, повернулся и пошел прочь, держась подчеркнуто прямо.
– Да, и еще…
Ким повернулся с готовностью. На повороте его качнуло.
– Когда нет посторонних, зови меня просто Вита. И на «ты». Договорились?
– Нет, – сказал он.
…И потом, когда она ласково, но настойчиво растормошила Виталия, и потом, и потом, и ещё потом, когда она даже задремала ненадолго на его бугристом плече, – ей все вспоминался некстати мрачноватый блеск в тех больших черных вечно прищуренных глазах…
Плохо, плохо, все плохо, все намного хуже, чем было, и от этого в Нем просыпалось что-то жалящее, яростное, сдавливающее горло. Когда внезапно вокруг оказалось множество Больших-холодных и они оттеснили в сторону Большого-теплого, Он просто растерялся. Никогда прежде не было, чтобы Он так долго и так много не знал, что Ему делать. Только когда чужаки подступили ко Второму, Он словно очнулся. Теперь Он точно знал – надо защищать. И не смог. Чужаков слишком много. Он слишком маленький – это Он понимал отчетливо. Драться одному – неправильно, рядом или за спиной должен быть Второй.
Все было плохо, все было неправильно. Он не мог даже шевельнуться, а к Нему все время прикасались, кололись, кусались, трогались, что-то делали, куда-то переносили, кормили, шумели, кажется, говорили, но все были такие холодные, что Он даже не пытался понять, что от Него хотят. Потом колоться и трогаться перестали, и перед глазами стало все белое, и на этом белом стали появляться цветные штуки и закорючки, Второй, его лицо, руки, много-много Больших, которые делали разные вещи. Они казались настоящими, но были плоскими. Закорючки часто повторялись, картинки тоже, это должно было что-то значить, но Он не хотел понимать. Он хотел вернуться к Большому-теплому, а ещё лучше – назад, когда Он был целым и Ему не было так больно и холодно…
Ким был подчеркнуто корректен всю дорогу – до аэропорта, в самом аэропорту, в самолете, – но вокруг него, кажется, струился морозный парок. Оседая тонкими игольчатыми кристаллами… Пройдет, все пройдет, неуверенно думала Вита. Полет длился почти два часа, небо за стеклом было черное, сияли звезды. На этой страшной высоте они сияли и в полдень, но здесь и сейчас была ночь.
Где-то над Уралом догнали луну…
Рядов пять в заднем салоне выгородили специальными ширмами. Вита знала, что – вернее, кого там везут, её все подмывало пойти и заговорить с коллегами, пусть даже и с «кузенами»… но она не шла, потому что это было впадлу, а пила прихваченное запасливым Кимом пиво и заедала его вкусным вяленым осьминогом. Ей все хотелось, чтобы Ким оттаял, а он никак не оттаивал.
А потом оттуда, из отгородки, донесся вскрик, и все это «впадлу», и все инструкции, и вся неприязнь к кузенам куда-то делись. Она бросилась по проходу, ей попыталась преградить путь какая-то девица в красной кофте – сядь, милая, и посиди! – а потом охранник в сером, они тащили с собой и охранника, и этот охранник повел себя грубо, но потом он оказался за её спиной, и Ким ему что-то втолковывал между зуботычинами, Ким только на вид хрупкий…
За портьерой ряды кресел были сложены в гармошку, а на свободном месте стояли две медицинские каталки, сверкающие никелем (а может быть, хромом, она вечно путала, где хром, а где никель… а может быть, кадмий?..) и хлещущие по глазам флюоресцентно-розовым кожзаменителем обтяжки. Спасательные плотики из такого делать – с Луны будет видно…
На одной из каталок под зеленоватой хирургической простыней лежало неподвижное тельце; с другой простыня свисала, и тот, кто под ней лежал, сейчас напрягал все силы, чтобы порвать нейлоновые ремни, которыми был притянут к скобкам – почти распят. Ремни не сдадутся, но котенок сломает кости, порвет мышцы… В Виту вцепились с двух сторон, поволокли назад, но она все же успела дотянуться, погладить шерстку на задней лапе, передать: не бойся, я здесь! Ответа не было, но кажется, кажется…
Ее так же и держали за руки, пока док Селиванов грубо кричал на нее, а потом неосторожно отпустили, и она звонко впечатала ему пятерню в жирную щеку. Это было так противно, что она не смогла бы повторить удар, даже если бы её не схватили опять. Потом их с Кимом втолкнули на места, Ким был бледный, в испарине и часто дышал, но, поймав её взгляд, улыбнулся.
Надо было пристегивать ремни: лайнер входил в атмосферу. Сейчас начнется болтанка…
Санкт-Петербург, Россия
На обратном пути из «Сайгона» оба молчали. Адам держал руку в кармане; конверт казался горячим. Коля делал вид, что дремлет. Но время от времени он давал водителю короткие указания, и тот послушно поворачивал куда надо. Наконец остановились в каком-то переулке под вывеской «ЧАЙ+».
– Пошли, – сказал Коля.
Узкая, но удобная для ног лесенка вела в подвал. Дверь была приоткрыта, за нею начинался приятный полумрак и тихая музыка. Несколько столиков, только один занят тройкой: белокурый парень и две девчонки, темноволосая и рыжая.
Как марцалы, подумал, Адам мельком. Подбор по масти.
Да, и если исходить из марцальских понятий, парень отхватил себе девиц наиболее престижных. Вероятно, скоро его ждет повышение по службе…
Похоже, Колю тут знали: на столе тут же возникли два высоких бокала пива, тарелка крупных креветок и блюдечко с черными солеными сухарями.
– Ну, рассказывай, – велел Коля, и Адам догадался, что именно нужно рассказывать.
– Этот «Сайгон» хренов – декорация, – сказал он. – Красивая, веселая, да вот только… Они там себя очень неуютно чувствуют. Все, не только этот наш…
– Угу, – сказал Коля. – А еще?
– Еще: им зачем-то нужно скрыть от нас то, что мальчишка видел на орбите. Или думал, что видит… В таком случае зачем они его спасли? Дали бы врезаться в Луну – и концы в воду…
– Видимо, это не их стиль.
– Возможно… Но главное, на мой взгляд, другое: они все эти годы скрывали от нас, что буквально на ходу считывают информацию с визиблов. Ты в курсе, что такое визибл?
– В общих чертах.
– Могу растолковать в деталях.
– Потом. Ты не закончил…
– Да. То есть их техника имеет очень важные возможности, о которых нас просто не поставили в известность. Принципиально важные возможности… Для союзников такое поведение по меньшей мере странное, не находишь?
– Дальше.
– Значит, мы не можем доверять им и в остальном.
– Дальше.