Толстый затряс щеками и разразился длинной тирадой. Общий смысл сводился к несовершенству мира в целом, и жизни толстого — в частности. Компания узнала много интересного, помимо ненависти к шашкам. Толстый был стоматологом, но утратил лицензию («Он смеется: „Бери! Дешевле имплантантов не сыскать! Разницу поделим!“ — я взял, а они „мочёные“, пять человек брык в реанимацию…»); потом — брачный аферист, шулер («…а он меня за руку — хвать!..»), брокер, чревовещатель в цирке, и везде — кто-то в дамки, а он, извиняюсь…
Острая зависть пронзила Лючано.
Выговариваясь, толстый расцветал на глазах. Наливался соками, как брюшко паука; делался центром собрания. Наверное, это правильно. Нечего в себе носить, надо выплескивать — сразу полегчает, любой психоаналитик подтвердит. Иначе впору рехнуться…
— Это ты, братец, по тюрьмам не квасился, — перебил он толстяка, когда зависть достигла апогея. — Брокер-шмокер, шулер-шмулер… Детский лепет! Посидел бы с мое, хлебнул бы лиха, узнал, где фаги гуляют…
Мей-Гиле с ее тюремными прелестями встала в кабинете в полный рост. После вчерашнего шоу выступать было легче легкого. Тарталья захлебывался, рассказывая в лицах, обильно жестикулируя. От тюрьмы он изящно перепрыгнул к спонтанному «болевому шоку», который исковеркал ему жизнь, связал первое со вторым в единую цепь злоключений, вспомнил домогательства Казимира Ирасека, гомосексуалиста-извращенца; вынужденное, под давлением, согласие на сеанс с Ирасеком, нет, на три сеанса подряд…
Первый бокал опустел.
В руке сам собой образовался второй, или третий — он не считал.
Рядом старуха в чепце басом вела партию газов, больного желудка, ишемии, детей (сволочи!) и внуков (сволочи вдвойне!), они только и ждут ее смерти, стервятники, старуху никто не слушал, все слушали Лючано, он был в этом уверен — верней, все давно говорили наперебой, Николетта, прикончив остатки бренди, опустошала бутыль тутовой водки, бокалы шли нарасхват, давясь, закусывали, чем придется, прыщи мешались с поправкой Джексона-Плиния, а месячные у Никки всегда проходили болезненно, она стыдилась недомоганий, и залетела-то по дурости, Бухгалтер оказался не бухгалтером, а певцом, драматическим баритоном, несмыкание связок на нервной почве, ядовитая ненависть коллег по сцене, агент его тоже ненавидел, и директора филармоний, и звукорежиссеры в студиях, и, кажется, слушатели — восемь абортов, проклятье экзекутора, метеоризм, казначей цирка сбежал с выручкой; все говорят, взахлеб, в полный голос, кричат, перебивают друг друга, и лишь маэстро Карл молчит, и Добряк Гишер молчит — старики, что ж вы так, ни слова, ни полсловечка, словно вас никогда и не было в моей жизни…
Он не помнил, что было дальше.
Что-то, наверное, было.
II
— Борготта! Проснитесь!
Нет, это не смешно.
— Да проснитесь же! Вам что, нужны проблемы?
Дреме, липкой и вязкой, как грязевая ванна на курорте Эль-Либейн, было плевать на грядущие проблемы. Чавкая, она не желала выпускать клиента из жадных объятий. Дрема обожала клиента, проникая в мельчайшие поры, избавляя от забот. В ее гуще Лючано избавился от назойливых снов — тишина, темнота, покой.
И вот, нате вам…
Голова, на удивление, не болела. В душе царила ленивая, дружелюбная эйфория. Должно быть, все приснилось: зверь-ланиста, арена, бренди…
— Вставайте, Борготта!
Ланиста?! Опять?!
Сейчас начнет браниться, бить нами об стену…
Страдая жесточайшим déjà-vu, чувствуя себя психом в период обострения шизофрении, Лючано спустил босые ноги на пол. Нашарил тапочки; рывком встал. Его качнуло, пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть.
— Борготта!
Сколько ж он вчера выпил? Вон, и ланиста визжит по-женски, и мебель приплясывает. Сливовый бренди, дрянь, пакость, пойло для идиотов! — надо было отказаться…
«Лучшие образцы беллетристики, — наставительным тоном произнес маэстро Карл, — начинаются с пробуждения главного героя. Герой мучается похмельем и влипает в историю. Это два обязательных компонента. Публика бесится от восторга. Ты — молодец, малыш. Соответствуешь».
— Динь-динь-динь! Дети, в школу собирайтесь!
Ишь, как верещит. Вот у нас голова не болит, а у кое-кого сейчас заболит. Ну и что, что ланиста? Возьму и наверну табуреткой по башке! Нам один Тумидус приказывать может. А ланист мы на завтрак… с лапшой…
— Борготта! Хотите неприятностей?!
Будут тебе неприятности. Где моя табуретка?! Нету? Что это за номер, где нет табуретки?! Ага, стул. Тоже сойдет. Штаны? Правильно, без штанов лупить стулом по башке неловко. Мы хорошо воспитаны.
— Подъ-ём! Подъ-ём!
Бум. Бум. Бум.
