Взгляд Зенона вновь стал пустым и диким, потом глаза закатились, принц вскрикнул и затих.

— Он жив? — первым очнулся Стефан.

— Если это можно назвать жизнью. Сейчас его можно унести.

— А тот… то… — Король явно не знал, как назвать их незримого врага.

— Он не прорвал мою защиту, но все обернулось хуже некуда. Мы почти ничего не узнали, зато он наверняка понял, что Зенон в наших руках и что в замке объявился кто-то, разбирающийся в магии.

— Это не так уж плохо, пусть знает, что мы во всеоружии. Проклятый, надеюсь, этой ночью больше не случится ничего, тем паче она на исходе. Я приказываю всем отдыхать. — Марко прошел к выходу первым. На оставшихся король не оглядывался.

— Он прав. — Рене положил руку на плечо племянника: — Доброй ночи, Стефко, мы придем завтра. Пошли, Роман, я уже ничего не соображаю.

Бард, едва державшийся на ногах, с благодарностью оперся на плечо адмирала, который почти на руках поволок эльфа из комнаты. Последнее, что заметил Роман в покоях принца, — искаженное ужасом лицо наследницы Тарски. Захваченный астральным поединком, бард даже не заметил, откуда и как она появилась… Задержался и Лукиан. Капитан «Золотых» был изрядно встревожен:

— Мой принц, я настаиваю на том, чтобы удвоить охрану!

— Зачем? Стражи Романа стоят целого отряда, к тому же отец прав, второй раз в одну ночь он не посмеет. Хотя знаете что? Прошу вас подождать в прихожей. Мне нужно поговорить с Герикой.

Глава 8

2228 год от В. И. 17-й день месяца Медведя

Таяна. Высокий Замок

Роггский тракт

1

Солнце вовсю светило в узкие окна с причудливыми витражами, по наборному паркету плясали радужные пятна. Роман с наслаждением потянулся и привстал на локте. Все было спокойно. Герцог еще спал, и, судя по ровному, глубокому дыханию, спал глубоко. Бард соскочил со своего ложа и, стараясь не шуметь, принялся собираться.

— Не волнуйся, он не проснется еще около четырех часов.

— Проклятый меня возьми, это ты?!

— Разумеется, я. — Жан-Флорентин был очень доволен собой. — Я уже перешел с адмиралом на «ты» и готов перейти на «ты» с тобой, а Рене должен отдохнуть. Люди, знаешь ли, очень хрупкие существа, даже лучшие из них. Им столько нужно, чтобы чувствовать себя хорошо… Вы, эльфы, сделаны намного рациональнее, при необходимости можете не спать, не умираете без веских на то причин, видите в темноте… Вчера ты истратил столько сил, что, будь ты человеком, два дня провел бы в постели, а ты уже на ногах. Нет, порода — это порода!

— Ты нам льстишь. — Роман вытащил костяной гребешок и занялся своей шевелюрой. — Жан-Флорентин, а откуда ты знаешь, сколько Рене еще проспит?

— Если вчера я убрал из вина яд, то утром, когда вы вернулись, я счел, что снотворное будет очень полезным. По крайней мере для человеческого организма…

— Ну и хитрец!

— Я не хитрец, просто я в ответе за здоровье моего друга. Если о нем не позабочусь я, этого не сделает никто.

— Ты великолепно с этим справляешься. Судя по всему, мне тут нечего делать. Я с твоего позволения умоюсь, а потом попробую поговорить с Шандером Гардани о Зеноне.

— Вполне разумно, — милостиво одобрил философский жаб. — Хотя расследование лучше проводить по горячим следам.

Роман возвел очи горе и, усмехаясь, вышел из спальни.

2

Капитана «Серебряных» эльф без труда разыскал у Арсенальной башни. Шандер тепло поздоровался с гостем и предложил осмотреть крепость. Они медленно пошли по стене: Гардани предпочитал разговаривать на продуваемых всеми ветрами стенах, бард нашел эту предосторожность весьма разумной, и собеседники неторопливо побрели к Монетной башне, поглядывая на едва различимую под горой Гелань. Небо над замком было ясным, но внизу еще держался ночной туман. Белесая мгла потихоньку таяла, распадалась на клочья, отползая совсем уж в укромные уголки. Из редеющего марева проступали черепичные крыши и увитые диким виноградом и плющом стены; нестерпимым блеском заиграла вздувшаяся от прошедших в горах дождей Рысьва, даже серые камни цитадели в весенних лучах начинали светиться серебром.

День обещал быть жарким, но утренняя свежесть делала пребывание на стенах весьма приятным и объяснимым. Роман вгляделся в умное и встревоженное лицо спутника и заявил без обиняков:

— Вчера по просьбе герцога Рене и с согласия Стефана я осмотрел принца. То, что я сейчас скажу, знают только Рене и Стефан.

Шандер подался вперед, в темно-карих глазах зажглись острые огоньки:

— Яд? Порча?

— В известном смысле да. — Роман задумался, не представляя, как рассказать воину о вещах, которые он и сам понимал не до конца. К счастью, Шандер двенадцать лет командовал личной гвардией наследника и разбирался в интригах и болезнях лучше, чем могло показаться на первый взгляд.

Капитан догадывался, что принца терзает нечто необъяснимое, от которого не избавишься, пока не найдешь причину. То, что привезенный эландцем (а Рене граф доверял как себе) бард балуется волшебством, начальника «Серебряных» нисколько не пугало. Раз с магами могут совладать только маги, значит, даешь колдуна! От Церкви в этом проку мало — одни разговоры о грехах да чудесах.

