«Какую девочку? – подумал Тим. – Что такое? Чего он ко мне пристал? Как врежу сейчас, на молекулы распадется…»
– Вот подвешу я на тебя парочку дебилов, – мечтательно пыхтел оператор, – и ты ей сначала жопу порвешь, а потом сиськи отрежешь. А может, и до нее самой докопаемся. Будет она у нас говно жрать. Только представь! Хочешь, я тебе покажу сейчас, как это у нее получится? Щас посмотрим кино. Как она говно жрет, Оленька твоя ненаглядная…
Он еще что-то нес, какую-то несусветную чушь о странных бессмысленных вещах, но Тим не слушал. Он кое-что вспомнил. «Оленька… Ольга. Я знаю это имя. Да, знаю! Так ведь это же…»
Светлые волосы, зеленые глаза, прекрасное лицо, сильная и стройная фигура. «Я люблю тебя, Тим». Тим словно очнулся. «Минуточку, а кто такой я? Надо же, ведь я – это я! И это внизу в конвульсиях бьется – тоже я! Черт возьми, он же меня порвет на запчасти, этот гад! А что он про Ольку там бормотал?!»
– Ну, видишь?! – кричал оператор скорчившемуся на кровати полутрупу. – Нравится, сука?!
Тим внимательно «обнюхал» смертоносный луч и прикинул, как умнее к нему пристроиться. Вроде бы так. «Ну, Тимуля, если что, не поминай лихом. Не исключено, что это твой последний миг. Когда тело соскочит с этой синей иглы, оно может просто не выдержать. И сознание твое распадется вместе с его смертью. Забавно».
Тим рассмеялся. Ничего особенно трагичного он на самом деле не чувствовал. Он просто говорил себе какие-то очень правильные, по ситуации положенные слова. А вообще-то суть дела заключалась в том, что оператор зарвался. И пора было его наказать. «Не нужно было тебе, дурак, Ольгу трогать. Улетел бы я к едрене матери, остался бы бесплотным духом… Тело мое молодое симпатичное в психушку сдали бы. И порядок. А так может получиться, что память о любимой меня убьет.
Но что я без этой женщины и памяти о ней? Просто Тим Костенко, парень с красивыми глазами и стальным сердцем. Который никого не любит и даже не хочет любить. Нет, Тим, все правильно. Будем отдавать долги. Ох, не надо было этому гаду Ольку трогать».
Тим перенастроился и с хлюпаньем вобрал в себя весь энергетический мусор, до которого мог дотянуться. Отовсюду в дом-электромагнит летели шарики, бублики, груши, молнии, какой-то неопределенной формы студень… «Ну-с, мы готовы? Как тебя зовут, Черт? Александр Михайлович? Ну что, Сан Михалыч, готов ты своего оператора от пола отскребать? Тряпочкой в ведерочко?»
– У-у! – визжал оператор. – Вот так мы ее! Во как она у нас!
– Вызываю оператора, – сказал Тим казенным голосом.
– А?.. – опешил тот.
– Бэ. Мужик, ты помнишь, я тебе сказал, что ты мертвец?
– Ты кто?! – заорал оператор обалдело. – Ты кто?!
– Не дергайся. – Тим протянул бесконечно длинную руку и нащупал где-то в пространстве мелкую, трясущуюся от страха душонку оператора. – Ого! И у тебя есть черная метка! Ты тоже чей-то раб!
– Пусти… – прохрипел оператор. – Пусти, больно…
– Заткнись и слушай. Ты что, не понял, кто я? Ты же меня только что, как это у вас называется… локализовал, да. Я Тим Костенко. Твой объект.
– Ох… – только и сумел произнести оператор.
– Я мог бы сейчас с тобой сделать то, что ты делал со мной, – сказал Тим. – Но я иначе воспитан. Поэтому – смотри – я тебя отпускаю.
Оператор встрепенулся, и Тим почувствовал, что тот еще надеется перехватить контроль. Надеется, только не может. «Так, а теперь он пытается оторваться от своего терминала. Тоже не может. Прилип, бедненький. Крепко я его взял за яйца».
– Осознал?! – задал Тим вопрос, с которым в сто пятнадцатом артполку «дедушки» частенько обращались к молодым бойцам.
– Пусти! Пусти, сука!!! Пусти, пидерас!!! А-а-а!!! Помогите-е!!!
– Да я тебя вообще не трогаю, – сказал Тим почти ласково. – Просто ты умираешь.
Оператор бешено рвал с контактов руки. Хвати ему смелости, он бы их зубами отгрыз, лишь бы убежать. Он настолько одурел, что не понимал – не в руках дело.
– Ладно, мне надоело, – вздохнул Тим. – Ты извини, что я повторюсь… Ну, короче, прощай, мужик. Ты труп.
Он отключил внеречевую связь, мысленно перекрестился и с размаху влепил в синий луч всю свою злобу, подлость, бесстыдство, верность, нежность, любовь, честь и совесть. Все, что мог.
И наваждение прошло.
По законам физики, это должно было произойти мгновенно, но сознание Тима услужливо расщепило процесс на фазы. Сначала выключился электромагнит. Потом синий луч распался на великое множество шариков. Потом шарики слились в некую веретенообразную форму. Несколько мгновений она висела на месте, хищно поводя носом. «Принюхалась» и с пушечной скоростью рванула с места. И исчезла в северо-западном направлении.
Тим облегченно вздохнул, и тут на него со всех сторон навалился вселенский, космический холод. Несуществующий желудок подкатил к горлу, как при прыжке с большой высоты. Тим хотел закричать, но не смог. Он падал. Туда, в себя, к себе.
Глухо ухнуло пространство, и Тим сорвался вниз. Ба-бах!!! Это он врезался в свое многострадальное тело. Размазался в лепешку.
И отключился.
И не увидел, как где-то далеко, на другом конце Москвы, розовой дымящейся лужей стекает на пол оператор.
***
Тим очнулся, потому что нечем стало дышать. Чья-то мокрая вонючая рука залезла ему в глотку и перекрыла кислород. Тим начал плеваться и обнаружил, что стоит на четвереньках, глаза его широко раскрыты, за окном тьма-тьмущая, а в комнате совершенно нестерпимая вонь.
