Австралийские рассказы


Рассказ с давних пор занимает в австралийской прозе место почетное. Собственно, начало литературе в Австралии положили на рубеже XIX и XX вв. писатели-рассказчики: бесхитростно-правдивая история, выражавшая суть жизни страны и ее народа, пришла на смену описаниям диковинного «края света», за которыми стоял путешественник, иногда — добросовестно-скрупулезный, чаще — склонный к романтическим преувеличениям и домыслам. Характерно, что среди первых австралийских произведений, достигших русского читателя, были две небольшие книжечки рассказов, изданные в Петербурге в 1910 и 1912 годах.
И сегодня, когда в Австралии объявляют очередной конкурс короткого рассказа, членам жюри приходится прочитывать сотни рукописей. Впрочем, в печать просачиваются лишь немногие конкурсные произведения — они публикуются в литературных журналах «Миэнджин», «Сазерли», «Оверленд» (а это «тонкие» журналы, и выходят они не ежемесячно, а раз в квартал), в ежегодной антологии «От побережья к побережью», в тематических сборниках. Исходя из чисто коммерческих интересов, издатели не очень-то охотно дают зеленую улицу новеллистам-новичкам: остросюжетный роман — более надежное капиталовложение.
Рассказ — жанр, который упорнее других сопротивляется жесткой классификации. «Рассказ волен облечься в любую форму, — писал Уильям Сароян, — избрать себе любой размер, любой стиль, он даже волен разрушить и первое, и второе, и третье. Рассказ — самый безыскусственный жанр литературы, возникший из живой беседы, шуток и сплетен, уловок и импровизаций людей, одаренных талантом рассказчика...»
Современная австралийская новеллистика дает свои подтверждения неисчерпаемости, жанрового многообразия рассказа, его способность уловить большое в бесконечно малом. В спектре этой новеллистики — и эпизод, как бы невзначай извлеченный Аланом Маршаллом из житейского калейдоскопа, и драматическая завершенность историй, происходящих в будничном мире, когда на чашу весов кладутся труд, честолюбие, долг солидарности, — у Джона Моррисона; фольклорные гиперболы Дэла Стивенса и томительно-замедленные психологические изыскания Патрика Уайта — круги на воде, расходящиеся над камнем, канувшим в глубины отчужденного «я».
С творчеством Алана Маршалла мы встречаемся не впервые. Переведены многие его рассказы, очерки, обработки легенд, автобиографическая трилогия — «Я умею прыгать через лужи», «Это трава», «В сердце моем», — повествующая о пути человека необычной судьбы и недюжинного мужества. Как новеллист, Маршалл сочетает внешнюю безыскусность и свободу повествования с внутренним контролем над темой. Одни его рассказы — и среди них «Серая кенгуру», печатающийся в этом номере, можно причислить к анималистским, другие — к «детским», третьи — к юморескам, но всегда мы чувствуем излучение доброты, неприятие жестокости, насилия, душевной грубости, угнетения.
В 1972 году писателю исполнилось семьдесят лет. Он гостил в Советском Союзе. Мельбурнский университет удостоил Маршалла степени почетного докторз права. «Мою философию жизни можно суммировать в нескольких словах, — сказал он в интервью, данном австралийскому журналисту. — Когда придет твое время умирать, среди остающихся не должно быть ни одного человека, который бы стал хуже, узнав тебя».
Рассказы, которые предлагаются вниманию читателя, прибавят к хорошо известным ему по русским переводам именам несколько новых. Они принадлежат писателям разных поколений и почерков. Их объединяет не только общность жанра, но и внимание к злободневным для австралийца проблемам.
Питер Кауэн.(род. в 1914 г.) формировался как писатель под влиянием потрясений и уроков депрессии 30-х годов, прокатившейся по Австралии опустошительной волной. Он сменил много занятий — был клерком, сельскохозяйственным рабочим, фермером; окончив университет, преподавал английский язык в колледже, а во время второй мировой войны служил в военно-воздушных силах. Кауэн — автор романов «Лето» (1964) и «Семя» (1966), но известность завоевал именно рассказами — сборники «По течению» (1944), «Невспаханная земля» (1958), «Необитаемая улица» (1965). В ранних рассказах, подобно американским прозаикам 30-х годов, он останавливается на жестоких ситуациях, порожденных экономическим кризисом. Грозовая сгущенность психологической атмосферы, лаконизм, недоговоренность, даже некоторая загадочность обстоятельств присущи рассказам Кауэна.
Его волнуют и проблемы борьбы за сохранение окружающей среды в Австралии, с ее уникальной флорой и фауной. Она захватила многих писателей, в том числе Джудит Райт, Нэнси Кейто, Алана Маршалла. Тут и неприятие буржуазно-хищнической концепции прогресса, тоска по естественной гармонии, поиски в мире природы противоядия, которое бы нейтрализовало выхолащивающее действие всеобщей стандартизации и потребительского комплекса ценностей, часто именуемого «пригородным».
Однако было бы заблуждением рассматривать рассказ Кауэна «Трактор» как иллюстрацию к экологическим проблемам. В его основе — человеческая сторона конфликта: железная логика получения прибыли грозит превратить созидательный характер деятельности в его противоположность — так трактор, расчищая целину, подминает все, что мешает движению. Нет пощады ни деревьям, ни животным, ни людям.
Уильяму Невилю Скотту (род. в 1923 г.), как и многочисленным его собратьям по перу, главным источником творческого материала служит собственная трудовая биография. Он расстался со школой в 14 лет, был старателем, моряком, сельскохозяйственным рабочим. Выпустил книгу рассказов «Разные люди» (1969) и книгу стихов «Брат и брат» (1972). Получил премию на одном из конкурсов рассказа на рабочую тему. Новеллистика Скотта близка демократической и реалистической традиции австралийской литературы в том ее выражении, которое принято называть «лоусоновским». Не одно поколение австралийских новеллистов, вслед за пионером национальной литературы Генри Лоусоком, культивировало устную форму повествования, богатую «непричесанными» словечками и оборотами живой речи. Скотт стремится к расширению возможностей этой формы, исключающей или ограничивающей авторский комментарий, сочетая «рассказ о...» с невольной самохарактеристикой и, наоборот, в откровенной самохарактеристике открывая второй план — то, что самому рассказчику не очень-то ясно, но читателю становится очевидным. Настоящая история подвига, совершенного в дни второй мировой войны простым австралийским парнем, остается недоступной журналисту, от лица которого ведется повествование в рассказе «Герой»: он подходит к ней с меркой «воскресного выпуска», с цинизмом делового человека, но вместе с тем ощущает свое творческое бессилие.
«Маски» — исповедь агента по сбыту, сделавшего основным жизненным принципом золотое правило коммерции: чтобы с успехом сбывать товар, нужно верить в его ценность, а кроме того, продавать себя. Мелкий практикующий конформист характерен для общества, в обиход которого широко вошло понятие «образ» (image) как внешней, маскировочной оболочки, необходимой, чтобы человеческий товар котировался на политической или любой другой бирже. Но и в его кредо преуспеяния, изложенном с явным самодовольством, — трещина: сознание фальши, усталость от вечной игры.
Нэнси Кейто (род. в 1917 г.) больше известна как поэтесса и романистка. Несколько небольших ее произведений переведены на русский язык.
Рассказы Н. Кейто (в 1965 году она выпустила сборник «Морские муравьи») камерного звучания. Многие из них — небольшие этюды, построенные на разности восприятия одних и тех же явлений людьми разных взглядов, происхождения, образования, возраста. Публикуемый рассказ «Воришки» построен на различии взрослых и детских представлений, отчего проблема взаимопонимания, вернее его отсутствия, приобретает неожиданно комический оттенок.
Гейнц Нонвайлер — молодой писатель. Австриец по происхождению, он эмигрировал в Австралию после второй мировой войны, в возрасте шестнадцати лет; пишет по-английски. У него пока нет своих книг, но рассказы его вошли в ряд сборников. Пишет он об иммигрантах (в послевоенные десятилетия население страны пополнилось двумя с половиной миллионами «новоавстралийцев») — о тоске по родине, неприкаянности, трудностях акклиматизации. Герой рассказа «Голые стены» находит себя, когда прикасается к реальной драме австралийской жизни, освобожденной от ложных прикрас.
Лет тридцать назад Катарина Сусанна Причард так сформулировала принципы новеллистического искусства: «Прежде всего, должна быть история, которую стоит поведать; во-вторых, описываемые места, люди, события должны быть знакомы изнутри; и, в-третьих, словами нужно пользоваться, как нотами в музыкальном произведении, как красками и карандашом — чтобы они служили общим целям рассказа, а не расходовались с бездумной щедростью, как не имеющая ценности разменная монета...
Что касается меня, то мне не по душе все ремесленные приемы и трюки, к которым прибегают ради эффекта. Я считаю, что нужно честно обращаться с избранной темой. Расскажите другим о том, что задело вас. Иначе вы измените рассказу: он утратит свою внутреннюю силу...
Я всегда утверждала, что писатель должен быть ярко национален, только тогда он сумеет приобрести какое бы то ни было мировое значение. Он должен любить, страдать и бороться со своим народом, и только тогда он сумеет заговорить от его имени с сочувствием и страстью, затронув ум и сердце других народов и вызвав всеобщее сочувствие и понимание».
Именно по этому камертону выверены лучшие образцы австралийского реалистического рассказа.
А.Петриковская