То, что исчезновение Зенона и несчастье с принцессами и Гергеем не были случайностями, подозрительная натура Шандера чуяла и раньше, а ночное покушение показало, что либер не новичок в колдовских делах. Поэтому граф с готовностью рассказывал гостю не только то, что знал, но и то, о чем догадывался. Романа интересовал Зенон. Шандер же по просьбе Стефана проследил путь пропавшего отряда от заурядного начала до таинственного конца.

Как выяснилось, жених торопился, с пути не сворачивал, останавливался ровно на столько, сколько требуется, чтобы накормить людей и лошадей. Никаких подозрительных встреч, никаких отлучек. Проезжая городок Гжижец, известный на все Благодатные земли фигурками из цветного стекла, принц задержался, покуда лучший мастер в его присутствии не выдул несколько игрушек с гербами Таяны и Тарски. Мало того, жених Зенон купил у стеклодува его гордость — вделанную в шар из прозрачного хрусталя темно-алую розу с сидящим на ней мотыльком, — очевидно, в Гжижеце Зенон еще не собирался отклоняться от конечной цели. Путешествие и дальше шло без помех.

Последний раз принца видели в гостинице «Полная бочка» на окраине Моктувы, в которой горная дорога из Тарски вливалась в Большой Арцийский тракт. Разумеется, Гардани облазил местечко вдоль и поперек и отыскал множество свидетелей того, что Зенон уехал именно по Тарскийской дороге. Из Моктувы принц послал одного из оруженосцев с запасными лошадьми вперед, предупредить невесту о своем прибытии. Всадник, меняя коней, честно проделал весь путь в четыре дня, прибыл ко двору герцога Годоя, вызвал там переполох и спешную подготовку к приему гостя, который, как известно, не приехал. Вот, собственно, и все.

Роман задумчиво покрутил кольцо с сапфиром:

— Где теперь этот оруженосец?

— В Тарске. Любовь с первого взгляда. Впрочем, он ничего не знает, его расспросили как следует. Ехал быстро, ни с кем не разговаривал. После отъезда гонца Зенон целую ночь и полдня провел в Моктуве.

— Значит, не так он и торопился…

— Зенон никогда не брал на себя труд все продумать как следует. Именно в тот день моктувский магистрат отмечал один из дней святой Циалы и нижайше попросил приехавшего принца принять участие в праздничных церемониях. Собственно, поэтому гонец и понадобился. Зенон при всем своем разгильдяйстве не решился оскорбить подданных и задержался. Больше мне ничего не известно: на каменистой дороге следов не остается.

— Надо, чтоб влюбленный оруженосец вернулся в Таяну. У него остались родичи?

— Отец… Я вполне уверен, что он вот-вот заболеет. Сегодня же отправлю гонца. Проклятый побери! К нам направляется мой кузен. Не советую в присутствии этого индюка говорить о чем-то важном.

— Тогда прощайте, граф. Я наведаюсь к своим лошадям.

Роман уже разобрался с планировкой цитадели и без труда отыскал конюшни, находившиеся в первом Полуденном дворе рядом с Фуражной башней. Сытые и веселые Топаз и Перла приветствовали хозяина нетерпеливым ржаньем. Возле жеребца вертелось несколько конюхов, глазами исстрадавшихся знатоков взиравших на золотистое чудо. Роман спрятал улыбку, представив, как всполошились бы бедняги, узнав истинные способности эльфийских красавцев.

Весело поприветствовав собравшихся и сообщив, что он не мог не проведать своих бесценных, хоть и не сомневался, что к ним отнесутся с должным вниманием, бард легко завоевал расположение собеседников. Можно было спрашивать, а уж это Роман умел. Поговорили о лошадях вообще и о таянских дрыгантах[41] в частности, о дороге, о герцоге Рене, знакомство с которым эльф самовольно продлил с семи дней до шести лет. Песни Романа Ясного в Таяне пели с не меньшим удовольствием, чем в других краях, а близость к обожаемому всеми эландцу, красавцы-кони и простота в обращении превратили барда в желаннейшего из гостей.

Ясновельможный Роман желает посмотреть лошадок? Конечно! Вот на этом, крапчатом, ездил принц Стефан, пока был здоров, а вот эта чалая — принцессы Иланы… Это трехлетка Марко-малого, а вот и толстушка Герики.

Либеру не составило труда перевести разговор с лошадей на всадников. Заговорили о принцессах. Ланке воздавали по заслугам, как хорошей наезднице и ценительнице лошадей, но сетовали, что, войдя в раж, принцесса может сгрубить поводом, заставить коня прыгнуть через опасное препятствие, а то и загнать. Герику любили все, хотя относились к тарскийке с покровительственной жалостью.

Дочь Михая всего пугалась, верхом ездила еле-еле, лошадка у нее была спокойная, но слишком уж раскормленная. Девушка предпочитала кормить кобылу морковкой и яблоками, а не ездить на ней. Но именно Герика спасла Бойца, не вмешайся она, коня ждала бы неминучая смерть, а жаль — жеребец-то хорош. Что на него тогда накатило, никто понять не мог.

— Может, опоили или напугали чем? — предположил Роман.