Несколько секунд он как-то держался на трясущихся конечностях, а потом закрыл глаза и упал обратно, прямо во рвоту, мочу и дерьмо. И снова забылся, но на этот раз уже сном.
Проснулся он днем и некоторое время лежал, зажмурившись и вспоминая события минувшей ночи. Совершенно реальные во всей своей невообразимости. «Все-таки я не умер. Это здорово. Но я так ни черта и не понял. Это плохо. Зато теперь я знаю, кто я такой и с чем меня едят. Это пока не знаю, как оценить».
Потом он рискнул открыть глаза. «Ого! Интересно, у меня все на месте? Кажется, все. Руки, ноги, голова, и даже прибор шевелится, поздравляя с добрым утром. И вообще, неприлично сильный я. После всего пережитого надо лежать трупом, а я ничего, шевелюсь. А «щелкнуть»? Пожалуйста, могу и «щелкнуть». Нормально. Вот только обстановочку попортил. Белье постельное накрылось – хрен с ним, белья завались, а вот матрас, подушки, да и сама кровать… – Тут Тим вспомнил про фольгу под матрасом и хихикнул. – Фольга лежит плотно, в несколько слоев, должна была выдержать. Ладно, матрас достанем, подушки купим, комнату вымоем и проветрим. Х…ня война, главное – маневры! Тим, хороший мой, кажется, ты прорвался».
Он осторожно выполз из кучи нечистот, оторвал от пододеяльника более или менее чистый угол, слегка обтерся и потопал в ванную.
Через несколько часов спальня блестела, как новая, в раскрытое настежь окно хлестал морозный ветер, а Тим, бодрый и слегка пьяный, сидел на кухне и увлеченно поедал макароны с тушенкой прямо из кастрюли. Эту пищу богов он запивал пивом, и было ему хорошо. Ползая с тряпкой по полу, он успел оценить ситуацию и принять решение.
В том, что выжил он чудом, Тим отдавал себе полный отчет. «Да, я навернул-таки оператора, но их в Проекте достаточно. И если они насядут на меня все скопом, то как я ни блокируйся, а работы мне не будет, секса тоже не будет, денег не будет, попросту говоря, не будет жизни. Так что остается мне поднять лапки кверху. Используя их же знаковую систему. Заявить прилюдно, что в журналистском расследовании я больше не участвую. По телефону сообщить Рябцеву, что он шизофреник и я ему больше не друг.
Отстанут? Ненадолго точно отстанут. А я за это время силенок подкоплю, верну себе прежнюю клиентуру, денежку заработаю. Интимную жизнь попробую восстановить в прежнем блеске. А там поглядим, что будет. Мне нужно просто отдышаться. Для начала».
Тим поставил кастрюлю на стол, удовлетворенно рыгнул и закурил. Принять решение оказалось удивительно легко. Для этого нужно было всего-навсего включить радио.
И обнаружить, что сегодня не двадцать пятое января, а двадцать шестое. С ужасом осознать, что провалялся в энергетической коме больше суток. Испугаться. Включить телефон. Позвонить любимой. И, услышав ее голос, почувствовать, что дороже нет никого на свете. А значит – сердце не стальное. Поскольку и голова тоже не деревянная, вывод напросился сам. Если не выйти из игры, то хотя бы взять тайм-аут.
«Потому что, если я буду рыпаться дальше, они могут взяться за Ольгу. Родителей не тронут, они в курсе, что я на маму с папой плевал. Они, сволочи, на Ольку насядут. И тут мне точно каюк. А родители… Эх, мама с папой, будьте вы прокляты…»
Тим встал, прошел в кабинет, сел за стол и положил руки на клавиши пишущей машинки. «Вставить бы сейчас лист и записать все, что узнал, да ведь для этого, наверное, ни бумаги не хватит в мире, ни слов у меня. Такое не опишешь. Такое можно только пережить». Тим закрыл глаза и вспомнил.
«…Скорее всего со мной это случилось в тринадцать лет. В больнице, куда я попал из-за внезапно открывшейся аллергии на пенициллин. Попал без сознания, под ревматической атакой. Совершенно не помню, что они со мной там делали. Но возможно, что кто-то из врачей работал на Проект, и помимо ревматической отхватил я еще атаку и психотронную. Я был как овощ, в буквальном смысле рожа кирпичом, и ничего не стоило на час-другой прицепить ко мне маячок. А с ближайшей подстанции на мой пеленг бросили сигнальчик… И очухался я уже другим человеком. Как это было с остальными Детьми – не знаю. Я понял только, что всех их обрабатывали в переходном возрасте, когда организм наиболее чуток к микроволновым воздействиям извне.
Я попал под выбраковку. Но я мутировал и поэтому выжил. Я уже тогда был сенсом – особый случай, необычная энергетика. Наверное, на меня успела стукнуть эта чертова психиатриня. Прежде чем сдохла.
Ну, туда ей и дорога.
Выборка была довольно узкой. Составили психологический портрет будущего лидера оппозиции. Причем оппозиции сильной, которая либо сметет Коммунистическую партию с лица земли, либо изнутри ее взорвет. То, что из пяти тысяч Детей от силы десяток сможет реализовать этот потенциал, никого, как я понимаю, не смущало. Страна большая, еще нарожают.
Какая, однако, фашистская идея. Прямо не верится. Но я узнал о ней от непосредственного исполнителя – Проекта. Хотя, если задуматься, эти маразматики в ЦК КПСС и окружающее их отребье – разве они были люди? Гипертрофированный комплекс власти. Моральный кодекс, унаследованный от батьки Сталина. Болезни, сильно отдающиеся в голову. Сексуальные расстройства. Глупые и некрасивые жены. Психопаты-дети. Тут есть с чего стать мизантропом. И пройтись от души с бороной по родной стране, чтобы вырвать с корнем подрастающие сорняки.
Они хотели видеть свою власть незыблемой, вечной.
И как раз вовремя подоспела уникальная методика – психотроника. И спросила какая-то сволочь – а вот такую проблемку решить не слабо? А другая сволочь ответила – запросто! Вы нам только обозначьте, какие люди вас интересуют. А мы их даже пальцем не тронем. Вот увидите, они сами станут тихие и послушные.