Каблуком бьет, гадюка. Нет, это зад. У штанов. А где перед? Вспомнил: где ширинка, там перед… Рубашку — успеется. Что он о себе возомнил?! Подумаешь, ланиста!
Встав у двери, Лючано перехватил стул за две ножки.
— Войдите!
Дверь открылась. Со злорадной усмешкой он взмахнул стулом — и, уже опуская импровизированное орудие возмездия на голову вредного ланисты, обнаружил, что воображение его подвело, заменив действительное желаемым. Дверной проем был пуст. Сила инерции увлекла Тарталью вперед. Вылетев в коридор, он едва удержался на ногах.
— Доброе утро, Борготта.
Сбоку от двери стояла Николетта, облаченная в серебристое, расписанное драконами и орхидеями кимоно. По хитрому лицу контрактницы ясно читалось: она предвидела реакцию новенького, и заблаговременно заняла безопасную позицию.
«Уж она-то точно не заспалась, — отметил старый бабник маэстро Карл. — Реснички стрелами, губки бантиком. Цыпочка! И пояс на кимоно… суета, а не пояс!..»
— Д-оброе… извините, я д-думал…
От прилива адреналина в голове прояснилось. Лючано отчаянно заморгал, гоняя остатки сна. Что это на него нашло? Нате-здрасте, выломился полуголый придурок, стулом машет… Стыдобища!
Жаркая волна опалила лицо.
— Вы, красавчик мой, проспали завтрак, — Николетта оценивающе, без малейшего стеснения рассматривала коллегу. Тарталья втайне порадовался, что успел натянуть штаны. Без штанов под таким взглядом и угореть недолго. — Это нормально. Так бывает со всеми после первой арены. Мы, семилибертусы, много спим. Ничего, привыкнете.
— Завтрак?
Он взглянул на часы. Действительно, 10:07. А сумерки в номере? — ну да, падая спать, он же убрал прозрачность стекол. До пятнадцати процентов.
— Завтрак — ерунда. Возьмете в кафе омлет и сок. Стала бы я рисковать из-за вашего завтрака! Вам, соня, надо покормить «овоща». Если вы не объявитесь в погребе до половины одиннадцатого, Жорж вас живьем съест!
— Если меня не съели каннибалы на Кемчуге…
— Не хорохорьтесь. Знаете, что такое «юдоль скорби»? Нет? Ну и славно. Это я вам говорю, как большой специалист по «юдоли».
— Хорошо, — кивнул Лючано. Он все больше смущался под наглым взглядом Николетты. Казалось, брюнетка сейчас плюнет на свои же рекомендации, затащит новенького в номер и подвергнет насилию в особо извращенной форме. — Умоюсь, и бегом к Пульчинелло…
— К кому?!
Удивление ей шло — румянец, блеск глаз…
— Я так назвал своего «овоща».
— А-а. Зря. Лучше не давать им кличек. Сантименты, цветы сердца, а он — раз, и сварился. Впрочем, дело ваше. Да шевелитесь, в конце концов! Жорж зол на вас со вчерашнего вечера. Только и ждет повода.
При ближайшем рассмотрении на лице женщины, под слоем макияжа, обнаружились едва заметные морщинки. И кожа под глазами с намеком на дряблость. Арена не прошла даром для Никки. Значит, мчимся будить «коллегу», с которым и виделись-то пару раз?! Спасаем брата-семилибертуса от тайных ужасов?
«Или у нее на меня виды?»
— Прошу простить мою выходку.
Он поставил стул, который, как выяснилось, до сих пор держал в руках. Стул мигом оседлала Николетта, широко расставив ноги. В распахнутом кимоно отчетливо белела грудь гладиаторши — маленькая, с яркой вишенкой соска. Это сильно мешало продолжать разговор в непринужденном тоне.
— Ничего, бывает. Кстати, застегните ширинку.
— М-м… За неглиже извиняюсь отдельно. Скажите, почему вы решили меня предупредить?
«Если ответит: „Из любви к ближнему“, — не поверю!»
— Не хочу доставлять удовольствие этому гаденышу Мондени. Как мотив, уважительный?
— Еще бы, — рассмеялся Лючано. — Спасибо!
— Поторопитесь. Забавная у вас татуировка. Где кололи?
— В тюрьме.
— Интересный вы человек…
Николетта встала и, виляя бедрами, пошла прочь по коридору.
«В душ, в душ! Желательно — ледяной…»
III
Гладиаторий словно вымер.
По дороге не встретилось ни единой живой души.
Спускаясь в подвал, Лючано обнаружил, что забыл-таки надеть рубашку. Кормилец, голый по пояс? А что? Правилами стриптиз не возбраняется. По крайней мере, Мондени ни о чем подобном не говорил.
— Здорово, приятель!
Сегодня Пульчинелло удивил. «Овощ» не сидел, а лежал на койке, отвернувшись лицом к стене. Нажав кнопку раздатчика, Лючано получил две банки «замазки», извлек ложку с миской и задумался: сразу брать пучок моторика, или сперва…
Пульчинелло сел на кровати.
Лючано споткнулся на ровном месте — настолько внезапно это произошло. Однако, заняв привычную, тупую и покорную позу ожидания, «овощ» снова застыл, уставясь в одну точку. В его поведении крылось что-то космическое, невозможное для человека.