Нет, ни царапин, ни ожогов не было, поили его с другими скакунами. Конь считался прекрасно выезженным, непугливым, фортелей не выкидывал ни до, ни после. По просьбе Герики Бойца подарили сыну старшего конюха, так тот не нарадуется. Вот судьба-то.

Жаль Гергея Гварского, но, не случись беды, никогда бы шалопут Мишка не получил такого красавца!

— Да что ж там такое сталось? — вопросил Роман, медленно проверяя и так безупречную сбрую. — Не белка ж шишкой запустила!

— Доезжачие рассказывали, вроде что-то светлое мелькнуло в кустах, — наперебой принялись объяснять конюхи. — Боец — на дыбы, шарахнулся, а потом и понес как бешеный…

— Поводья оборвались, хотя были совсем новые…

— От лучшего шорника.

— Сроду со сбруей Косого Яся таких конфузов не случалось.

— В кустах пошарить не догадались?

— Как не догадались, обязательно посмотрели. Не было там ничего.

— Только лошадиные следы, да олень еще, видать, пробегал. Здоровущий.

— Не, Боец не в первый раз на охоте, чтоб от оленей и лосей шарахаться…

Как ни был Роман готов к тому, что он только что услышал, а по спине пробежал неприятный холодок. Что-то белое, мелькнувшее в кустах, взбесившаяся лошадь, оленьи следы… Уж не белым ли был тот олень?

Бард поднял копыто Топазу и принялся осматривать подкову. С чувствами он справился быстро, но разговор продолжить не удалось. Послышались быстрые шаги.

— Вот ты где, а мы тебя всюду ищем. — Белка не сомневалась, что только ее тут и не хватало. Конюхи с улыбкой ретировались, оставив Романа один на один с разгневанной графиней Гардани. — Марита давно проснулась и все время плачет, а ты на лошадей смотришь!

— Дорогая Белинда, я, конечно, поеду к ней, но вряд ли ей кто-то нужен, кроме родных.

— А к ней не надо ехать, Шани и ее, и Мику в замок забрал. И правильно, потому что Марита лучше любой ноблески… Нечего ей там одной сидеть, а дом Тереза постережет. Это которая ее нянька. Родни у Маритки только мы и брат, так отец его сюда тоже взял, но Мика совсем еще глупый. Семи и то нет…

— А вам, сударыня?

— Тринадцать исполнилось в месяце Иноходца, но раз ты меня не успел поздравить, можешь сделать это сейчас.

— Непременно сделаю, только отыщу достойный вас подарок.

— Мне нужен хороший кинжал, такой, как у «Серебряных», но с моими ици… ициниялами! И чтобы были такие камни, чтобы подходили к глазам.

— Значит, кошачий глаз?

— А он какой?

— А вот увидите!

— Ладно, но сейчас иди к Марите, потому что родные и так все тут, а она все равно плачет. Она в тебя с первого взгляда влюбилась, тебе что, непонятно? Когда траур кончится, ты на ней женишься, и все будет в порядке. Ты ведь нобиль, раз у тебя шпага и консигна?

— Да, но…

— Вот и хорошо, значит, она станет ноблеской и сможет жить в замке…

— Белка, оставь дана в покое. Марита опять спит, мы едем по делу, а когда вернемся, жди гостей. — Подошедший Рене откровенно наслаждался явным замешательством Романа. — Кстати, графиня Гардани, вас ждет Стефан. Он говорит, вы обещали перебрать с ним гравюры…

— Бегу! Ясновельможная данна должна держать слово. — Вихрь в зеленом платье устремился к двери.

— Что, Роман, нелегко сдерживать натиск такой свахи?

— Знаешь, я действительно растерялся.

— Я видел. Ты завтракал?

— Да, пока ты спал…

— А пообедаем с Иннокентием. Надо с ним посоветоваться, он многое замечает.

3

Кони бежали легкой рысью по обсаженной тополями дороге. Диман настоял-таки на том, чтобы герцога сопровождал эскорт из дюжины эландцев. К кавалькаде самовольно присоединился и Зенек на Романовой Перле, которая, похоже, воспринимала парня как неизбежное зло. Свита вежливо отставала на полсотни шагов, и Роман с Рене могли говорить не стесняясь. Перебрав по нескольку раз события минувшей ночи и сведения, собранные бардом, пока герцог заботами Жана-Флорентина отсыпался, собеседники пришли к обнадеживающему выводу, что дело плохо.

Гадать, не имея нужных сведений, смысла не имело, и Аррой спросил, как эльф стал либером. Роман принялся рассказывать, мимоходом дивясь собственной откровенности. Примеро бы лопнул от злости, но тайна, тщательно оберегаемая сотни лет, была поведана человеку, которого бард знал восьмой день. Рассказывал Роман с удовольствием: Рене был именно тем слушателем, на которого хочется вывалить опротивевшие секреты. Секретов же у разведчика было немерено.

Судьба Романа, вернее Нэо Рамиэрля, была предрешена, когда у темноволосой и звездноглазой Нанниэли Водяной Лилии родилась столь редкая у эльфов двойня. Девочка и мальчик. Эанке Аутандиэль выдалась в мать, а сын походил на отца, Астена Кленовую Ветвь, младшего брата Местоблюстителя Лебединого престола Эмзара Снежное Крыло.

За несколько лет до рождения Эанке и Рамиэрля Лебеди пустили на свой остров магов-Преступивших. Не все в Убежище были этим довольны, но дом Розы, к которому принадлежал Астен, сумел настоять на своем. Маги прижились. Они были ненавязчивы, честно исполняли свою часть договора и занимались какими-то тайными делами, о которых знал лишь Эмзар.