Алан Маршалл

Серая кенгуру

Она знала старика старателя. С прогалины на склоне холма она часто видела, как он промывал золотоносный песок в ручье, протекавшем внизу в долине.

Иногда он прерывал работу, садился на берегу и наблюдал за ней, набивая трубку.

Они были знакомы уже два года. Она стала его другом.

Она была меньше своих собратьев и отличалась от них окраской. Она была серая, а остальные кенгуру - почти черные.

Каждое утро старик старатель проезжал извилистой горной дорогой, и, услышав скрип повозки, они на мгновение замирали, выпрямившись, подергивая ноздрями. Но они не боялись старателя. Он был сродни эвкалиптам и веселому щебету сорок. И когда с криком \"тпру!\" он останавливал старую черную лошадь, они понимали, что он хочет только взглянуть на них. Они продолжали пастись.

Движения их были ритмичны, как музыка: волнообразный взлет и падение пластичных тел на фоне тонких деревьев.

Иногда они усаживались на задние лапы и, обернувшись, смотрели на него внимательно, с напряженным интересом.

Их бока, влажные от росы с душистых листьев, блестели в лучах утреннего солнца. Они казались детьми деревьев.

Однажды старатель подошел к серой кенгуру совсем близко. Она ждала его, вытянув шею и полузакрыв глаза, ноздри ее раздувались от любопытства. В нескольких ярдах он остановился не шевелясь; они как бы изучали друг друга.

Потом она повернулась и медленно запрыгала прочь. Она двигалась грациозно, с достоинством, несмотря на тяжелую ношу. В сумке у нее спал детеныш.

В миле от того места, где работал старатель, два парня рубили лес. Лезвия их топоров сверкали на солнце. Когда безжалостная сталь на мгновение застывала у них над головой, мускулы на голой спине вздувались лоснящимися коричневыми буграми. Кожа, у них была идеально гладкая, как яичная скорлупа.

Рядом с бревном, которое парни обрабатывали, лежал голубовато-серый охотничий пес - с собаками этой породы охотятся на кенгуру. Его могучая, с ясно обозначенными ребрами грудь мерно вздымалась и опускалась. Узкий таз изяществом формы напоминал стебель.