Главная задача была – снизить определенной группе населения уровень энергетики и поднять уровень внушаемости. Отучить от критического осмысления действительности. Из лидеров сделать овечек, из деятелей – созерцателей, а из аналитиков – тугодумов.
Самое дикое, что под пси-расстрел попало великое множество детей партийных работников, сотрудников КГБ и лояльной к властям интеллигенции. Эти-то детишки были для партии наиболее опасны. В своем роде «пятая колонна». Так что по своим молотили без стеснения.
И должны они были стать милыми, тихими и послушными.
Только вот они взяли и перемерли все.
Ни один не дотянул до восемнадцати.
Конечно, «Программу Детей» прикрыли. Хотя и сочли в целом удачной – ведь задача была в принципе выполнена. Только очень уж грубо. Проект вернулся к основному своему производству – политическому сыску, подавлению диссидентов, разведке и контрразведке. Но Детей просто так в покое не оставили. Шли проверки, фиксировалась смертность, а над некоторыми был установлен даже особый надзор. Главным образом следили за мутантами, теми, кто ничем не болел и вел себя в прежнем, характерном для Детей ключе.
А как мы себя вели, это было видно. Психологический портрет оказался составлен блестяще. И в Дети зачислили лучших. Будущее страны.
Мы все были умные. Не вундеркинды, которых общество отторгает, а именно умные. Не по годам начитанные, да еще и способные анализировать и делать выводы. А еще мы с ранних лет умели манипулировать сознанием окружающих, подчинять себе без давления, вести за собой.
Не знаю, были ли мы красивые ребята, с первого взгляда располагающие к себе. Я догадываюсь только, что у всех нас была мощная, нестандартная энергетика. Это тоже чертовски важно для лидера.
Но по-настоящему сильными оказались лишь пятеро. Выжили. Выросли. Интересно было бы взглянуть на вас, братья и сестры во Проекте. Хотя, может, еще и встретимся. Не исключено, что по разные стороны баррикад.
Потому что Проект нашел, как нас использовать. Он долго следил за нами, оценивая, не проявится ли в нас нечто особое. То, что делает человека для Проекта «персона грата». Способности активного биоэнергетика.
Потому что из нас хотят сделать премьер-операторов.
Мы получим в руки мощнейшие гиперпространственные психотронные пушки. Нашу работу поддержат суперкомпьютеры, по сравнению с которыми бытовые «пи-си» – металлолом. Мы будем держать в руках сердца многих сотен, а то и тысяч операторов нижнего уровня. И однажды мы возьмем под свой контроль весь мир.
Я точно знаю, что Проект замахивается именно на всю планету. Да, пока еще Проект относительно слаб, он реализуется только в крупных городах, и еще несколько маломощных подстанций стоят рядом с «зонами». Там на заключенных ставят эксперименты, обкатывая новые технологии. Но это все ерунда. Финансирование у Проекта достаточное, техника есть. Главная трудность – люди. Без операторов вся техника Проекта – ничто, ноль без палочки. Вот почему они сейчас пускают под нож свой резерв – практикующих биоэнергетиков, экстрасенсов-целителей.
И все это означает, что Проект готовится к масштабной акции. Что им нужно? Подавить массовые волнения на периферии советской империи? Или, наоборот, спровоцировать новые, чтобы взять страну под военный контроль? Не знаю. Страшно даже строить версии. Но думать нужно. Чем больше я думаю о Проекте, тем больше шансов, что я найду лазейку, через которую смогу ускользнуть. Именно ускользнуть. Потому что остановить эту махину вряд ли возможно.
Нынешняя власть доживает последние дни. В состоянии ли она контролировать Проект? Знает ли вообще о его существовании? Не зомбирована ли она вся с ног до головы?
Проект явно живет под эгидой КГБ. Но чего стоит пыточных дел мастер с Лубянки рядом с сумасшедшим ученым? А у хорошего ученого, как правило, крыша немного съезжает. Как раз к моменту, когда ему начинают доверять ответственные посты.
Военные тоже ведут какие-то изыскания. Они могли бы оказаться для Проекта не только конкурирующей, но и сдерживающей силой. Но Проект так продвинулся, что военным его не догнать. И танки против его психотронных пушек – ничто. К тому же Проект всегда нападает первым.
Так кто же в стране может удержать эту проклятую махину?
А может… Я ведь уловил – Проекту нужны позарез ведущие операторы. И интерес Проекта ко мне значительно острее, нежели к остальным четверым выжившим Детям. Очень даже может быть, что Проект уперся в меня, как в стенку.
Ну, помучили меня. Ну, обидели. Ну, чуть не убили. Но задрали мою энергетику на такую безумную высоту, что я сам не знаю, материть мне «хозяев» или в ножки им кланяться. И в принципе я Проекту нужен здоровый и дееспособный.
Так что, если я дам им знать, что беру выходной, они наверняка дадут мне отдышаться. Отпустят, гады, поразмыслить.
Но я-то размышлять не буду. Я совершенно точно знаю, что ни за какие блага не стану оператором.
А значит, рано или поздно мы все равно подеремся».
Тим глухо застонал и врезал кулаком по кожуху машинки. От удара в механизме жалобно тренькнул звонок.
«Неужели это все не сон? – подумал он, внутренне содрогаясь от ужаса. – Навязчивые идеи Эфы, блестяще детализированный бред Лебедева, изощренные формы мании преследования у остальных зомби. Шизофренические экзерсисы Рябцева…» Тим рванул футболку, задирая ее до груди. И уставился на розовые пятнышки вокруг солнечного сплетения. Поджившие следы ожогов синего луча.
– Пометили меня, гады… – пробормотал он. – Все, господа-товарищи, брэйк. Тайм-аут. Отпуск за свой счет. Вот прямо сейчас заявление и напишем…
Он встал и пошел на кухню, к телефону, посылать к японе-матери хорошего дядю Рябцева, лучшего друга всех землян.
Часть III
ЧЕЛОВЕК
25 февраля – 27 апреля 1991 года
– Не хочешь съездить на один интересный семинар? – спросил Зайцев. – Там уфологи будут в основном, но может быть и…
Тим проглотил остатки кофе и слегка поморщился. В пресс-баре этого напитка варили очень много и очень плохо.