По ряду причин никто из пришельцев, кроме уже знакомого Рене Уанна, не рисковал покидать Убежище. Отгородившиеся много веков назад от мира непроходимыми топями эльфы также не стремились в большой мир, но Уанн убедил Местоблюстителя и его брата в необходимости следить за жизнью Благодатных земель и даже, если потребуется, влиять на нее. Эльфы вспомнили времена, когда две расы жили бок о бок. Тогда вторые сыновья знатнейших эльфийских семей отдавались на воспитание в дома людских владык, а затем служили посредниками между Светорожденными и смертными.

Мысль была хороша, но в клане Лебедя дети рождались редко, и рисковать единственным чадом ради неясной цели не желал никто, да и люди давно считали эльфов кто еретической выдумкой, кто сказкой. Прерывать добровольное затворничество было опасным, и все же эта мысль нашла своих приверженцев. Самым ярым сторонником единения с Таррой был отец Романа, и именно его жене судьба послала двойню.

У Астена был выбор — отдать сына в чужие руки или признать свою неправоту. Кленовая Ветвь пошел до конца. Деревенская лекарка, собиравшая травы на краю великого болота, нашла «брошенного» младенца и усыновила его. Найденыш рос писаным красавцем, ладил со всякой живностью, а в лекарском деле стал разбираться лучше приемной матери. В пятнадцать лет Роман увязался с сельчанами на ярмарку в ближний городишко и был потрясен песнями старика барда. Певец обратил внимание на золотоволосого паренька, не отходившего от него целый день, и в шутку попросил повторить одну из песен. Роман повторил.

В болотную деревню он больше не вернулся — Сивый Анн взял паренька с собой. Несколько лет они странствовали вместе, потом учитель умер, и ученик остался один. Роман болтался по градам и весям Арции, снискал себе славу непревзойденного певца и забияки, несколько раз собирался жениться, но всякий раз что-то мешало. Когда ему сравнялось сорок, он начал подумывать о том, чтобы прекратить бродяжничать и встретить старость как положено добрым людям. Каждый новый поход бард искренне считал последним, а в каждом городе пытался подыскать себе жену, но почему-то откладывал женитьбу еще на месяц. На год. И снова на год.

В один прекрасный день Роман понял, что старость, которую он собирался встретить во всеоружии, запаздывает. Дело было так — бард забрел в какой-то город на берегу Серого моря, где к нему с дурацкими расспросами о каком-то отце бросился толстый румяный дядька. Сперва Роман ничего не мог понять, потом сообразил, с кем его столкнула капризница-судьба. Лет тридцать назад он знал толстяка, они даже дружили, потом жизнь развела приятелей в разные стороны, и вот теперь постаревший Иак принимает его… за сына тогдашнего Романа.

Бард как-то выкрутился, и приятель давних лет удалился в уверенности, что видит перед собой плод мимолетного увлечения своего взбалмошного дружка. Встреча эта заставила Романа как следует рассмотреть себя в ближайшем зеркале и осознать, что в пятьдесят с небольшим он кажется двадцатипятилетним. Это смахивало на чудо, а чудеса в Арции не жаловали. У барда было два выхода — странствовать по белу свету, время от времени меняя имя, или же вернуться на родину и попытаться разобраться, что же он на самом деле такое. Роман выбрал второй путь, но загадка разрешилась куда быстрее, чем он добрался до болотного края. На дороге в Фей-Вэйю его остановил один человек…

Досказать свою историю эльф не успел. Из-за тополей выскочил всадник в темно-зеленой одежде монашествующего клирика. Святой отец нещадно гнал рыжую лошадку, хотя бедняжка была вся в мыле. Поравнявшись с Арроем, монах остановил несчастное животное и уставился на герцога. Выражение отчаяния на его лице сменилось облегчением. Аррой дал бедняге отдышаться и мягко, но требовательно спросил:

— Святой отец, вам, я вижу, нужна помощь? Что-то случилось?

— У… умирает!

— Кто?

— Его высокопреосвященство!

Рене резко выслал своего цевца. Вороной, сделав огромный скачок вперед, пошел галопом. Роман пустил Топаза следом, следя, чтобы кони шли ноздря в ноздрю.

Глава 9

2228 год от В. И. 17-й день месяца Медведя

Таяна. Высокий Замок

Таяна. Монастырь Триединого

1

Стефан медленно прошелся по комнате. Ноги казались ватными, в голове звенело, но какое это имело значение? Он сумел встать без посторонней помощи! Доковыляв до стола, принц с наслаждением выпил горький напиток, приготовленный вчера Романом и дотошно проверенный Жаном-Флорентином перед самым отъездом герцога. Любого другого человека от пахнущей полынью гадости передернуло бы, но Стефану зелье доставляло немыслимое наслаждение — боль сразу же отступала, и какое-то время он чувствовал себя почти здоровым. В первый раз его отпустило всего на десятинку, но постепенно число мгновений без боли увеличивалось, и теперь почти час после приема лекарства принц оставался на ногах.

Наследник Таяны с удивленной радостью следил из окна, как Белка воюет с братишкой Мариты. Для Стефана сейчас внове было все: и полевые цветы, которые собрала Герика, и рассевшиеся на карнизе голуби, и пересмеивающиеся в галерее «Серебряные».