Вдруг пес, подняв голову и обернувшись, куснул себя за плечо, чтобы успокоить зуд. В оскаленной пасти обнажились красные десны и блестящие, цвета слоновой кости кинжалы зубов. Он фыркнул и задвигал челюстями. Рот его наполнился слюной. Пес глубоко вздохнул и улегся снова. Мухи вились над его мордой. Он щелкнул, зубами и беспокойно замотал головой.

Звали его Спринджер - Спринджер-убийца. В тени окружающих деревьев дремали другие собаки. Оба лесоруба страстно любили охоту, и потому собак было много, целая свора. В отличие от Спринджера, они не блистали красотой линий. То были простые дворняги. Они лаяли по ночам и выли на луну. Со свирепой радостью они загоняли кроликов и, охотясь всей сворой, всегда неотступно преследовали жертву до конца. Дичь покрупнее они предоставляли Спринджеру, вполне довольствуясь соучастием в убийстве.

Одна из собак, овчарка-полукровка по кличке Буфа, поднялась и потянулась. Она сладко, с подвыванием зевнула и вышла на солнцепек. Постояла немного в раздумье. Оглянулась через плечо.

Рядом с ней упала щепка. Собака ее понюхала. Ей было скучно. Она повернулась и скрылась за деревьями.

Вскоре ее взволнованный лай взбудоражил всю свору. Собаки вскочили, вытянули шеи, настороженно поворачивая морды из стороны в сторону.

Буфа мелькнула вдалеке, стремительно мчась по следу. Собаки завизжали от удовольствия и, разбрасывая сухие листья эвкалиптов, рванулись за ней через заросли.

Парни бросили работу и стали следить за собаками.

- Вон они там, на холме! - указывая рукой, крикнул один. - Смотри, смотри!

Он вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул.

Спринджер, презрительно игнорировавший лай своры, услышав свист, вскочил, как по зову трубы. Короткими, резкими скачками он ринулся вперед, подняв морду, как бы стараясь разглядеть, что там, за деревьями. Потом остановился, весь напряжение, одна передняя лапа застыла в воздухе. Дыхание его стало ровным. Он нетерпеливо оглядел все кругом.

Парень, который свистел, спрыгнул с бревна. Подскочил к голубовато-серому псу и, схватив его руками за голову, приподнял с земли. Шея пса вытянулась, складки кожи полуприкрыли глаза.

- Смотри, вон, вон! Смотри! - взволнованно зашептал парень.

Но собака ничего не заметила и не двигалась. Тогда парень побежал вперед, волоча за собой Спринджера.

Наконец пес увидел. Сильным броском он высвободился из рук парня. Тело его, точно мощный сгусток энергии, рванулось вперед, пружиной сжимаясь и распрямляясь в могучих прыжках; набрав скорость, он понесся плавно и красиво, уже без напряжения.

Парень снова вскочил на бревно. Он весь вытянулся, приоткрыв рот, вытаращив глаза, судорожно сжимая кулаки.

- Вот это да! - воскликнул он, обращаясь к напарнику. - Погляди на него!

Кенгуру на склоне холма услышали лай Буфы, напавшей на след. Маленькая серая кенгуру быстро вскинула голову. Несколько долгих, напряженных секунд она стояла, глядя в долину, словно окаменев. Ее детеныш, щипавший траву неподалеку, вдруг в страхе подскочил, метнулся к матери. Она открыла передними лапами сумку, как мешок для сахара. Детеныш юркнул туда вниз, головой и, дрыгнув задними ногами, скрылся.

Каким надежным казалось ему это убежище, недоступным ни зубастым собакам, ни людям с ружьями! Его сердчишко теперь успокоилось. Он перевернулся и с детским любопытством высунул голову из сумки.

Мать уже мчалась вперед. Самки спешили, самцы не слишком торопились.

Собаки с тявканьем выскочили из зарослей. Впереди, подобно острию копья, молча летел Спринджер.

Кенгуру понеслись с отчаянной быстротой, но, прежде чем они успели разогнаться, Спринджер прорвался в середину стада, и кенгуру бросились врассыпную.

Потому ли, что она выделялась цветом, или потому, что была так мала, но Спринджер выбрал именно ее в безжалостно пустился в погоню. Вслед за вожаком нетерпеливо и весело ринулась вся свора; эхо разносило ликующий лай среди холмов.

Серая кенгуру хотела было добраться по склону вверх до густой чащи, но, словно внезапно поняв, какая отчаянная опасность угрожает ей и ее детенышу, повернула в сторону - к старателю.

Она мчалась сквозь душистый орешник, мимо пестрых серебристых акаций, печальных древовидных папоротников, через усеянные щепой вырубки, а вслед за ней с такой же легкостью Спринджер перескакивал через стволы упавших деревьев, обломанные ветки, огибал острые колья, перелетал через норы вомбатов и журчащие ручейки. Он несся по воздуху, подобно самой Смерти.

Цепкие ветки мимозы задержали серую кенгуру. Она упустила время. Спринджер весь напружинился и оттолкнулся от земли, но слишком резко - это ослабило прыжок, и пса занесло в сторону. Он ударился о серую кенгуру боком, и зубы его вцепились ей в плечо. От толчка она пошатнулась и налетела на деревце. Спринджер пронесся мимо, взрывая лапами влажную землю.

Серая кенгуру с трудом выпрямилась и, собрав все силы, метнулась от пса: с ободранного плеча ее свисал красный лоскут кожи.

Она помчалась в густую поросль молодых эвкалиптов. На бегу она задевала низко растущие ветки. Почти не уменьшая скорости, она быстрым отчаянным движением выхватила детеныша из сумки и швырнула его в чащу. Потом сделала несколько резких поворотов, уводя Спринджера от кенгуренка.

Детеныш кое-как поднялся с земли и растерянно запрыгал прочь. Но свора с победным лаем повернула за ним. Он беспомощно оглянулся и попытался бежать. Собаки налетели как вихрь и закрыли его со всех сторон.