– Не-а, – сказал он лениво. – Все равно НЛО не бывает.
Зайцев больно пихнул Тима локтем в бок. Тот слегка отодвинулся.
– Ты очень доверчивый, Олежка, – пробормотал он. – Да, верно. Ты очень доверчивый. Помнишь, кто впервые произнес эту фразу? Примерно так годик назад?
– Возьму-ка я еще кофе, – сказал Зайцев, поднялся и ушел к барной стойке.
Тим закурил и отвернулся. В укромном темном уголке Смолянинов, озираясь, разливал из-под стола по чашечкам коньяк.
Подошел Зайцев, поставил на стол два «двойных» и принялся размешивать сахар, напряженно глядя в чашку.
Тим раздавил в пепельнице окурок и принялся разглядывать свои ногти. Длинные, красивые, отполированные. Никогда раньше ему не удавалось держать руки в таком безупречном порядке. Вечно он ногти грыз. А теперь перестал.
Зайцев смотрел на Тима с насмешливым сожалением. За последний месяц Тим ощутимо прибавил в весе. Сейчас он буквально излучал здоровье и спокойствие. Почти незнакомое лицо – гладкое, ухоженное, без знаменитых костенковских похмельных синяков под глазами. Никакой щетины на подбородке. Тщательно расчесанные волосы уложены в красивую, почти женскую прическу. Сытая барская физиономия. И никаких больше разговоров о зомби. Даже как-то противно. Очень сильно он переменился за считаные недели. Непонятно. И неприятно.
– А все-таки насчет этого семинара, – начал было Зайцев. – Вдруг там…
– Не надо, Олежка. Я уже все сказал по этому поводу. Ни психотроника, ни даже летающие тарелки меня больше не интересуют. Все. Завязал. Навсегда. Журнал «Наука и жизнь» открыл мне глаза. Знать не хочу шарлатана Полынина и вообще всех этих негодяев-лжеученых, которые задурили головы военным и ГБ и украли пятьсот миллионов рублей народных денег.
– И…
– И маньяк Рябцев тоже не интересует.
– Вот это мне приятно слышать.
– Да ну? – криво усмехнулся Тим. – А ведь с Рябцева все и началось, забыл?
– Как он меня задолбал своей японской разведкой! – возвел Зайцев глаза к потолку.
– Это ты и половины не слышал из того, чем он может задолбать.
– А где он сейчас?
– Он что, тебе нужен?..
Зайцев замялся.
– Сука он, Олег, – сказал Тим горько. – Он сунул нас с тобой носом в дерьмо, а сам сбежал. Бороться за светлое будущее человечества. Если бы мы его действительно интересовали, он бы сейчас нам телефоны оборвал. После «Науки и жизни» и член-корреспондента Александрова с его компроматом. А Рябцев взял руки в ноги и удрал. Плюнь ты на него.
Зайцев вздохнул.
– Напрасно ты ушел, – сказал он. – Володька переживает.
– А ты?
Зайцев вздохнул снова.
– Есть один парень с моего курса, хочет копать эту тему. Отдам я ее, наверное. Очень уж все запуталось. Для начала натравлю его на Александрова, а там посмотрим.
– Что за парень? Я его знаю?
– Должен по идее. Витя Ларин. Нет? Ну, Ларин, красавчик такой… На тебя похож. В «МК» печатался. Еще отец у него в «Правде»…
– Понятия не имею. На меня похож? Фу, Олежка, так не бывает.
– Действительно похож…
– Не видел. Что ж, пусть копает дальше. Мне-то что. Все, Олег, я забыл эту тему. Насовсем.
– Врешь ты все, – сказал Зайцев и сделал движение губами, будто собираясь плюнуть.
– Это на ваше усмотрение, – хмыкнул Тим.
– Тьфу! – Зайцев поднялся и, не прощаясь, двинулся к выходу из пресс-бара. Тим снова принялся рассматривать свои ногти. И почувствовал, что краснеет.
За столик к Тиму подсел Смолянинов.
– Не переживай, Тимка, – сказал он участливо. – Все фигня, кроме пчел. Хотя, если задуматься…
Тим посмотрел в угол, откуда пришел Смолянинов. Компания, преимущественно из девушек, бросала на них короткие заинтересованные взгляды.
– Пошли к нам, – предложил Смолянинов.
– Спасибо, но… Мне домой пора.
– Что-то я тебя совсем не узнаю.
– Это точно.
– Не дури. Подумаешь, тема сорвалась. Да их миллион, этих тем, и одна интереснее другой.
Тим вздохнул. Конечно, Смолянинов знает про разгромную статью в январском номере журнала «Наука и жизнь». Все про нее знают. И для большинства она расставила точки над «i». Биоэнергоинформатика – лженаука. Психотронные генераторы – афера. Ворюги, спрятавшиеся под личиной ученых, растаскивают народные деньги. Только зомби этой статье не поверили. Да бедняга Зайцев, который, похоже, окончательно запутался. «А ведь дело совсем не в том, где правда, а где ложь. Даже для Зайцева главный вопрос – его собственные мотивы. Он хочет разобраться в себе, понять, должен ли журналист всегда копать до конца. Должен ли он лезть туда, куда не просят, игнорируя мнение старших, руководствуясь только личным чувством справедливости? Вообще, что должен делать журналист, когда его тычут носом в лужу, как щенка?!»
– Слушай, Кир, вот объясни мне одну вещь…
– Хоть две, – Смолянинов сделал рукой широкий жест и потянулся за сигаретами Тима.
– Вот придет яхта «Соло». Ты на нее сядешь и пойдешь с «Гринписом» к Новой Земле, на ядерный полигон. Ты ведь знаешь точно, что вас пограничники возьмут за задницу и отбуксируют в нейтральные воды. И ничегошеньки вы своей авантюрой не докажете.
Смолянинов пускал колечки дыма и мягко улыбался.
– Мне понятны мотивы «Гринписа», – продолжал Тим. – Они с жиру бесятся. Этих обалдуев нерусских хлебом не корми, только дай покататься на моторках вокруг какого-нибудь авианосца, да чтобы их сверху из водометов поливали. И в ледяной воде побултыхаться тоже весело. Стрелять в тебя никто не рискнет, и даже насморк ты не схватишь, потому что пьяный.