Еще полдюжины дней назад принц почти прощался с жизнью, и только детская надежда на помощь Арроя удерживала его от полного отчаянья. Эландец приехал и привез с собой светловолосого либера, который нашел причину болезни. Если б он смог помочь еще и Зенону! Стефана передернуло, когда он вспомнил бессмысленное лицо брата.

Они оба стали жертвой колдовства, но если ему удалось спасти свою душу, хоть и страшной ценой, то Зенон подчинился. Роман предупредил, что помочь брату он сможет, лишь полностью расправившись с той сущностью, что вцепилась в него, Стефана. Это заставляло принца бороться с утроенной силой, и успехи были налицо.

Белка с Микой разошлись не на шутку, и Стефан вдруг решился спуститься во двор, благо рядом не было докучливых сиделок. Лестница показалась бесконечно длинной, но он ее все же преодолел. Кругломорденький Мика никак не прореагировал на появление высокого худого человека, что, пошатываясь, брел к ним, но Белка от радости и возмущения аж завизжала. Бросившись к Стефану, девица Гардани обхватила его обеими руками и, ворча, повела к скамейке.

Стефан протестовал, но не слишком сильно. Во-первых, привязанность дочки Шани всегда его трогала, а во-вторых, помощь была не лишней — он свои силы переоценил. Белка заботливо усадила принца на скамейку и пристроилась на земле у его ног.

— Бельчонок, ты же вымажешься, как поросенок!

— Здесь сухо, — отмахнулась девочка. — Ты почему один ходишь?

— Захотелось прогуляться… Смотрел на вас в окошко, стало завидно — солнце, птицы летают… Это твой новый друг?

— Братишка Маритки. Бестолковый совершенно. Орет, что станет адмиралом, а сам плавать не умеет, боится воды.

— Ну так научи.

— Ладно уж, — великодушно кивнула Белинда. — Только он толстый.

— А ты тощая, как бродячая кошка, — окрысился подбежавший мальчишка.

— А у тебя уши торчат. У адмиралов таких ушей не бывает!

— А ты откуда знаешь?!

— Знаю. Рене — мой друг! И ничего у него не торчит.

— А вот и нет. Он друг барда, а бард и Маритка — жених и невеста. Вот скажу Маритке, она скажет, и бард велит герцогу с тобой не разговаривать!

— С чего ты решил, что они жених и невеста? — откровенно потешаясь, осведомился Стефан.

— А он прислал Маритке записку… Она аж заревела от радости и побежала к нему. До сих пор не пришла. Наверное, женится…

— Ну и дурак же ты. — Белка не скрывала возмущения. — Они оба уехали, Роман и Рене, так что не ври…

— Я не вру! Она эту писульку еще целовала. Вы, тетки, такие дуры!

Белинда от негодования лишилась дара речи, и Стефан воспользовался моментом:

— Когда, говоришь, она ушла?

— Давно уже. Я кашу ел, а потом за мной Белка пришла.

— Ну так она наверняка уже вернулась, просто тебя дома не было.

— А вот и нет, — Мика стоял на своем, — я ее ключ с собой взял, потому что мой потерялся…

— Он все время ключи теряет, растяпа, — фыркнула дочка Шани, — хоть привязывай.

— Белка, ты знаешь, где отец?

— У Лукиана сидит, я видела.

— Приведи его сюда, и побыстрее!

— А что?

— Ничего. Он мне нужен.

— А ты?

— Я пока с Микой посижу.

— Толку от него!

— А ты поторопись!

— Ладно.

Белка честно поторопилась. Не прошло и десятинки, как предводительствуемые Белкой Шандер и Лукиан выскочили из-за угла караулки. Увидев Стефана, оба облегченно вздохнули.

— Что случилось? — Гардани выглядел сразу радостным и озадаченным. — Ты…

— Мне стало полегче, вот и я спустился. Дело не во мне. Мариту куда-то выманили подложной запиской.

— Почему ты так думаешь?

— Мика говорит, она пошла на свидание к Роману, но Роман и Рене около полудня уехали в монастырь Триединого. Эркарда убили, может, девочка что-то видела и теперь кому-то опасна.

— Скорее уж глянулась кому, — проворчал капитан «Золотых», — но искать надо.

— Поднимайте всех! Это приказ. Пусть обыщут весь замок. Не нравится мне это.

— В последнее время мне не нравится все. — Лукиан был явно встревожен. — Надо бы взять собак.

— Верно. Мика, живо на псарню! Пусть сюда бегут Пишта и Янек. Со сворами.

Мика, преисполнившись собственной значимости, помчался исполнять поручение. Со всех сторон в садик сбегались «Серебряные» и «Золотые». Увидев принца, многие расплывались в улыбке, и Стефан почувствовал — его любят. До болезни он о таких вещах не задумывался, а теперь на глаза так и норовили навернуться слезы; хорошо хоть прятать их пришлось недолго. Садик быстро опустел, и на скамейке остались лишь Белка и Стефан, да у причудливых кованых ворот мыкался десяток воинов, оставленных Шандером на всякий случай.

2

Рене и Роман почти бежали через ухоженный монастырский двор. Пожилой настоятель с трудом поспевал за быстрыми гостями, но старался отвечать на вопросы кратко и точно.

— Когда вы его нашли?