Их торжествующий вой настиг маленькую серую мать, с трудом уходившую от Спринджера-убийцы. Кровожадное ликование собак волнами захлестывало ее.

Старатель тоже услышал этот вой; уронив лоток, он с неуклюжей поспешностью вылез из ручья. Голова его и плечи появились над берегом, и он замер. Ошеломленный, он стоял, уставясь на мчащуюся к нему кенгуру и ее преследователя. Потом, опомнившись, вскочил и побежал к ним. В широко раскрытых глазах его было смятение. Он поднял руку и закричал: \"Сюда, давай сюда!\"

Когда серая кенгуру достигла расчищенной поляны, силы ее уже были на исходе. Пес с разинутой пастью, из которой блестящей струйкой текла слюна, несся за ней через папоротники. Он отставал от нее всего на несколько шагов, когда, превозмогая боль, она добралась до желанной прохлады свежей травы.

Спринджер сделал последний великолепный прыжок. Он оторвался от земли с виртуозной легкостью танцовщика - казалось, все тело его сплетено из идеально вылепленных мускулов. Потом стремительный полет его замедлился, как бы заторможенный. Зубы глубоко вонзились в плечо жертвы. Спринджер твердо приземлился на все четыре лапы.

Голову серой кенгуру резко дернуло вниз, задние ноги ее взлетели вверх.

Она описала круг в воздухе. Длинный хвост кольцом взвился над головой. С глухим стуком она упала на спину. И прежде чем успела вздохнуть, Спринджер вцепился ей в горло. С дьявольской яростью он терзал мягкий теплый мех. Крепко упираясь передними ногами, подняв прямой хвост, он в бешенстве тряс ее изо всех сил. Серая кенгуру беспомощно дергалась. Он отскочил назад, готовый к новому броску.

Передние лапки кенгуру, словно маленькие руки, дрожали в безотчетной мольбе. Она затихла, теснее прижавшись к матери-земле.

Спринджер повернулся и пошел прочь; он тяжело дышал, с его высунутого языка падали красные капли. Полузакрыв глаза, смотрел он на старателя, который бежал к ним, шлепая по траве мокрыми сапогами.

Ну и штучка!

У этого малого есть машина. Он не то чтобы мой приятель, но он приятель моего приятеля.

В день розыгрыша кубка[1] я стою на Сидней-роуд с девчонкой, а они как раз едут мимо. Я кричу им вдогонку, и машина останавливается. Я свою бросаю — она не бог весть что — и сажусь к ним. Ребята решили подцепить девчонок.

Мы катим по Сент-Килд-роуд, несколько раз забрасываем удочку, но нам же надо трех сразу. Едем вдоль пляжа и около Хэмптона замечаем четырех красоток.

Сэм — так зовут этого парня — тормозит, и я подзываю их рукой. Нам бы трех, да ладно, сгодятся и четыре. Три классные девчонки, а четвертая — так, пигалица какая-то.

— Давайте к нам, мы вас покатаем, — говорит Сэм.

— По-честному? — спрашивает самая высокая.

— А то как же? — возмущается Сэм. — Просто мы едем в Френкстон. Хотим раздавить пару бутылочек и малость повеселиться.

Одна из девчонок смотрит на меня пристально и говорит:

— Верно, парень?

— Без подвоха, — говорю я.

И они забираются в машину.

Сэм механик, у него своя мастерская. Он возит с собой весь свой инвентарь. В кузове на полу лежат пилы-ножовки, сверла и куски железа. Тед перебирается ко мне. Сэм хватает долговязую девчонку — она самая хорошенькая, а остальные три залезают к нам. Мы усаживаем ту, пигалицу, посередине, а двух других берем к себе на колени.

— Что тут у вас — завод? — говорит девчонка Теда, пиная ногой инструменты.

Тед поднимает пилу-ножовку и говорит:

— Это у нас на случай, если требуется что уладить.

Все смеются, а девчонка у меня на коленях говорит:

— А он у вас штучка!

— Он мой дружок, — говорю я.

— А тот, другой, что? — спрашивает она.

— Тоже, — говорю, — подходящий парень.

Сэм гонит вовсю. На поворотах он не сбавляет скорость, все сбиваются в кучу, девчонки визжат, а мы становимся посмелее.

— Ну-ка убери руки, — говорит девчонка у Теда на коленях.

— Я ничего не делаю, — говорит Тед.

— Все равно убери, — говорит она.

— Ишь какая! Уж и в шутку дотронуться нельзя, — говорю я.

Девчонка, которая сидит посередине, спрашивает:

— Куда это он едет? Мне надо рано вернуться.

У нее пары нет. Она у нас вроде как в нагрузку.

— Мы объедем Френкстон, — говорит Сэм.

Он ведет машину одной рукой, а другой обнимает девчонку, что сидит рядом. Она долговязая, лет восемнадцати, откинулась на спинку и смотрит по сторонам. Но, видно, крепко зажала его руку под мышкой.

Мы проезжаем мимо каких-то типов, расположившихся позавтракать на траве, девушки машут им руками и кричат: «Привет!» А когда те оглядываются, мы хохочем как сумасшедшие. И вроде как мы уже подружились, сидим, обнимаем девчонок покрепче.

Скорость у нас что надо.

Миновав Френкстон, Сэм сворачивает на проселочную дорогу и въезжает в заросли.

— Это еще зачем? — громко спрашивает пигалица.

Остальные девчонки затихают и переглядываются.

— Прогуляемся в зарослях, — говорит Сэм.

— Черта с два! — говорит девчонка впереди. — Мы из машины не двинемся.

— А почему не пройтись? Что тут плохого? — говорит Сэм.

— Все, — говорит его девчонка и отодвигается от него.

Сэм останавливает машину среди деревьев и этак по-хозяйски говорит:

— Вытряхивайтесь! Немного разомнем ноги, и все.