«Он, небось, всегда так садится, — успокоил маэстро Карл. — Просто, малыш, ты впервые застал сей процесс. Валяй, не тяни резину…»
Коррекция не потребовалась: «овощ» сам открыл рот, едва в поле зрения объявилась ложка с «замазкой». Голоден? Или с прошлого раза в его пустой голове отложилось что-то полезное? Вряд ли… Ест — и ладно. Сунешься без спросу — а тебя бац по носу!
«Ты, малыш, и не лезь, куда не надо, — маэстро Карл сегодня был на редкость разговорчив. — Лезь, куда надо. Работай с базовой моторикой, а остальное не трогай…»
«Тут без нас уже потрогали, — бесцеремонно вклинился Добряк Гишер. — Вон, рожа!.. И рука. Ослеп, что ли?»
Действительно, со вчерашнего дня у Пульчинелло добавилось «украшений». Ссадину на лбу Лючано заметил не сразу: ее, падая, закрывала прядь волос. Синяк под левым глазом слабо выделялся на смуглом лице. Вдоль правого предплечья тянулись четыре длинные царапины. Следы ногтей?
Когтей?!
Тарталья уловил еле ощутимый запах лекарств. Антисептик со стимулятором регенерации; скорее всего — солдатский «коктейль»-универсал, оптимум для быстрого заживления ран. Значит, помощь блондину оказали.
Но кто его бил?
Проклятье, что здесь вообще происходит?!
«Замазка» в миске кончилась. Лючано отнес посуду в автомойку; прихватив по дороге салфетку, подсел к «овощу».
— Ну-ка, пробуй сам. Это салфетка, Пульчинелло. Ей вытирают губы. Смотри на меня. Смотришь? Хорошо. Запомнил? Теперь ты. Бери…
Он вложил салфетку в пальцы Пульчинелло. Тот медленно, с усилием повернул голову. Уставился голубой, бездонной пустотой: что это нам дали? Чудилось, от напряжения пустота темнеет, превращаясь в черноту космоса, насквозь прошитую звездной канителью. Вторая рука «овоща» осторожно, словно боясь причинить вред, гладила Лючано по плечу.
Теперь, когда Тарталья был обнажен по пояс, сомнений не осталось: Пульчинелло влекла татуировка, и ничто иное. Со вчерашнего дня она разрослась. Змеи-щупальца добрались до груди, осваивая новые пространства, сползли к локтю, явно вознамерясь в ближайшее время взять и этот хрупкий рубеж.
«Они меня скоро всего опутают! Говорят, некоторым женщинам нравится. Николетте, в частности. Вопрос в другом: понравится ли это мне?!»
Пульчинелло, не интересуясь терзаниями кормильца, ласкал татуировку. Это занятие доставляло ему удовольствие. Словно «овощ» дорвался до невинного, на первый взгляд, но запретного наслаждения: вдосталь наковыряться пальцем в носу или поскакать босиком по лужам.
«Так думают о ребенке, малыш. Не обольщайся!»
Пальцы Пульчинелло скользили по змеям, на миг задерживались в области центрального «кубла» — и двигались дальше. Гладь Лючано красивая женщина, а не безмозглый «овощ», было бы гораздо приятнее. Сюда бы Ирасека, любителя мужчин — вот бы порадовался…
Задумавшись, он прозевал момент, когда блондин поднес салфетку к лицу и стал неуклюже тыкать ею в губы. Тарталья смотрел на чудо, как завороженный. Неужели «овощ» все-таки поддается обучению?! Вскоре остатки «замазки» исчезли с лица Пульчинелло, а салфетка превратилась в лохмотья.
— Молодец! — он забрал мусор у подопечного и отправил в утилизатор. — Гений! Если б ты еще сумел пожаловаться на обидчиков…
Лючано коснулся царапин на предплечье.
— Но ты ведь не ябеда, верно?
Вспомнились измочаленные костяшки пальцев лысого громилы.
— А может, били не только тебя? Ты тоже бил? Да?
Блондин вздрогнул, как от пощечины. Замотал головой, вскочил, продолжая трястись. Лючано отшатнулся, но Пульчинелло не собирался нападать на него. «Овощ» кружил по камере, выставив перед собой руки — прикрываясь от невидимых ударов, уклоняясь, атакуя в ответ.
— Ты дрался? Ты хочешь мне показать?!
Разумеется, блондин не ответил, но начал двигаться быстрее. Страх оледенил сердце Лючано. Пустоглазое существо с лицом дебила танцевало так, что взгляд не успевал следить за ним. Казалось: враг Пульчинелло находится здесь! Просто он движется еще быстрее, скользя между мгновениями…
Тарталья вжался в угол. Удары «овоща» были сокрушительны: попадешь под такой — реанимация обеспечена. Вот блондин присел, раскорячась, вцепился в кого-то, с натугой поднял и бросил через себя. Извернувшись, упал сверху, орудуя локтями. Снова вскочил — схватил, бросил, упал. Вскочил. Схватил, бросил… упал…
Его заклинило, с ужасом понял Лючано. Он не может остановиться. Будет повторять фрагмент боя до бесконечности, пока не откажет сердце. Надо что-то делать! Остановить, вывести из безумной круговерти…
Он потянулся к пучку моторика.
«Осторожней, малыш!»
«Вижу, маэстро».