— Около полудня… Его высокопреосвященство… просиживал в библиотеке с утра и до глубокой ночи и не любил… не любит, когда его беспокоят. Последним его видел брат Антось… принес после утренней службы блюдо черешен. Он у нас… около пятнадцати лет и очень предан… его высокопреосвященству… Дверь была заперта изнутри на засов… Его высокопреосвященство часто так делает.

— Он кому-то не доверяет?

— Все дело в собаке, которую он, простите, очень баловал… Пес научился открывать лапой дверь и не питал… никакого почтения к древним фолиантам. — Настоятель позволил себе улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Изгонять сие животное из хранилища его высокопреосвященству… надоело, и он стал запираться.

— А где собака сейчас?

— Мертва. Застрелена из арбалета. Кто сие сотворил… не ведаем.

Настоятель был так потрясен несчастьем, что ему и в голову не пришло спросить, по какому праву светские врываются в монастырь и требуют ответа. Впрочем, было в герцоге Рене нечто, заставлявшее повиноваться ему без лишних слов. Монастырский целитель, суетившийся у кардинальского ложа, это тоже почувствовал и покорно отошел в сторону, давая дорогу эландцу и сопровождавшему его либеру. Роман склонился над хрипящим в агонии телом, узнавая и не узнавая того человека, с которым разговаривал еще вчера.

Иннокентий был без сознания, в углах губ пузырилась кровавая пена. Роман поднял сведенную судорогой руку, взглянул на ногти и тут же опустил. Что-то предпринимать было поздно.

— Что скажете, отец?

— У его высокопреосвященства больное сердце, слабые жилы… он всегда весной жаловался на легкие, но мы не ждали несчастья так скоро…

— Вы осмотрели его руки?

— Нет, налицо все признаки легочного кровотечения…

Так, значит, руки они не осмотрели, впрочем, это ничего бы не изменило. Собаку убили не зря…

— Думаешь, яд? — Герцог железной хваткой сжал плечо барда.

— Я не думаю, я уверен. Эркард выпил яд вчера днем, к полуночи все было кончено. Кардинала, видимо, отравили утром…

— Значит?

— Он умрет в течение часа, — с трудом произнес Роман. — Это Агва Закта… Церковный яд… Его используют для казни отступников из числа бывших служителей Триединого. Противоядия не существует. Кажется, что человек умирает от недуга, которому подвержен. Правду можно узнать по метке между средним и безымянным пальцами. Потом исчезает и она. Агва Закта хранится на случай, если кто-то из клириков впадет в ересь. При Циале Благословенной к этой мере прибегали довольно часто, при последних Архипастырях, хвала Великому Лебедю, такого не случалось. Если не ошибаюсь, секрет изготовления яда за пределы Церкви не выходил, но о его существовании известно многим.

— Святой отец, прошу вас, проверьте, не пропал ли ларец с ядом. — Рене говорил почтительно и негромко, как говорят с духовными особами у постели умирающего, но настоятель отреагировал с рвением новобранца, исполняющего приказ десятника. Впрочем, он мог просто воспользоваться случаем и улизнуть от тяжелого зрелища.

У постели кардинала остались Роман, Рене, старенький медикус, да жалось по стенкам несколько охваченных ужасом монахов. Иннокентий, лежавший без движения, внезапно вскрикнул, изо рта хлынула кровь. Герцог схватил умирающего, с трудом удерживая бьющееся тело. Колет и рубашка Рене были залиты кровью, кровь забрызгала подушки, подчеркивая их белизну. Иннокентий никогда не был сильным человеком, но в свои последние мгновенья едва не вырвался из железных рук друга. Затем тело обмякло. Рене продолжал поддерживать умирающего, что-то приговаривая шепотом. Глаза его высокопреосвященства были закрыты, но он еще жил, затрудненное хриплое дыханье вырывалось из почерневшего рта, руки судорожно перебирали окровавленные простыни.

Роман вспомнил, что, по преданиям, Агва Закта порой наделяет умирающих провидческим даром. Те, кто знал свою судьбу, становились пророками чаще, потому-то казни с применением этого яда совершались за накрепко закрытыми дверями в присутствии избранных, а тут — монахи, бесполезный лекарь, служки да в придачу эландский герцог и балующийся магией эльф… Что-то будет сейчас? Словно в ответ, Иннокентий приподнялся на руках Рене и что-то зашептал, обращаясь к другу детства… По лицу Рене бард понял, что тот почти растерян, а кардинал медленно обвел прояснившимися глазами комнату, громко вздохнул и затих. Аррой осторожно опустил тело на подушки и поцеловал в лоб.

— Нам лучше уйти, святые отцы знают, что теперь делать.

— Монсигнор, — худенький темноволосый монашек робко взглянул на легендарного герцога, — монсигнор, вы весь в крови, вашу одежду надо сменить. У нас есть светское платье.

— Что? Ах да, конечно.

— Я провожу.

Громко ударил Черный колокол[42], оповещая, что его высокопреосвященство кардинал Таяны и Тарски Иннокентий окончил свое земное служение Триединому. Застигнутые звоном монахи опускались на колени, произнося предписанные молитвы. Рене поднявшейся суеты словно бы и не замечал. Он не молился, не богохульствовал, не клялся отомстить, ярко-голубые глаза оставались сухими, но Роману стало не по себе. Эльф слишком хорошо знал, что значит увидеть оборванной последнюю нить, связывающую с юностью, когда все было просто, понятно и светло, как ландыши и солнечный свет.