— Сам вытряхивайся! — говорит его девчонка, а та, что у меня на коленях, говорит:

— За кого он нас принимает?

Я ее целую, она отворачивается, вырывается и кричит:

— А ну брось!

Сэм начинает лапать девчонку впереди, девчонка Теда визжит, Тед говорит:

— Подумаешь, есть из-за чего визг поднимать.

А та, что у меня на коленях, говорит:

— Да он у вас штучка!

— Симпатичный такой, — этак ехидно говорит девчонка посередине. Она у нас без пары — в нагрузку. Из себя неказистая, одно слово — пигалица.

Девчонка Сэма начинает его отчитывать.

— Мы не потаскушки какие-нибудь, понятно? — говорит она. — И я тебе не рояль. Разыгрывай свою музыку на руле машины.

— Ну и язычок у твоей подружки, прямо бритва, — говорю я своей девчонке.

— Да! Она у нас штучка, — говорит та.

А пигалица говорит:

— Хороша компания — нечего сказать!

— А ну-ка заткнись, — говорит Сэм, поворачиваясь к ней.

Вот это уж не по мне.

— Не хватай через край, Сэм, — говорю я ему.

— Он уже давно через край хватил, — говорит его девчонка и морщит нос, как будто от Сэма разит виски.

— Ну и что? — говорит Сэм.

— А то, что пораскинь мозгами! — говорит она.

— Вот жалость-то — бензин у нас кончился, — говорит Сэм.

Девушки смотрят на него разинув рот, видно, пытаются понять, правда это или нет.

— Кончился бензин? — говорю я. — Да ведь у тебя в городе четыре галлона было.

— Вот потеха! — говорит Сэм, подмигивая мне. — Она просто хлещет бензин. Ну, ни капли не осталось.

— Что это значит? — спрашивает пигалица. — Ты, видно, ждешь — мы домой пешком пойдем?

— Ничего я от вас, девчонки, не жду, — говорит Сэм и смеется.

— Он это так, шутит, — говорю я своей девчонке.

— Шучу? — говорит Сэм. — Да? А ну, дорогуши, выкатывайтесь! Нам охота спокойно выпить в мужской компании.

Девчонки начинают говорить все разом. Долговязая впереди разделывает Сэма под орех.

— Была бы у меня такая морда, как у тебя, — говорит, — я бы со всеми бульдогами в округе передралась. Смотреть тошно! Пешком домой? Да с удовольствием! — И она выскакивает из машины. Остальные девчонки — за ней. Я тоже.

— Я иду с вами, — говорю.

— Не валяй дурака, Пит, — говорит мне Сэм. — Полезай обратно.

— Пошел к черту, — говорю.

Тед забеспокоился:

— Будет тебе, Пит.

— И ты катись к черту, — говорю я ему.

Девушки собрались в кучу и о чем-то спорят. Пигалица оперлась на заднее крыло машины и слушает.

— Не компанейские вы девчонки, вот в чем беда, — говорит Тед.

— А вы небось думали — вот дешевки попались? — говорит девчонка, что сидела у меня на коленях.

— Ничего такого я не думал, — говорю я, имея в виду ее.

— Послушайте, давайте дружить, — говорит Тед.

Пигалица высовывает голову из-за машины и говорит:

— По-вашему, дружить — значит с вами спать, не иначе.

Она у нас в нагрузку — пары у нее нету.

— Это с тобой-то спать? — рявкает Сэм. Оглядел ее с головы до ног да как загогочет.

— Клопы всегда бегут от чистой постели, — говорит пигалица.

— Чего мы здесь стоим? — спрашивает долговязая. Пошли.

— В Френкстоне сядем на поезд, — говорю я.

— Не валяй дурака, Пит, — опять говорит Сэм.

— Пошел к черту, — говорю я. — Идемте, девочки!

— Ну ты и штучка! — говорит та, что сидела у меня на коленях.

Арчер Джеффри

Мы трогаемся через заросли, а Тед и Сэм принимаются за бутылку. Пигалица заставляет нас идти лесом. Не хочу, мол, чтобы они обогнали нас на шоссе.

Отклонение

Через час мы во Френкстоне. Девчонки еле ноги тащат. Фу, черт! Не хватает одного шиллинга на билеты. Я говорю:

Об авторе

— Девчонки, не хочется, конечно, вводить вас в расход, но у меня не хватает шиллинга. Если у вас сейчас найдется, завтра отдам.

Герой этого рассказа, Септимус Корнуоллис – полная противоположность своему создателю, Джеффри Арчеру, чья судьба вполне подходит для сюжета бестселлера.

Пигалица достает шиллинг.

Джеффри Арчер родился в 1940-ом году. Он учился в Оксфордском университете, и при этом был незаурядным атлетом – Джеффри представлял Великобританию на соревнованиях по бегу на 100 метров в 1966-ом году. В 1969-ом году он был избран в Парламент, став самым молодым его членом в то время. Джеффри ожидала блестящая политическая карьера, но пять лет спустя денежные несчастья вынудили его удалиться от политики. Тогда он написал свой первый роман «Ни гроша больше, ни гроша меньше». Роман пользовался большим успехом в 17 странах; сейчас по этому роману снимается фильм. Его последующие произведения «Что мы скажем Президенту?» «Каин и Авель» и «Блудная дочь» нашли своего читателя во всем мире. Его называют лучшим рассказчиком Великобритании.

— Стоит рискнуть ради такого случая, — говорит она.

В 1980 году Джеффри Арчер выпустил сборник рассказов под названием «Колчан стрел» (Издательство «Ходдер энд Стоутон»), из которого мы перепечатали «Отклонение». Вот что писали критики об этом сборнике: «стилистически оригинальны, остроумны и всегда развлекательны» (Таймc), «захватывающие» (Таймс литерари сапплемент), «с детально разработанным сюжетом, серьёзны и трогательны» (Файнэншл таймc).