Мерцающие нити «овоща», каких он не встречал у других кукол, были натянуты до предела. Они ярко светились, будто лучи контрольных лазеров. В придачу нити зримо вибрировали на манер басовых струн. Низкий инфернальный рокот звучал сильнее, чем в прошлый раз. Ворс шевелился, каждая ворсинка топорщилась на особицу; нити уходили в темную глубину безусловных рефлексов, исчезая. У Лючано не возникло ни малейшего желания выяснить, куда же они все-таки ведут. Ишь, гудят! — точь-в-точь агрегаты в лаборатории «электро-Гассана».
Ну их в черную дыру…
Это было легче сказать, чем сделать. Басы расходились в разные стороны под всевозможными углами, пересекались друг с другом, связывая пучки в чудовищных, невообразимых сочетаниях. Фактически они образовывали комплекс дополнительных пучков, чье назначение оставалось загадкой. Миновать их, корректируя обычную моторику, было крайне сложно. Так, тянем, ослабляем, правим; движения замедляются…
Давай, баклажан!
Гораздо медленнее, чем раньше, но «овощ» все равно повторял треклятую комбинацию: присел, схватил, бросил… Нет, не годится! Надо сбить его с ритма, вытолкнуть из колеи; сломать рисунок движения. Лючано начал косвенную коррекцию: чтобы Пульчинелло, приседая на бросок, потерял равновесие и упал. Ничего не получилось. Как хорошо раскрученный волчок, «овощ» обрел устойчивость; он наворачивал оборот за оборотом, не желая заваливаться набок.
На миг отпустив нити, Тарталья перевел дух. Движения Пульчинелло начали вновь ускоряться. Проклятье! Неужели все насмарку?! Позвать ланисту? Пусть вкатят идиоту дозу снотворного, заряд из парализатора, наденут смирительную рубашку, спеленают стасис-полем…
«Нет, дружок. Ты уж будь добр — сам. Зря я, что ли, тратил время на такого болвана?»
«Думаешь, поможет? А, Гишер?»
«Ученику бокора помогло, — пожал плечами старик-экзекутор. — Королева Боль милосердна. В конце концов, что ты теряешь?»
Один из двух альтер-эго Тартальи не ошибался. Голова наполнялась болью, как шприц эвтанатора — ядом. Если он сейчас же не разорвет контакт… Но яд иногда служит лекарством. Вновь ухватив пучок моторика, Лючано замедлил, как мог, «бой с тенью», который вел Пульчинелло. И едва движения подопечного обрели текучесть кипящей смолы, боль хлынула наружу, извергаясь в «овоща».
Нити-струны вспыхнули ярче сверхновой.
К дальнейшему Лючано оказался совершенно не готов. Он дернулся, уверенный, что сейчас его накроет, как вчера. Но басовый рокот оборвался. «Струны» начали тускнеть и съеживаться, уползая в темную глубину. Там расцветали, быстро увядая и сливаясь с окружающим мраком, «тюльпаны» — похожие на те, что возникают в разрывах континуума, когда звездолет после РПТ-маневра выходит из гипера.
У Пульчинелло «тюльпаны» гасли намного быстрее. Да и выглядели они естественней своих космических родственников. Мерцающие нити по большей части исчезали вместе с «тюльпанами», но некоторые оставались — лишившись ворса, они делались тонкими и блестящими.
Пульчинелло прекратил «бой». Словно потайная дверца, выпустившая наружу неистового бойца, наконец захлопнулась, лязгнув засовами. «Овощ» стал прежним. Он стоял, опустив руки, и глядел на кормильца пустыми глазами.
— Дилафруз, — тихо сказал Пульчинелло. — Остовар, вехд-марзбан. Азастор…
После чего сел на койку и умолк.
— Что? Что ты сказал?!
«Овощ» не ответил.
«Малыш! Он говорил с тобой, малыш!»
«Да, маэстро. Он говорил. Только не со мной. И по-вехденски».
Лючано узнал два слова. Он слышал их от Фаруда Сагзи, работая экзекутором в Мей-Гиле. Что значит «марзбан», он забыл. Что-то, связанное с границами государства. А вот что такое «азастор» — помнил хорошо.
Опасность.
IV
«Requies curarum» пустовал. За стойкой бармен протирал бокалы, внимательно пялясь в визор. Изображение фокусировалось над музыкальным автоматом. Общий звук бармен, заткнув левое ухо акустик-«пробкой», свел к нулю, не желая тревожить гипотетических посетителей.
По каналу для помпилианцев крутили какие-то «бои без правил». Двое бандюг с увлечением мутузили друг дружку. Лючано втайне порадовался, что ничего не слышит. Вопли и рычание — самое то, чего нам сейчас не хватает…
— Доброе утро! — ранняя пташка привела бармена в восторг. — Присаживайтесь!
Кивнув в ответ, Лючано оккупировал столик поближе к выходу. Если придется уносить ноги, так чтоб недалеко. Он опомниться не успел, как бармен возник рядом, держа в руке кружку с шапкой белой пены.
— «Колосок»! Я помню ваши вкусы!
— Спасибо. Если честно, я не планировал заказывать пиво…
— За счет заведения! — обиделся бармен. — От меня лично!