Смолянинов рассмеялся. Видимо, со словом «пьяный» Тим попал в точку.
– И ты заметь, Кир, они ведь никогда не выдвигают разумных, компромиссных требований. Они намеренно говорят о полном запрещении, полном закрытии, полном отказе от всего, что пачкает мир. А значит – никогда им не удастся ничего ни закрыть, ни запретить. Ну ладно, они балуются. А тебе-то что делать на яхте «Соло», серьезному русскому журналисту?
– Единственному русскому журналисту, – добавил Смолянинов.
– В смысле?.. – не понял Тим.
– Яхту выпрут в нейтральные воды, это точно, – объяснил Смолянинов. – А вот меня вряд ли. Я буду на яхте единственный человек с советским паспортом. Серпастым и молоткастым.
– Кир! – позвали из угла. – Где ты там?!
– Сейчас, солнышко! – отмахнулся Смолянинов. – Момент!
– Значит, нарочно в петлю лезешь… – протянул Тим без малейшего выражения.
– Меня вытащат, – сказал Смолянинов уверенно. – Но шуму вокруг полигона будет гораздо больше, чем его смогла бы поднять нерусская яхта с нерусскими же, как ты выразился, обалдуями. А полигон действительно очень грязный. Перманентный Чернобыль, все, кто рядом живет, – больные. Местность отравлена на сотни километров. Гадкое место.
Тим вздохнул и потупился.
– Очень много интересных тем, – повторил Смолянинов.
– Наверное, – пробормотал Тим. – Ладно, спасибо за совет.
– Да не за что, Тим. Заходи в редакцию почаще.
– Постараюсь. До свидания, Кир. И – удачи!
– Хотелось бы, – улыбнулся Смолянинов, протягивая Тиму руку. – Не падайте ухом, поручик Костенко.
– Я младший сержант без классной квалификации. Счастливо, Кир.
– Счастливо. – Смолянинов поднялся и ушел. Тим заглянул в опустевшую чашку кофе, посмотрел на часы и вздохнул. «Пора идти, через два часа у меня клиент. И до чего же мне не хочется с ним работать! Вообще ничего не хочется. Что со мной? Почему на душе так противно?!»
– Я что-то сделал не так, – прошептал Тим. Встал, сунул руки в карманы и, сутулясь, вышел из бара.
***
На доске объявлений висел длинный список остепенившихся негодяев. Некогда эти двоечники и прогульщики вовсю позорили факультет журналистики, а теперь образумились и подали нижайшие прошения о сдаче разницы в экзаменах и восстановлении. Тим рассматривал список с удовольствием. Что за люди! Сливки общества, цвет его курса. Кто-то хочет восстановиться просто по инерции, кого-то родители заставляют, а некоторые, возможно, поступили на работу в хорошие места, где диплом рано или поздно будет нужен, чтобы пробиться в редакторы. «Интересно, а чего хочу я? Наверное, чтобы родители от меня отстали. Потихоньку все досдам, до весенней сессии времени – вагон. Потом на «заочку» переведусь… Ага, уже не переведусь».
Тим хищно прищурился и с шумом вобрал в себя побольше воздуха для матерного вопля. Подумал и выдохнул. Только сжал кулаки.
В списке было человек двадцать отчисленных. Против одних фамилий стояла резолюция «восстановить», против других – «разрешить сдавать разницу». И только про бывшего студента Костенко написали коротко и ясно – «отказ». Липовое ходатайство из рекламного агентства, где работала Ольга, прошло все инстанции нормально. Почему же тогда отказ? Тим круто повернулся на каблуках и рванул на себя дверь учебной части.
– Простите, Тимофей, но я вам ничего определенного сказать не могу, – сообщила инспектор курса. – Учебная часть тут ни при чем, эти вопросы решает деканат. Сходите к замдекана, может быть, она…
К заместителю декана Тим попал быстро, уже через полчаса. Это оказалось несложно – сначала тонизировать замученную менструацией секретаршу, а потом мощным «щелчком» сквозь дверь настроить грозную замдеканшу на миролюбивый лад.
– А понятия не имею, – сказала замдеканша. – Это вы сами, молодой человек, разбирайтесь в учебной части. Сказать по правде, я так думаю, кому-то вы там крупно насолили…
Круг замкнулся. Стоя в коридоре с глупой ухмылкой на губах, Тим привычно шарил по карманам в поисках фляги. «А откуда ей взяться – я же теперь почти не пью». Тим свернул за угол, спустился по широкой мраморной лестнице и вышел на улицу, под мокрый снег. «Похоже, наклевываются серьезные неприятности. Отец меня тупым ножом зарежет. Больше ему ничего не остается. Выгнать меня из дома он не в состоянии, поскольку дома я и так не живу. Наследства лишить тоже не получится – разве ж это наследство? А вот в морду он мне даст. Бедный папа, здорово я его обломаю. Человек без диплома по его понятиям – не человек».
Дома Тим принялся бесцельно шататься по квартире, потом затеял было стирку, но бросил на полпути. Наконец, перелопатив книжный шкаф, раскопал давно спрятанный от себя литр водки и уединился с бутылками на кухне. Прошел уже месяц с тех пор, как Тим побывал бесплотным духом, узнал о Проекте, убил оператора и принял решение поднять лапки кверху. Для начала он разругался с Рябцевым, а на следующий день сказал Гульнову и Зайцеву, что выходит из расследования. Мотив он придумал отменный: «Мне страшно, я боюсь на этом деле сойти с ума. Я устал общаться с зомби, они пугают меня. Про наведенный бред слышали? Вот так-то. Скоро я начну вам рассказывать про японскую разведку, а мне бы этого очень не хотелось».
Ребята посмотрели на него сначала с интересом, потом с жалостью и отвернулись. А Проект – исчез. Пропал, растворился в воздухе, перестал беспокоить. Как будто и не было его. Никаких симптомов. И вот тут Тиму действительно стало нехорошо. Во-первых, он действительно обрубил ниточку, соединявшую его с людьми, которых уважал и которые хорошо к нему относились. Во-вторых, чем больше времени проходило, тем иллюзорнее казались все его былые страхи. Факты, которые раньше выглядели неоспоримыми, расплывались и таяли. Обжигавшие душу эмоции подзабылись. И иногда, вспоминая, Тим ловил себя на том, что действительно подозревает – а не существовал ли Проект исключительно в больном воображении нескольких десятков сумасшедших?