Нэо Рамиэрль добровольно выбрал дорогу сквозь тьму и дым, Рене сделает то же. Не пройдет и часа, и они примутся обсуждать, что делать, где искать убийц, кто следующая жертва. Не пройдет и часа, и Рене очнется, но сейчас трогать его нельзя, сейчас адмирал как натянутая струна, которая от легчайшего прикосновения может оборваться. Человек и эльф в молчании подошли к дубовой двери с бронзовыми накладками в виде листьев плюща.

— Здесь, монсигнор, — пролепетал проводник, — мы принимаем знатных гостей. Я надеюсь, вы найдете все, что нужно. Я могу прислуживать вам.

— Спасибо, брат. — Аррой уже справился с собой. — Мы все сделаем сами. Передайте настоятелю, что, как только он исполнит свой долг, я хочу его видеть.

Монашек моргнул покрасневшими, блестящими от слез глазами и торопливо ушел. Рене, не снимая окровавленной одежды, рухнул в кресло. Сам не зная, зачем он это делает, Роман подошел к эландцу и взял его руки в свои. Они сидели молча, слушая мерный звон колоколов, затем маринер взглянул в глаза эльфу и коснулся черной цепи.

— Я, Рене-Руис-Аларик из рода Арроев, прошу тебя, Рамиэрль из дома Розы, принять мою дружбу. Клянусь морем, своим сердцем и своей душой пройти вместе с тобой до конца ту дорогу, которая нам предстоит. Я буду верен этой клятве в жизни, смерти и посмертии. С сего мига и до скончания времен!

Произнося в ответ священные слова, Роман не колебался:

— Я, Рамиэрль Звездный Дым, перед Светом и Тьмою, звездами и пеплом, цветком и камнем признаю своим братом находящегося здесь Рене-Руиса-Аларика и сплетаю нить его жизни со своей. Энаи а цирие!

— Энаи а цирие — клянусь сердцем! — отозвался Рене, скрепляя побратимство эльфа и смертного.

Глава 10

2228 год от В. И. 17-й день месяца Медведя

Таяна. Высокий Замок

Таяна. Монастырь Триединого

1

Мариту нашел Гардани. Нашел, когда все опустили руки. «Золотые» и «Серебряные» прочесали Высокий Замок вдоль и поперек, забираясь в самые невозможные места, но девушка как сквозь землю провалилась. Напоследок граф решил пройтись по личным покоям. Никто не возражал, лишь слуги Годоя сказали, что их господина нет. В это Шандер поверить не мог. Он знал, кто покинул Высокий Замок, и среди них герцога Тарски не было. Тем не менее во время поисков Михая никто не встретил.

То, что дальше сделал Гардани, приличествовало не капитану личной гвардии наследника таянского престола, а какому-нибудь разбойнику времен императора Анхеля. Вежливо распрощавшись с тарскийцами, Шандер вышел на стену и с помощью веревки с кошкой забрался на заколоченный узорчатый балкончик, откуда перемахнул на подоконник кабинета Михая, без труда открыл окно и соскочил внутрь. Невольно подивившись обилию странных вещиц, капитан «Серебряных» осторожно раздвинул парчовый занавес, отделявший кабинет от приватной гостиной. То, что он увидел, заставило графа зарычать от ярости.

Марита, обнаженная до пояса, стояла на коленях, стаскивая с герцога щегольской темно-красный сапог. Второй лежал рядом, и Шандер невольно заметил розовые, ровно остриженные ногти тарскийца. Губы Годоя кривила масленая улыбка, он был совершенно спокоен и уверен в себе. По лицу девушки текли слезы, одна щека покраснела от удара.

Что случилось дальше, Шандер помнил смутно. Когда заслышавшие шум гвардейцы, разбросав как кутят охрану, ворвались в покои Годоя, им предстала странная картина. Полуодетый герцог в одном сапоге, с перекошенным от злобы и страха лицом стоял на четвереньках посреди изящно убранной гостиной. Горло Годоя охватывала стальная посеребренная цепь, обычно украшавшая грудь капитана «Серебряных». Сам граф стоял рядом на одном колене, намотав цепь на кулак левой руки, а в правой сжимая богато изукрашенный пистоль арцийской работы. В углу всхлипывала завернувшаяся в алое бархатное полотнище Марита, правый глаз девушки уже начинал заплывать.

В воздухе висело тяжелое молчание. Все всем было ясно. Шандер, надо отдать ему справедливость, опомнился первым:

— «Серебряные», слушать меня! Во-первых, отобрать оружие у охраны, во-вторых, встать у всех дверей и окон. Этого — связать. Сташек, найди Белку, она знает, где ее платья… Тарскийцев запереть. Всех.

Граф, тряхнув напоследок герцога, как кошка крысу, швырнул его двум дюжим «Золотым» и вытер руки о занавес. На столе стоял изящный поднос с фруктами и вином. Шандер взялся было за кувшин, но пить не стал, а, подержав, яростно швырнул о стену.

2

Рене приоткрыл дверь и выглянул в коридор. На лице эландца не осталось и следа чувств, которые он недавно выплеснул на Романа. Герцог был спокоен и собран.

— Что думаешь делать? — нарочито будничным тоном осведомился бард.

— Надо попасть в покои Иннокентия, но так, чтобы никто не видел. Когда-то я оставил ему на хранение одну вещь, доставшуюся мне от… ты, думаю, понимаешь, от кого. Это шкатулочка со всякой ерундой, по крайней мере она казалась мне таковой, пока не задул штормовой ветер. Инко я верил…

— Он знал, что там?