Он тут же сменил гнев на милость:
— Вы не торопитесь. Отдохните, обдумайте заказ. А пиво обождет. Вдруг душа востребует? Я здесь не первый день, знаю, что ваши по утрам спрашивают…
Оставив кружку на столе, он вернулся за стойку. Недоумевая, с чего бы это бармену так нежно любить причину недавнего погрома, Тарталья отхлебнул глоток — и опомниться не успел, как кружка опустела наполовину. Пиво шло, будто с жесточайшего похмелья. С трудом оторвавшись от ядреного, с горчинкой «Колоска», он встал, желая развернуть стул спиной к визору. И окаменел, прикипев взглядом к изображению, словно решил посостязаться в этом деле с приветливым барменом.
На его глазах голый по пояс Пульчинелло присел, ухватил меднокожего варвара-атлета под коленки, с натугой бросил через себя и упал сверху, колотя атлета локтями.
Казалось, Лючано силой вернули в камеру — досматривать кошмар.
— Высший класс! — сообщил бармен. — У нас всегда свежак крутят. Не знали?
«Овощи» дрались. Теперь уже атлет образовался сверху, норовя вцепиться противнику в горло и задушить. Ногти атлета располосовали правое предплечье блондина. Пульчинелло ушел в глухую защиту, скорчившись на манер зародыша. Улучив момент, он сбросил меднокожего, вскочил и принял боевую стойку.
— А вы у нас «звезда»! — бармен категорически не желал угомониться. Его распирало от желания попросить автограф, но он стеснялся. — Прима! Я жене так сразу и сказал, после той смены… Ну, помните? Когда патруль? Говорю ей: «Этот новенький — парень хоть куда!» Бабы, они без разъяснений не соображают…
В левом нижнем углу визора возник добавочный сегмент изображения. Общим планом шел многократный повтор броска Пульчинелло, в разных ракурсах, с увеличением и без. А в микро-сегменте образовался уютный кабинет: диванчик в стиле «экзот», журнальный столик с закусками… Содрогаясь от внезапного озноба, Лючано смотрел на себя самого. Микро-Лючано шевелил губами, с азартом размахивал крошечными ручонками, и не требовалось включать общий звук, чтобы прочесть, услышать, вспомнить:
«Это ты, братец, по тюрьмам не квасился. Брокер-шмокер, шулер-шмулер… Детский лепет! Посидел бы с мое, хлебнул бы лиха…»
Лючано в кадре жаловался на жизнь.
Пульчинелло избивал варвара-атлета.
В одно и то же время — часы визора исключали ошибку.
— Демонстрационная версия, — пожаловался бармен. — Для полного просмотра надо купить регистрационную карточку. Или лицензионку, в записи. Я куплю, вы не думайте! Уж больно здорово оно у вас вышло… О, Никки! Тебе как всегда?
— Да, Катулл.
— Вы преследуете меня? — спросил Лючано, когда Николетта Швармс, опять в новом кимоно, плюхнулась за столик рядом с ним.
— Нужны вы мне, — отмахнулась женщина. — Герой-любовник! Катулл, я умираю от жажды!
Бармен принес банку сока гуавы и шприц с ароматическим спиртом.
— Что-то еще? — спросил он.
— Омлет, — велел Лючано, усаживаясь спиной к визору. — С грибами. Гренки с сыром. И стакан простокваши.
«Ты рехнулся, малыш? — спросил издалека маэстро Карл. — Когда ты в последний раз пил простоквашу? У тетушки Фелиции, в сопливом детстве? Откуда в „Requies curarum“ возьмется простокваша?»
Бармен с уважением смотрел на «звезду».
— Вам от какого производителя? Коза? Овца? Корова? Есть от буйволицы…
— Коровью, пожалуйста.
— Сладкую? Кислую? Желе?
— Кислую. И поторопитесь, я голоден.
— Ты совсем-совсем дикий? — с любопытством спросила Николетта, когда бармен ушел. Предполагаемая дикость собеседника помогла ей перейти на «ты» без лишних угрызений совести. — Из резервации? Я же видела, как ты на визор вылупился… Про ошейник не в курсах, да?
Лючано пожал плечами.
— Ну, ошейник. Взамен клейма. Облегченная форма, и все такое…
— Ты где родился?
— На Борго.
— Это далеко?
— Откуда считаем? От центра Галактики?
— Отсюда.
— Далеко. Созвездие Филина, система Зи-Хве.
— Ясно, — Николетта с презрением наморщила бровь. — Глушь, провинция, захолустье. Кислая простокваша. Дальше орбиты не летал, небось?
— Небось, — Лючано еле сдержался от нервного смеха. Похоже, Никки не запомнила ничего из вчерашней арены. Только себя и слушала, контрактница. — Я вообще домосед. А простокваша, между прочим, восстанавливает нервные клетки. В ней пробиотики лактобацилл, они для нервов — чистое золото! Ты всезнайку-то не корчи, ладно? Знаешь, рассказывай, не знаешь — пей, да помалкивай!
— Думаешь, у меня склероз? Ты вчера о себе — всю подноготную, грязное белье наружу, а у дуры-бабы оно из головы — фьюить?! — демонстрируя прозорливость на грани телепатии, Николетта по-разбойничьи свистнула. — Не бойся, папочка! Через месяц и ты коллег на арене слышать разучишься. Себя, только себя-любимого, и хватит…
Она взяла шприц со спиртом, распечатала, загнала иглу в клапан банки с соком и нажала на плунжер. Банка покрылась изморозью: включилось самоохлаждение. Опустошив шприц, Николетта выждала с минуту — и рванула жестяной язычок, распечатав банку.