Тем более что, интенсивно «раскручивая» свою энергетику, Тим вполне мог переутомиться. Психика сенса – чересчур навороченная система для того, чтобы быть совершенной. И она запросто могла дать временный сбой. «Но чем же я тогда занимался добрых полгода? С какими ветряными мельницами воевал? И почему тогда, уверенный в том, что меня травят, как лисицу, и жизни моей угрожает опасность, я был так собран, отважен, неутомим… счастлив? И почему теперь мне так тоскливо и одиноко?
Неужели ты был болен, Тим?!»
Ему вдруг стало тяжело дышать. Тим перевернулся на спину и понял, что плачет.
***
– Тимофей, вы не могли бы зайти ко мне на минуточку? – раздалось за спиной.
Тим обернулся. Перед ним, мягко улыбаясь, стоял Гаршин.
– Понимаете, Тимофей, я давно хотел с вами поговорить, но вы теперь так редко бываете в редакции…
Тим, не отвечая, сверлил Гаршина взглядом. «До чего же он мне неприятен! А почему, собственно? Если отбросить некоторые личные претензии, о которых знаем только мы с ним, то почему? Да скользкий он, вот и все. Болезненно костлявый, с острыми маленькими глазками. Взгляд бегает. И весь этот Гаршин какой-то жеваный, помятый… Год назад, когда мы встречались по его личным делам, он просто страшно выглядел, а сейчас, кажется, поздоровел, но ненамного».
– Ну… – начал Тим глубокомысленно.
– Прошу, – Гаршин распахнул дверь кабинета.
Тим помялся, но вошел. При других обстоятельствах он с Гаршиным разговаривать не стал бы. Но теперь, зная, что между Гаршиным и отцом имелся какой-то контакт, решил хотя бы послушать.
В кабинете редактора отдела было непривычно пусто. Прежний редактор, Петя Половец, уволившись, забрал с собой все те маленькие вещицы, которыми обрастают с годами стены каждой редакционной комнаты. Плакаты, вымпелы, флажки какие-то, дружеские послания, макеты удачно сделанных полос. Вроде бы ерунда на булавках и кнопках болтается, а сразу видно, кто в комнате хозяин, что он за человек. Половец был нормальный мужик и не мешал отделу работать. Над расследованием Тима и Зайцева деликатно хихикал, но не более того. Копайте, ребята, а я тут ни при чем.
Гаршин за отдел еще толком и не брался, а напряжение уже создал очень серьезное. Самим фактом своего присутствия. Очень уж у него были характерные замашки человека, делающего карьеру. И при этом – богатое прошлое «аномального» журналиста, еще в застойные годы успешно публиковавшего смелые материалы. Гаршин был свой человек на Байконуре и в Звездном городке, приятель многих космонавтов, автор нескольких книг. И многих статей по паранормальной тематике.
Вроде бы в доску свой. А морда противная. Тим сел, посмотрел на устраивающегося за столом Гаршина и поежился. «Надо бы сейчас «щелкнуть» для большей уверенности, да не успею, он уже рот открыл. Придется в этот рот смотреть».
– Признаюсь, вы очень меня интересуете, – начал Гаршин без обиняков. Тим снисходительно кивнул. «Это ты молодец. Давай продолжай в том же духе».
– Мне удалось разузнать о вас немного, – продолжал Гаршин, – но даже это немногое впечатляет. Вот, давайте вместе посмотрим. Вы не против, Тимофей?
– Ну отчего же. Кстати, я откликаюсь на имя Тим.
– Да? Чудесно. Так вот. Вы интересный молодой человек, Тим. Публикуетесь с пятнадцати лет, причем сразу в солидных изданиях…
– У моих родителей много друзей, – ввернул Тим.
– Это замечательно. В факультетской многотиражке у вас был ряд весьма нестандартных статей…
– До сих пор стыдно.
– Это тоже замечательно. А в нашей газете вы сотрудничаете еще с семнадцати. И делаете очень разноплановые материалы. Одно начало чего стоит – репортаж на первую полосу…
– А тут все пьяные лежали, – честно объяснил Тим. – Некого оказалось послать. Я, правда, тоже был малость того…
– Судя по вашему репортажу, министр образования этого не заметил.
– Вы меня пугаете, Иван Иванович, – пробормотал Тим. Его охватило глухое раздражение. – По-моему, ваша осведомленность выходит за границы приличий. Вы за сколько лет архивы подняли?
– Вы мне интересны, Тимофей, – повторил Гаршин.
– А вы мне уже нет, – отрезал Тим.
– Тимофей, зачем вы грубите?
– У нас вооруженный нейтралитет.
– С какого момента, хотел бы я знать?
– С того самого, Иван Иванович, как я с вами последний раз поработал. Кстати, что ваша язва? – спросил Тим брезгливо.
– Великолепно. Как будто и не было ее никогда.
Тим вздохнул.
– Надо бы проверить. Выглядите вы получше, это правда, но…
– Спасибо, у меня все в порядке, – быстро сказал Гаршин.
Тим встал, сунул руки в карманы и прошелся по кабинету. Остановился перед столом и, покачиваясь с носков на пятки, навис над Гаршиным, который весь съежился и затих.
– Год назад вы совершили очень большую ошибку, господин Гершович, – тоном прокурора сообщил Тим. – Вы не пришли ко мне на два последних сеанса. А эти сеансы были очень важные, может быть, даже решающие. Я вам это говорил. Тем не менее вы не пришли. Догадываетесь, какие выводы сделал я?
Гаршин-Гершович потупился.
– Я понял, что вы только делали вид, будто верите мне, – обвинил Тим. – Вас рекомендовали надежные люди, у меня не было оснований отказать им, я с вами интенсивно работал, тратил на вас свое здоровье. А вы удрали без объяснения причин. Мне на деньги наплевать, у меня их завались. Но я понять не могу, отчего мой клиент растворяется в воздухе. Объяснение только одно – он не верит, что я его вылечу.