Я, значит, покупаю билеты. Тут как раз и поезд, и девчонки плюхаются на сиденья.

Отклонение

Долговязая заводит разговор.

Септимус Горацио Корнуоллис не соответствовал своему имени. С таким именем ему бы следовало быть министром, адмиралом или, по крайней мере, настоятелем прихода. На самом же деле Септимус Горацио Корнуоллис работал клерком в отделе компенсаций известной страховой компании лондонского Сити.

— Эти парни с деньгами все на один манер. Обязательно норовят вас поэксплуатировать. Это уж точно. Я про это самое в книжке читала. Ну подождите, вот мы возьмем в свои руки средства воспроизводства, — говорит она.

В своем имени Септимусу следовало винить отца, слыхавшего краем уха о Нельсоне; мать, отличавшуюся суеверностью, и пра-пра-прадедушку, который, как утверждали, приходился седьмой водой на киселе знаменитому генерал-губернатору Индии. После школы Септимус поступил на службу в страховую компанию. Был он тогда худощавым, анемичным, преждевременно лысеющим юношей. В школе ему сказали, что для молодого человека с его квалификацией место в страховой компании просто идеально. Уже после, размышляя над этим советом, Септимус испытывал смутное беспокойство, ибо даже он понимал, что квалификации у него не было никакой. Впрочем, это не помешало Септимусу медленно, но верно подниматься по служебной лестнице, от мальчика на побегушках до старшего клерка (нельзя сказать, что поднимался он по лестнице стремительно, скорее, ему приходилось довольно подолгу отсиживаться на каждой ступеньке). В конце концов, он достиг едва ли не заоблачной высоты: Септимуса назначили заместителем заведующего отделом исков и компенсаций.

— Тогда нам и не нужны будут мужчины, — говорит девчонка Теда.

Весь рабочий день Септимус проводил за стеклянной перегородкой на седьмом этаже, разбирая иски и страховые выплаты, не превышающие миллиона фунтов стерлингов. Ему казалось, что если он ничем себя не запятнает (одно из любимых выражений Септимуса), то лет так через двадцать его назначат заведующим отделом исков и компенсаций. Тогда он отгородится настоящей непрозрачной стеной и ковёр у него будет не из маленьких квадратиков зеленоватых оттенков. Может быть, он даже удостоится чести и будет ставить свою подпись на чеках в миллион фунтов стерлингов.

— Как это? — говорит долговязая.

Жил Септимус в городке Севеноукс[1] вместе с женой Нормой и двумя детьми, Уинстоном и Элизабет. Сын и дочь учились в местной государственной школе. Жизнь Септимуса протекала по раз и навсегда заведенному расписанию, подразделы которого были запрограммированы как на мини-компьютере; но сам себе он казался верным хранителем традиций и порядка. Что ещё у него было в жизни, кроме порядка и привычек? Если бы кому-то вдруг пришло в голову совершить покушение на жизнь Септимуса, то для этого понадобилось бы понаблюдать за ним всего лишь неделю; тогда заговорщики знали бы, что Септимус делает в любую минуту года.

— Ну, чтобы рожать детей и всякое такое, — говорит та.

Каждое утро Септимус вставал в 7.15 и надевал один из двух тёмных костюмов в крапинку. В 7.55 он выходил из дома 47 по Палмерстон Драйв, перед этим проглотив свой неизменный завтрак: яйцо всмятку, две гренки и две чашки чаю. На станции, на 1-ой платформе, Септимус покупал свежий номер «Дейли экспресс» и садился на поезд, отбывающий в 8.27 в Лондон. На пути к Кэннон Стрит, от которой было рукой подать до работы, Септимус читал газету и выкуривал две сигареты. В 9.07 поезд прибывал на Кэннон Стрит. Придя на работу, Септимус садился к столу за стеклянной перегородкой на седьмом этаже. В 9.30 принимался изучать первый иск. В 11.00 выпивал кофе и позволял себе выкурить ещё две сигареты, одновременно развлекая коллег рассказами о воображаемых успехах сына и дочери. В 11.15 вновь принимался за работу. В 13.00 Cептимус выходил из «Большого Готического Собора» (ещё одно любимое выражение) на часовой обеденный перерыв, который он проводил в пабе, где выпивал полпинты пива с каплей лимонного сока и съедал дежурное блюдо. После еды Септимус выкуривал ещё две сигареты. В 13.55 вновь усаживался за бумаги и не отрывался от них до 16.00. В пятнадцатиминутный перерыв выпивал чашку чая с традиционным ритуалом из двух сигарет. В 17.30, минута в минуту, Септимус брался за зонтик и чемоданчик бизнесмена типа «дипломат» с серебряными литерами «С.Г.К.» сбоку, и покидал помещение, дважды повернув ключ в замке своей стеклянной клетки. Проходя мимо машинисток, Септимус бросал с наигранным весельем: «До завтра в то же время, девочки» и, спускаясь в лифте, мурлыкал мелодию из популярного мюзикла «Звуки музыки». Влившись в поток клерков, запрудивших улицы Сити, Септимус, не отклоняясь, шагал к станции Кэннон Стрит. Его зонтик ритмично постукивал о тротуар. Он двигался плечом к плечу с банкирами, судовладельцами, нефтепромышленниками, маклерами, и Септимус не без удовлетворения думал о себе, как о частице великого лондонского Сити.

— Дети тут ни при чем! — говорит долговязая. — Я про то, что эти парни с деньгами вытворяют. Тот малый решил, что мы гулящие! Только потому, что у него машина, а у нас нету.