Малиновая пена полезла из отверстия.
— Уф-ф, вкуснотища! — Никки принялась слизывать пену языком. — Люблю эту заразу, на трассах привыкла. Что, забыл о трассах? Небось, тоже про мое житье-бытье вчера слушал, да не слышал?
— Ага, — был вынужден признаться Лючано. — Про женское помню… Про недомогания. Еще про аборты. И все. Как отрезало.
— Вот видишь. Про аборты все с первого раза запоминают. И про месячные. Я про них вечно талдычу, оно и откладывается… Сейчас слушай — нас двое, резонанса не будет.
— Резонанс?
— Ошейники, если больше трех-четырех, резонируют. Ладно, давай по порядку…
Рассказ Николетты Швармс был прост и незамысловат. Шлюшка-дальнобойщица, на жаргоне космачей — трассиха, ножки врастопырку. С тринадцати лет она моталась по Галактике, не видя ничего, кроме грязной каюты и потной хари очередного «папочки», давшего ей приют на время рейса. По крови на четверть помца (так Никки звала помпилианцев), она втайне мучилась комплексами — родись девчонка с даром ставить клеймо, жизнь сложилась бы иначе. На Террафиме ее три года назад бросил очередной «котяра», узнав, что трассиха опять залетела. К несчастью, плодовитость Никки граничила с профнепригодностью — никакие контрацептивы не помогали, хоть стерилизуйся! Денег на аборт не было, но ей повезло. Местная знахарка, перед тем, как старуху утопили из-за каких-то религиозных предрассудков, вытравила плод — удачно, без сепсиса и скверных последствий. А потом она встретилась с Жоржем Мондени.
— Он тогда семилибертил по полной. Это после, как освободили, нанялся ланистой. А начинал рабом. Жоржик мне вариант с контрактом и подкинул.
— Зачем помцам… тьфу ты! — перебил ее Лючано. — Зачем помпилианцам брать семилибертусов на контракт? Рабов вон сколько, забесплатно…
Николетта ударила банкой об стол, разбрызгивая напиток.
— Ну ты дикарь! Клеймо любой помц влепит, а с ошейником — хренушки! Только самые крутые. Или самые талантливые. Короче, бугры. Мне Жорж о них бухтел, но я не въехала. Ты мозгой двигай, шустрик, — с нее на глазах сползала тонкая пленка лоска, выпуская на свободу былую трассиху, лихое дитя помоек. — Иначе семилибертусов налепили бы — вайлом! А так мы в цене… В гладиатуру не всякий годится! Я как сказала, что хочу на контракт, помцы от радости чуть не сбрендили. Крутяка мне нашли, ошейник ставить, счет в банке открыли — хрусты гонять. Твои хрусты хозяину идут, а мои — мне, лапочке…
— Ты хотела про ошейник, — напомнил «дикарь».
— Да, ошейник. Он, красавчик, дерьмо из нас давит. В каждом человеке дерьма — полным-полно. Оно на больших глубинах залегает. А ошейник вроде буровой вышки. Тебя помцы спросят, что да как, тут ошейник и начинает гнать-фильтровать. И про маму вспомнишь, как она, пьяная, дитё из бутылочки пивом кормила, для смеху, и про папу, который тебя за ляжки щупал… Тебе-то плевать, а им приятно, помцам. Слушают, слюни пускают. Хрусты башляют — без счета. Потеха!
— А им это зачем?
— Не знаю, — равнодушно отмахнулась Никки. — Если б я у всех спрашивала, на кой они меня не углом, а конвертом ставят… Жила я с одним трубачом, вехденом, он все шутил: «Каждому перцу — свое скерцо!» Ты, главное, упираться не вздумай! С упора ломка — кошмарики! Глюки, крыша дыбом. Увильнуть все равно не сможешь — Жорж говорил, вторичное влияние, тень-брень-хренотень! — зато нахлебаешься… Особенно на арене. Когда нас в одной комнате собирают — резонанс. Хлещет без продыху. Ну и пусть хлещет. Расслабься и получай удовольствие. Нам-то что, нам дерьмеца не жалко…
«Сволочи! — сдавленным, изменившимся голосом произнес издалека Гишер. — Кишки наружу… Ах, сволочи!.. скоты…»
И замолчал.
Бармен принес омлет, гренки и простоквашу. Но Лючано на еду смотреть не мог. Тошнило. Иди пойми, из-за ошейника, или из-за услышанного. С трудом он сделал глоток простокваши. Как ни странно, пошло хорошо. Спустя миг он накинулся на омлет, словно заново родился, причем смертельно голодный.
— Оно после арены бывает, — ухмыльнулась Никки, жестом заказывая второй шприц с банкой. — Кажется, крошку проглотишь — и стошнит. А начнешь мотать, не остановишься. Я, чтоб брюхо не наедать, питьем обхожусь. Стану толстой, мужа не найду. Хотя, с домиком на Куэдзако да счетом в банке…
— Погоди! — говорить с набитым ртом получалось не очень. — А «овощи»? Они-то с какой радости друг дружку мутузят? Тоже ошейник?