Гаршин отвернулся к окну, сложив руки на груди.
– А вы ведь неплохо писали об экстрасенсах, господин Гершович. Объективно, честно. Почему вы попросились именно ко мне со своей язвой? А? Я ведь не знал, что в частной жизни вы язвенник Гершович, а на работе – журналист Гаршин.
– Тимофей, я тоже не знал, что ваша фамилия Костенко, – сквозь зубы процедил Гаршин, поворачиваясь к Тиму лицом. – Я бы обязательно вас спросил, не тот ли вы Тим Костенко, который работает здесь у Малининой. Я же хорошо знаю ваши обзоры писем, я их все читал…
Тим ссутулился и отвел глаза.
– Так что ж вы меня сразу не признали, увидев в редакции? – спросил он устало, опускаясь в кресло. – Совесть заела?
– Допустим, – ответил Гаршин, слегка расслабляясь. – Допустим, мне действительно было стыдно. Я совершенно не знал, что сказать вам. И признай я вас, ребята начали бы задавать ненужные вопросы… Поймите, Тимофей, я не афиширую то, что я болен. Некоторые свои болячки выставляют напоказ, а я вот не могу, не хочу…
Тим внимательно посмотрел на Гаршина. «Врет, не врет? Сейчас «щелкну», проверю. Нет, чуть погодя. Отвык я за последнее время от двойного восприятия. Могу случайно измениться в лице, он увидит, что я его «нюхаю», обидится еще. И так уж я достаточно ему нахамил».
– Это надо так понимать, что язва все-таки беспокоит? – спросил Тим.
– Слегка…
– Тьфу, блин! Почему вы не пришли тогда?
– Так вышло, Тимофей…
– Знаете, Иван Иванович, я гораздо моложе вас, но меня это не смущает. Сейчас я вам скажу, кто вы. Вы кретин!
– Тимофей, перестаньте! – рявкнул Гаршин, ударяя кулаком по столу.
– А что вы мне рот затыкаете?! Из-за вашего упрямства я допустил брак в работе! И вдобавок вы уволокли с собой мой информационный фантом, который до сих пор от меня подпитывается! Поэтому и язва вас беспокоит всего лишь слегка! Вы пришли ко мне в таком состоянии, что сейчас бы уже лежали в гробу, если бы я не вмешался!.. – Тут Тим осекся.
– Действительно, хватит, Тимофей, – сказал Гаршин сухо.
– У-у-у… – простонал Тим. До него окончательно дошло, что Гаршин не верит в экстрасенсов. Как минимум сенс Тим Костенко не произвел на Гаршина должного впечатления. Те самые два сеанса, которые Гаршин не «добрал», действительно были очень важны. А у Гаршина сложилось впечатление, что с ним просто ничего не сделали. То, что ему действительно полегчало, он объяснил какими-то другими причинами.
Тим закусил губу и нахмурился. «Надо бы встать и уйти, хлопнув дверью. Но я этот спектакль выдержу до конца. Нужно все-таки узнать, чего эта сволочь от меня хотела. И нужно действительно «щелкнуть» и посмотреть, что там у него творится».
– Хорошо, – сказал Тим, доставая сигареты. – Оставим эту тему. Вы хотели со мной говорить – давайте разговаривайте. Если все еще хочется.
Гаршин сунул палец за ворот старомодной водолазки и оттянул его, словно желая продышаться.
– Да, – пробормотал он, – хочется. Я готов этот инцидент считать исчерпанным.
Тим бросил на Гаршина косой взгляд, но ничего не сказал.
– Так вот я что хотел узнать… – Теперь интонации Гаршина были сухими и строгими. – Вы, Тимофей, застолбили отличное место в отделе Малининой. Зачем этот внезапный переход к Гульнову?
– Я напал на «Программу «Зомби».
– Очень странно, Тимофей. Человека, который вывел вас на эту тему, другие сотрудники отдела характеризуют вполне определенно…
– Он просто вывел меня на нее, и все.
– Но и другие субъекты, с которыми вам приходилось встречаться, были, мягко говоря, э-э… – Они не все больны. Далеко не все.
– Но тем не менее это довольно странные личности, не правда ли, Тимофей?
– А вы что, мало работали со странными личностями?
– Я всегда работал со специалистами, Тимофей, – сказал Гаршин наставительно. – Да, в сфере моих интересов лежат и аномальные явления тоже. Но о них я беседовал, как правило, с учеными, которые их исследовали. А странные личности – это не тот контингент, с которым подобает общаться серьезному журналисту. Тем более что наш отдел называется, кажется, отделом науки.
– Вы сейчас говорите как функционер, – заметил Тим.
– А я и есть функционер, – кивнул Гаршин. – Я теперь в какой-то степени номенклатурный работник. И в мои обязанности входит разъяснение подчиненным их обязанностей.
– Постановка задач и определение границ…
– Совершенно верно.
– Когда я служил в сто пятнадцатом артиллерийском полку, – сообщил Тим едко, – у нас в штабе дивизиона висел плакат с таким изречением: «Там, где нет контроля исполнения, исполнительность равна нулю». Давайте ближе к делу, Иван Иванович. Что вы хотите узнать? Что я тоже странный человек? Да, я странный. Но пока еще не больной. В отличие от вас, например.
– Перестаньте, Тимофей. У нас серьезный разговор.
– Фигня! – отрезал Тим. Он почувствовал, что теряет над собой контроль. Его так и распирало желание плюнуть Гаршину-Гершовичу в морду. – У нас намечалась милая беседа, о которой вас просили некие уважаемые вами люди. Только вот они не знали, что мы знакомы. А вы думали, что я стесняюсь того, что я сенс, и сделаю вид, будто тоже ничего не помню. А я не стесняюсь! Я действительно сенс! И я не собираюсь быть паинькой и язык в жопу прятать! Ясно?!
– Выйдите, Тимофей, – попросил его Гаршин ровным голосом. – И больше не приходите. Кстати, кто вам заказывает пропуска в редакцию? Гульнов или Зайцев?
Тим достал из кармана паспорт, вытащил из него временное удостоверение, служившее одновременно пропуском в редакцию, и демонстративно шлепнул его на стол. Удостоверение было отпечатано на фирменном бланке, которых у Тима на квартире валялось штук двадцать, а подпись Гульнова не подделал бы разве что сильно пьяный человек.