Дойдя до станции, он покупал свежий номер вечерки «Ивнинг стандард» и сигареты в киоске, и прятал всё это в чемоданчике, поверх бумаг. Обычно Септимус садился в четвёртый вагон. Его поезд отходил с 5-ой платформы в 17.50. В купе у него было своё любимое место – у окна с газетой «Файнэншл таймс» в руках, и напротив модной секретарши, которая зачитывалась толстыми душещипательными романами и жила где-то за Севеноуксом. Перед тем как сесть, Септимус извлекал из портфеля «Ивнинг Стандард» и новую пачку сигарет, клал их на подлокотник, а портфель и зонт водружал на сетку для багажа. Удобно усевшись, Септимус открывал пачку и выкуривал, читая газету, первую из двух, предназначенных на время пути сигарет. Таким образом, к вечернему поезду в 5.30 на следующий день у него оставалось восемь сигарет. Выходя в Севеноуксе, он бормотал своим попутчикам «Спокойной ночи» (единственная фраза за всю поездку) и шёл к своему особняку по Палмерстон Драйв. В 18.40 он подходил к дверям дома. Между 18.45 и 19.30 он дочитывал газету или проверял домашнее задание сына и дочери. Найдя ошибку, он издавал укоризненное «ца-ца-ца», или вздох, когда ему попадались совершенно непонятные задачи по математике. В 19.30 его «благоверная» (ещё одно любимое словцо) подавала ему на кухне блюдо, приготовленное по рецепту из женского журнала, или любимые рыбные палочки (три) с горохом и жареной картошкой. И поскольку рыбные палочки назывались «пальчиками» Септимус всегда повторял одну и ту же фразу: «Если бы Всевышний пожелал, чтобы у рыбы были пальцы, то он одарил бы её руками», смеялся, смазывал продолговатые рыбные «пальчики» томатным соусом и поглощал ужин под аккомпанемент жены, пересказывающей главные события дня. В 21.00 он смотрел по телевизору новости Би-би-си (коммерческое телевидение он не смотрел никогда) и в 22.30 ложился спать.

Мне нравится эта девчонка.

Распорядок этот соблюдался из года в год и нарушался разве что во время отпусков, которые Септимус тоже, естественно, проводил всегда одинаково. Рождество всё семейство отмечало либо у родителей Нормы в Вотфорде, к северу от Лондона, либо у сестры Септимуса в Эпсоме в графстве Суррей. Но пиком года был летний отпуск. Септимус покупал четыре путёвки и вместе со своей семьей проводил две недели в гостинице «Олимпик» на острове Корфу.

— Ты это в самую точку. В пору вернуться и взгреть его, — говорю я.

— Это называется «дух бунтарства», — говорит долговязая. — Хороший признак.

Септимусу не просто нравился налаженный ритм его жизни; любое, даже малейшее нарушение распорядка расстраивало его до глубины души. Казалось, ничто не нарушит его монотонного существования, от появления на свет до могильной плиты. Септимус был не из тех, о ком писатели пишут эпопеи. И всё же однажды рутинный распорядок жизни был не просто поколеблен, но потрясен до самого основания.

— У меня сейчас полным-полно таких признаков, — говорю.

Как-то вечером, в 17.27 когда Септимус уже закрывал папку с последним иском, его непосредственный начальник, заместитель управляющего, пригласил Септимуса на короткую беседу. Из-за этого необдуманного шага Септимус вынужден был задержаться на службе до начала седьмого. Хотя машинистки уже ушли, Септимус, в силу привычки, махнул пустым столам и бросил безмолвным машинисткам неизменное «До завтра, девочки». Спускаясь в лифте, он, как всегда, мурлыкал знакомую мелодию. Едва Септимус вышел из «Большого Готического Собора», начался дождь. Септимус нехотя снял чехол с тщательно скатанного зонта и, подняв его над головой, стремительно зашагал по лужам к вокзалу. Он надеялся поспеть на поезд, отбывающий в 18.32. На вокзале Септимус простоял в очереди за газетой и сигаретами и, сунув их в чемоданчик, бросился на 5-ую платформу. Как будто назло, громкоговоритель, формально извинившись, объявил, что три других вечерних поезда отменены.

— Слишком поздно, — говорит долговязая. — Надо было нам всем взгреть его на месте.

Наконец, Септимусу удалось протолкнуться сквозь вымокшую под дождем, напористую толпу к шестому вагону состава, который даже не значился в расписании. Оказалось, что вагон набит лицами, совершенно незнакомыми Септимусу. Но это было ещё не всё: в вагоне почти не оставалось свободных мест. Септимус с трудом отыскал место в середине вагона, спиной по ходу поезда. Забросив скомканный зонт с чемоданчиком на сетку для багажа, Септимус, скрипя зубами, втиснулся на своё место. Усевшись, он окинул взглядом пассажиров. Среди шести соседей по купе, не было ни одного знакомого лица. Какая-то женщина с тремя детьми буквально заполонила место напротив. Слева от него крепко спал пожилой мужчина. Справа, оперевшись локтями о дверь вагона, высовывался в окно молодой человек лет двадцати.

— Пока вы там трепались, я побунтовала малость, — говорит пигалица. — Распилила покрышку у него на заднем колесе — ножовку из машины взяла. Камера лопнула как воздушный шар.

Взглянув на юношу, Септимус в первый момент не поверил своим глазам. На юноше была чёрная кожаная куртка и джинсы в обтяжку. Он насвистывал себе под нос. Его тёмные напомаженные волосы были взбиты спереди и зализаны по бокам. Во всей цветовой гамме его внешности лишь черная куртка и грязные ногти подходили друг к другу. Но что больше всего поразило чувствительную натуру Септимуса, так это надпись как бы из сапожных гвоздей на спине куртки: «А пошёл ты на…». «Куда катится страна, – думал Септимус. – Для таких типов нужно снова ввести воинскую повинность». Сам Септимус в свое время был освобожден от армии из-за плоскостопия.

Ну, дела! Мы так и ахнули. А потом как прыснем — чуть сами не лопнули!