— Ну ты и примитив! — изумилась Никки. — Каннибал! Про закон сохранения энергии слышал? С дерьмом та же история. Ему ж куда-то хлестать надо, если помцев рядом нету? Вот нам и налаживают пси-отвод через «овощей». Мы их кормим, контакт устанавливаем. А потом, на арене, значит, сливаем… Спроси у Жоржика, он разъяснит: как. Он слов умных много знает. Разрушенная психика, и все такое…
«У кого? — буркнул Гишер. — У кого психика разрушена? У „овощей“? У помцев? У тебя, дружок?»
— «Овощи» тупые, дерьма налижутся, захмелеют — и давай драться! А помцам счастье: еще одно развлечение. На дармовщинку — психам жалованье платить не надо. Накормят, подлечат, и на том спасибо.
— А если он погибнет?
— «Овощ»? Ну и пусть. Сварится, кто по нему заплачет?
— Дрянь ты, — крикнул Лючано, чувствуя, что бесится, и недоумевая: ошейник виноват, или он сам дошел до ручки. — Дрянь!
— Дрянь, — легко согласилась Николетта Швармс. — Не спорю. Дрянь и есть. А ты, хороший мой? Ты — кто?
И, выждав паузу, улыбнулась легкой, детской улыбкой:
— Пей свою простоквашу, чистюля…
V
Погода удалась — лучше некуда.
Легкие приметы осени, топчущейся на пороге, лишь добавляли шарма. Светло-желтые пятна в листве, багряные плети винограда, чьи грозди — плотные, иссиня-черные, с глянцем на бочках — напоминали одну крупную, в пупырышках, ягоду ежевики. Мелкий дождик прекратился, едва начавшись. Казалось, дома сейчас начнут встряхиваться по-собачьи, разбрасывая веера брызг.
Перед виллой, где обосновалась Юлия, Лючано остановили.
— Вам депеша! — запыхавшись, крикнул мальчишка-курьер. — С Сеченя!
— С Сеченя? — недоумевая, спросил Тарталья. — От графа Мальцова?
Мальчишка моргнул и вдруг расплылся в широченной ухмылке. Складывалось впечатление, что он минутой раньше назвал пароль — и получил убедительный отзыв.
— Ага! От Мальцова! Он взаправду граф?
— Граф. Его сиятельство. Ну, давай депешу!
— Не-а, не дам. У меня идентификатора нету. А каждому на слово верить — проторгуешься, — курьер, несмотря на юный возраст, оказался человеком практичным. — Она на почте, 6-е отделение. Вот извещение, — он сунул Лючано мятый корешок, исписанный по-террафимски: значки и загогулинки, похожие на птичьи следы. — Велено сказать, чтобы вы сами получили. Тут рядом! Пошли, я провожу…
Мальчишка поминутно озирался, шмыгая носом. Его нервозность раздражала. Хотелось отвесить торопыге подзатыльник. Вдвойне нервировало то, что снова не удавалось понять, откуда растут корни раздражения: из реальных причин — или благодаря влиянию проклятого «ошейника».
— Ну, чего вы стоите? Пошли! Депеша же!
Татуировка начала дико свербеть. Зуд проник в поры, быстро растекаясь по телу. Голова закружилась, стало легко-легко, словно гравитацию отменили приказом по Галактике. Перед глазами вспыхнул и рассыпался звездный фейерверк.
— Вы чего? Эй, вы чего?!
«Ничего, — хотел ответить Лючано. — Сейчас пойдем».
Но не успел.
Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(пять-шесть лет тому назад)
Шарль Касхоун, историк, автор «Принципов свободы», утверждал, что Первую Куклу изобрела Первая Девочка, реализуя материнский инстинкт. Таким образом кукла стала прообразом человека, а ее взаимоотношения с девочкой — прообразом творчества в целом, и театрального искусства в частности.
Современник Касхоуна, искусствовед Ингре Тинжан выдвинул альтернативную гипотезу. По Тинжану, кукла есть результат желания Первого Верующего создать образ Первобожества — образ подвижный и доступный, позволяющий, так сказать, обеим сторонам «дергать за ниточки».
Сторонники каждой из версий по сей день ведут яростные споры.
А девочки играют в куклы.
И фанатики воздвигают идолов.
— Движение на трассах в районе Хвостовой Трещотки будет восстановлено в полном объеме в течение ближайших суток. Для зачистки района направлен патрульный крейсер класса «Ведьмак» с рейдером поддержки. Администрация космопорта приносит извинения…
Дождавшись, пока чмокнет дезинфицирующая мембрана, профессор Штильнер взял с ленты транспортера саквояж и картонку со шляпой. Шляпу он купил по дороге, во время пересадки на дикой, варварской Кемчуге, и теперь недоумевал: зачем?
Шляп он не носил.
В целом рейс получился ужасным. С первой минуты полета разыгралась мигрень. Болеутолители, рекомендованные корабельным диагностером, помогали, как мертвому — припарки. От лекарств, а главное, от каленых гвоздей, по шляпку вбитых в темя, Штильнер впал в депрессию: хотелось стать жертвой террористического акта. Кормили на лайнере сносно, но злоупотребляли специями. К рыбе отказались подать лимон. Дама из соседней каюты, женщина выдающаяся во всех отношениях, очень хотела замуж. В четвертый раз по законам Мондонги; в шестнадцатый — по законам Сивана.
Объектом своих матримониальных притязаний она выбрала сами понимаете кого, усугубляя депрессию профессора и вынуждая к затворничеству.