– Ах, вот у вас что… – пробормотал Гаршин, разглядывая удостоверение. – Хорошо. Прощайте, Тимофей. Надеюсь, больше мы не увидимся.
– Так о чем же вас просили со мной поговорить? – поинтересовался Тим, не делая ни малейших попыток встать из глубокого кресла.
– Я, кажется, сказал вам выйти, – процедил Гаршин.
– Да ладно, рассказывайте. А то там обидятся, что вы не выполнили их приказ. Кончайте эту самодеятельность, давайте карты на стол.
– Я сейчас позвоню на вахту, и вас выдворят из редакции силой, – предупредил Гаршин.
– Это будет очень живописно, – кивнул Тим.
– Посмотрим. – Гаршин снял трубку внутреннего телефона.
– Положи, – лениво приказал Тим.
– Что? – спросил Гаршин. И застыл с открытым ртом, потому что Тим, «щелкнув», блокировал его двигательные реакции. И тоже приоткрыл рот – от удивления. Потому что над головой Гаршина пульсировала в воздухе черная метка.
Тим вскочил и приблизился к Гаршину вплотную. Он впервые увидел «меченого» так близко. Метка выглядела инородным телом в его ауре, она свободно плавала в ней и при этом была как-то связана с центром контроля, присущим мозгу каждого человека. Тим вгляделся в энергетический рисунок Гаршина.
Механизм взаимодействия метки и центра контроля был очень сложен. Тим сразу понял, что просто взять и оторвать метку от Гаршина, не повредив ему рассудок, не получится. Или попробовать? Тим вбросил в ауру Гаршина мягкое щупальце и попытался зацепить метку. «Нет, не выходит, плотно сидит. Еще кусается, зараза!» Тим пихнул Гаршина от себя, и тот отвалился на спинку стула. «Что же мне с тобой делать, ты, меченый? Допросить я тебя, к сожалению, не смогу. Не умею пока. А интересно было бы… Например, хорошо было бы знать, имел ли ты эту метку год назад? Я тогда был сенс простенький, слабый, вполне мог ее пропустить, эта метка – штука тонкая, сразу не разглядишь».
Тим почесал в затылке. «Что дальше? Устроить тебе возвращение из обморока? Спектакль закатить – ах, Иван Иванович, вам стало плохо… Все равно беседы уже не получится, стукнул я тебя крепко, ты лыка вязать не будешь, когда очнешься. Ну и пошел ты в задницу». Тим взял со стола удостоверение и убрал его обратно в паспорт. Выдернул из гаршинского кулака трубку телефона и положил ее на место. Отошел к двери и «отпустил» свою жертву.
Гаршин подпрыгнул на стуле и, закатив глаза, принялся судорожно засасывать в себя воздух, хрипя и захлебываясь.
Тим вышел и тихонько прикрыл за собой дверь.
***
Медленным скользящим шагом Тим приближался к двери, на ходу доставая ключи. Положил руку на дверь. «Правильно, отец здесь. К телевизору припал. А мама задерживается, у нее там какой-то вернисаж. Обычно они на такие мероприятия ходят вместе, а сегодня отец – уникальный случай – дома. Нервишки сдают? Или учуял, что я приду?»
Тим зацепил своим полем еще пару бубликов. От энергетического пресыщения его слегка пошатывало. «Сейчас мне понадобятся все резервы. Я впервые в жизни попробую нейтрализовать эту аномалию под названием «мой отец». Чтобы разобраться раз и навсегда». Тим «отщелкнул» на половинную мощность, резко вставил ключ в замочную скважину, повернул его и толкнул дверь.
В гостиной раздалось характерное шипение – отрубили видео, но не переключили канал. Так, а вот и телевизор забубнил.
– Порнуху смотрел? – вместо приветствия спросил Тим, входя в комнату.
– Садись, – отец похлопал рукой по дивану. Вид у него был удрученный, но Тим понял – дело не в том, что отцу помешали. Он действительно плохо себя чувствовал. Нервы на пределе.
– Посмотрим? – предложил отец, неприязненно глядя на сына.
– Что-то меня в последнее время порнография не возбуждает, – сказал Тим. – Наверное, я в жизни нашел то, что искал.
– Н-да? – Отец поднял бровь и задал характерный для себя вопрос: – А почему не женишься?
Тим против своей воли захохотал. «Па, ты ведь чуть меня не угробил. По энергетике ты мне достойный соперник. Но до чего же ты примитивное существо!»
– Чего ржешь? – обиделся отец.
– Не знаю, – честно ответил Тим. – Все-таки у нас с тобой совершенно разные представления о жизни.
– Знаю я, какие у тебя представления, – сказал отец. – По-твоему, нормальная жизнь – это никакой ответственности. Лишь бы ничего не делать и ни за что не отвечать. Как бабочка порхать. А по-моему, совсем не так.
– А по-твоему – это делать непонятно что и непонятно за что отвечать, – парировал Тим, закипая. На грани сознания он понимал, что ведет себя неправильно. Сейчас ему следовало бы по-гипнотизерски «подстроиться» к отцу и начать загонять его в транс. Чтобы снизить потери на «пробивание». Но Тим разозлился. Отец был в корне не прав. Ничего не понимая в жизни сына, он читал ему нотации с позиций своего опыта. Опыта, который, на взгляд Тима, был куцым, неглубоким и сплошь отрицательным.
– Вот как? – спросил отец, и Тим увидел, что он тоже разозлился. «Крепко я его задел с этой дурацкой порнографией. Сидел мужик, опыта набирался, фантазировал… Готовился, наверное, к броску на сторону. Детально планировал уход налево во всех подробностях. А тут приперся сын-обалдуй, который, видите ли, все, что надо, в жизни нашел… Дурак ты, па. Тебе бы за меня обрадоваться хоть раз в жизни – я бы тапочки твои языком вылизал. А ты на каждый мой успех реагируешь, как бык на мулету».
– Ладно, – произнес отец, вдруг успокоившись. – Это мы потом обсудим. Ты мне вот что скажи… Ты что делаешь завтра вечером?
Тим насторожился.
– Да вроде ничего…