Он решил не обращать никакого внимания на чудовище по-соседству. Потянувшись к золотистой пачке сигарет на подлокотнике, Септимус закурил и принялся читать «Ивнинг стандард». Пачку, как обычно, он положил назад на подлокотник: по дороге домой Септимус привык выкуривать две сигареты. Когда поезд, наконец, тронулся, парень, облаченный в черное, повернулся к Септимусу, оглядел его с ног до головы, взял сигарету из пачки, чиркнул спичкой и задымил как ни в чем не бывало. Септимус не верил своим глазам. Он уже было решил запротестовать, но вовремя вспомнил, что соседи вряд ли его поддержат: ведь рядом не было никого из привычных пассажиров. Подумав немного, Септимус пришёл к выводу, что благоразумие есть главная черта отважных (ещё одно любимое выражение).

— Ну, прямо как воздушный шар лопнула! — гогочет пигалица.

Когда поезд остановился в Петс Вуд, Септимус отодвинул газету – впрочем, за это время он не прочел и строчки – и, как обычно, вынул вторую сигарету. Закурил, затянулся и собрался было вновь углубиться в газету, но парень потянул её к себе за угол, так что каждый из них остался с половиной «Ивнинг стандард». На этот раз Септимус в поисках поддержки осмотрелся по сторонам. Дети, сидевшие напротив, начали хихикать, а их мамаша демонстративно отвернулась, явно не желая вмешиваться. Сосед слева храпел. Септимус решил спрятать сигареты в карман, но парень схватил пачку, вытащил сигарету и, закурив, глубоко затянулся. Перед тем, как положить пачку на подлокотник, он нарочно выдохнул дым прямо в лицо Септимусу. В ответ Септимус гневно взглянул на парня, но его гневный взгляд заслонили клубы дыма. Скрипя зубами от ярости, он уставился в «Ивнинг стандард», но оказалось, что в доставшейся ему половине были разделы, к которым он не питал никакого интереса: вакансии, объявления о продаже подержанных автомобилей, спорт. Септимуса мстительно радовало лишь то, что этого невежу, должно быть, интересовала именно спортивная страница. Читать газету Септимус был явно не в состоянии. Его буквально трясло от выходок соседа.

Мы просто катались от смеха.

Он обдумывал месть и постепенно в его мозгу вызрел план, который, безусловно должен был показать парню, что порой по внешности нельзя судить о достоинствах (вариант ещё одной любимой поговорки Септимуса). Он ухмыльнулся и, вопреки всем привычкам, вытащил третью сигарету, и с вызовом вернув пачку на подлокотник. Парень погасил окурок и, словно принимая вызов, взял пачку, достал новую сигарету, закурил. Септимус ни в коей мере не чувствовал себя побежденным. Затянувшись несколько раз, он погасил недокуренную сигарету, вытащил четвёртую и вновь закурил. Борьба продолжалась; в пачке оставалось лишь две сигареты. Пыхтя и кашляя, Септимус докурил четвёртую сигарету раньше парня. Нависнув над кожаной курткой, он погасил окурок в пепельнице под окном. В купе было накурено – хоть топор вешай. Парень все ещё лихорадочно попыхивал сигаретой. Дети кашляли, а их мамаша размахивала руками, как ветряная мельница. Септимус не обращал на неё никакого внимания. Украдкой поглядывая на пачку, он делал вид, что читает заметку о шансах команды «Арсенала» в розыгрыше кубка.

Черт возьми! Вот так пигалица!

Септимусу вспомнилось выражение генерала Монтгомери о том, что неожиданность и выбор момента – главное оружие победы. Когда парень, выкурив очередную сигарету, раздавил окурок, поезд стал медленно подъезжать к платформе Севеноукс. Парень уже было поднял руку, но Септимус опередил его. Угадав намерение противника, Септимус схватил пачку. Он вытащил девятую сигарету, поднёс к губам, медленно, с удовольствием закурил, и глубоко затянулся, и, наконец, выдохнул дым прямо в лицо противнику. Парень был явно обескуражен. Тем временем Септимус вытащил последнюю сигарету и тщательно растёр табак между большим и указательным пальцем, так, чтобы мелкая табачная труха высыпалась в пустую пачку. Аккуратно закрыв её, Септимус торжественно водрузил золотистую пачку на подлокотник. Не давая противнику опомниться, он поднял со своего кресла спортивную страницу «Ивнинг стандард», разорвал её пополам, потом на четыре части, на восемь, наконец, на шестнадцать. Бумажные клочья он сложил аккуратной кучкой на коленях у парня.


Перевод с английского О.Кругерской


Поезд остановился. Нанеся сокрушительный удар во имени молчаливого большинства, торжествующий Септимус снял с багажной сетки зонт и чемоданчик: когда он повернулся к выходу, чемоданчик зацепился за подлокотник и раскрылся, демонстрируя содержимое окружающим. Поверх деловых бумаг в портфеле лежал аккуратно сложенный номер «Ивнинг стандард» и нераспечатанная золотистая пачка сигарет.

Питер Кауэн

Трактор

Она видела, как он вошел в ворота и направился к замысловато украшенному дому в стиле загородной виллы, который вместе с сараями, загонами для скота и узкой полосой посаженных деревьев казался ей до удивления неуместным на этом голом склоне. Но он и его родители гордились домом, ценили его комфорт, его современность, и ее первые насмешливые замечания наткнулись на такое искреннее непонимание, что она никогда больше ничего не говорила.

Он остановился у края веранды, и она поняла по его лицу, что он рассержен и сердится все больше и больше, наверное, от сознания собственного бессилия.

— Что случилось? — спросила она.

— У Мэкки встали два больших трактора, те самые, которые нужны для расчистки. Кто-то подсыпал в бензин песку. Один они завели, теперь за его ремонт придется заплатить сотни три-четыре.

— Кто же мог это сделать? — спросила она таким тоном, будто заранее знала ответ и понимала бесполезность своих слов.

— Нам это известно.

— Он ни за что не подошел бы к сараям — от них два шага до дома.