К счастью, дама сошла на Магхе, оставив Штильнеру письмо.
Письмо он утилизировал, не читая.
Две пересадки лишь усилили отвратительное настроение. На Хиззаце всех пассажиров, ожидающих старта, бесплатно увеселяли в честь рождения правнучки у местного верфевладельца Берсаля. Шесть часов песен, танцев, комических скетчей, галлюциногенных взаимо-губок, выпивки на дармовщину и прочего насилия над свободной личностью — это, знаете ли, слишком. А на Кемчуге, где профессор и обзавелся дурацкой шляпой, он стал свидетелем драки между горцами-аборигенами, охранниками тамошней тюрьмы, и троицей охотников с Честера.
Горцам не повезло: охотники оказались модификантами, людьми строгих нравов, со втяжными когтями и гормональными ускорителями реакций. В результате конфликт быстро исчерпал себя. Костюм пришлось отдать в химчистку: невольного очевидца с ног до головы забрызгало кровью.
— Пассажиров, отбывающих рейсом 97/31 Китта — Хордад — Шравана отправлением в 11:36 по местному времени, просим пройти на посадку к 69-му выходу терминала «Лямбда». Повторяю…
Вздохнув, профессор двинулся в сектор досмотра. Запах бетеля пропитал космопорт насквозь, преследуя Штильнера по пятам. Рослый таможенник долго изучал его паспорт. Черное лицо офицера лоснилось, вызывая неприятные ассоциации.
— Сечень? Это в Архиерее?
— Бета Архиерея.
— Цель поездки?
— Частная.
Вокруг саквояжа, игнорируя картонку со шляпой, накручивала кольца полицейская мамба. Таможеннику не нравился профессор, а мамбе не нравился профессорский багаж. Змея шипела и нервно трепетала жалом.
— Откройте, будьте любезны. Что это?
— Варенье. Из малины.
— Варенье?
— Да. Берут, знаете ли, малину, варят с сахаром…
— Продукты питания, не прошедшие утвержденного цикла обработки, к ввозу на Китту запрещены.
— Это не продукт питания, — профессор озверел. Мигрень, ужасный рейс, скверное расположение духа, а также придирки таможенника толкали к безумствам. — Это медикаментозное средство. От подагры и приступов эпилепсии. Также, молодой человек, это предмет культа. Ни один сеченец не покинет планеты без банки малинового варенья. Если угодно, запросите энциклопедический справочник Гратовского — раздел «Обычаи и верования»…
— Хорошо, баас Штильнер. Вот ваш паспорт. Добро пожаловать на Китту.
Мамба, разочаровавшись, вернулась на поясной крюк офицера.
Покинув космопорт, Штильнер взял на стоянке извозчика-пигмея. Подвижный, как если бы целиком состоял из пружинок, извозчик не стал ломить цену — за доставку к отелю «Макумба» (7-я кольцевая, Синий крааль) он запросил всего полсотни экю. Тем не менее, профессор собрался было торговаться, бросил взгляд на кишку квазиживого подъемника, которая гадко пульсировала, ощутил тошноту и согласился.
Солнце над Киттой старалось вовсю. Ослепительно-голубой свет Альфы Паука вызывал резь в глазах. Купив у пигмея, человека, безусловно, предприимчивого, темные очки за двадцатку («Настоящий „Сейба“, бвана! Г’Ханга лицензией не торгует!..»), Штильнер сел подальше от края аэромоба. Мигрень шла на убыль. Головную боль сменила подавленность. Казалось, в небе над космобестиологом, в курортном, умопомрачительном, излечивающем все болезни небе Китты распласталась тень соглядатая-невидимки.
И соглядатай испытывал жесточайшее чувство déjà-vu.
Желая отрешиться от глупых мыслей, Штильнер вспомнил свой опыт общения с «человечком» графа Мальцова. Загадочная личность, представившись как Филер, частный детектив категорически отказывался от личных встреч, а на связь никогда не выходил без «уродца» — исказителя внешности. В итоге профессор не знал ни его лица, ни телосложения, ни настоящего имени. Впрочем, Филеру доверял граф. Этой рекомендации хватало с лихвой.
Его сиятельство также оплачивал услуги Филера.
Узнав от детектива, что Эмилия — дочь банкира Шармаля, профессор впал в ступор. Эми, честная и целеустремленная Эми, коллега и возлюбленная — наследница денежного мешка размером с красный гигант! Одна из самых завидных невест в Галактике… Будь гематрийка жива, он бы устроил ей сцену — не зная, за что. Но сейчас любые сцены потеряли смысл.
— Дети? — спросил Штильнер. — Они у деда?
— Да, — ответил детектив.
— Я смогу увидеться с ними?
— Вряд ли.
— Тогда мне необходимо встретиться с мар Шармалем.
— Вы хотите, чтобы я организовал вам встречу с Лукой Шармалем?
— Хочу.
— Личную встречу? С глазу на глаз?
В гнусавом, измененном голосе Филера пробилась нотка искреннего изумления.
— Да. Чего бы это ни стоило.
— О стоимости мероприятия я буду говорить с Аркадием Викторовичем. Остальное — попробую. Хорошо бы найти подходящие рычаги давления… Господи, о чем я! Рычаг давления на Шармалей! Это безумие…
— Скажите банкиру: «У любого ребенка есть отец».
— И все?