— Ларец легко открывался — я секрета из того, что там хранилось, не делал. Это была память. О моей свободной молодости, если угодно…

Ох, прав был покойный кардинал, говоря о том, что Рене, хоть и смирившийся, все же тосковал по временам, когда отвечал только за себя и доверивших ему свои жизни моряков, рвавшихся за горизонт, как и их счастливчик-капитан. Подарок темных эльфов хранится у клирика? А почему бы и нет? Иннокентий не был фанатиком. Не был он и дураком. Возможно, кардинал лучше самого Рене разобрался в том, что ему передали, но знал ли об этом кто-нибудь еще? Последний вопрос эльф повторил вслух.

— Вряд ли. Инко с детства был скрытным, к тому же понимал, что в этих штуках чего-чего, а святости нет.

— Не помнишь, что там было?

— Побрякушки не из дорогих. Во всяком случае, они так выглядели. Точно помню браслет и ожерелье из каких-то камешков, на первый взгляд ерундовых, но тонкой работы. Нож был и, кажется, ошейник для очень большой собаки. Да, записи, скорее всего, эльфийские, я таких букв не знаю… Наверняка что-то еще, я не помню, это было так давно…

— Тебе что-то говорили об этих вещах?

— Говорили. Потому я и отдал их на хранение человеку, с которым, как мне казалось, ничего не может случиться и который распорядился бы ими наилучшим образом. Иначе я таскал бы ларчик с собой. Как знак того, что я в трезвом уме и здравой памяти и действительно побывал там, где побывал… Ну да мои сантименты к делу не относятся. Тот, кто мне подарил шкатулку, сказал, что это даст шанс тем, кто остается. Тогда я не увидел в этих словах смысла и решил, что все дело в наших трудностях с языком. Взаимных.

— О каком шансе говорил твой… твой друг?

— Не знаю. Он и так сказал слишком много. Конечно, я дал слово молчать… до тех пор, пока молчать можно. Я его сдержал.

— Но сейчас ты рассказал все?

— Не совсем. То, что связано с нашими поисками, ты знаешь, а остальное — это пока только мое. Когда-нибудь я соберусь с силами и расскажу действительно все. Идем.

Обитель Триединого Рене знал неплохо. Через чердак они выбрались на крышу флигеля, откуда было рукой подать до окна покойного кардинала. Открытого окна.

— Смотри, убийца, кто бы он ни был, прошел этим же путем. — Роман внимательно разглядывал черепицу. — Мох в водостоке содран. И вот тут тоже — как будто локтями опирался… Похоже, арбалетчик угнездился здесь.

— И застрелил Укусюку. Пес, почуяв неладное, начал бы выть, беспокоиться. Могли бы проверить, в чем дело.

— Думаешь, стрелок и отравитель — одно и то же лицо?

— Чем меньше народу, тем надежнее. Если мерзавец достаточно ловок, он запросто мог перескочить на подоконник, отравить кувшин с водой, что всегда стоял у окна, вернуться, дождаться, когда Инко поднимется к себе, пристрелить пса и убраться. Ты готов проделать то же?

— Ничего нет проще. — Эльф с беличьей легкостью перелетел на широкий подоконник. Через мгновение он был уже в комнате. Рене не менее ловко последовал за ним. Их никто не заметил. Наскоро наложив простенькое заклятие, чтоб никто не вздумал войти, пока они «гостят» у покойного, Роман оглядел место будущих поисков. Обилие книг и ларцов впечатляло.

— Ты хоть представляешь, где искать? — пробормотал эльф. — Или хотя бы где не искать?

— Мне кажется, я знаю, куда он прятал предназначенное не для чужих глаз. Как-то Инко сказал, что устроил тайную часовенку. Сдается мне, ключ, который он носил у пояса, был не только знаком сана.

— Сейчас уже не проверишь.

— Отчего же?

— И никто не заметил?

— Роман, до того как стать политиком, я был почти пиратом. Положение обязывало знать кое-какие трюки. Вот ключ, а ты поищи дверцу. У тебя это лучше получится.

Бард неплохо владел заклятием поиска по сродству. Имея в руках ключ, он мог отыскать полагающийся к нему замок, если, разумеется, тот не был укрыт при помощи магии — тогда бы пришлось повозиться, распутывая отводящие глаза чары. К счастью, Иннокентий колдовать не умел. Потайная дверь, умело спрятанная за раздвижными книжными полками, была хорошо замаскирована, но не более того. Открыть ее труда не составило.

Скромная комнатка слабо освещалась сверху и с боков при помощи хитроумной комбинации щелей, скважин и зеркал. Света хватало, чтоб не налетать на стоящие вещи, однако имелись и лампы, заботливо наполненные маслом. Роман мог бы обойтись и без них, но Рене не был ни эльфом, ни котом. Герцог высек огонь, и мягкий золотистый свет выхватил из полумрака видавшее виды кресло, резную конторку с письменными принадлежностями, навесной шкафчик, неожиданно роскошное трюмо, заставленное всякими безделушками, и большой портрет на стене. Вот и все. Ничего относящегося к делам Церкви.

Рене долго всматривался в изображение на портрете.

— Что ж, я так и думал…

— Что?

— Иннокентий любил Акме. Потому и последовал за ней в Таяну. Бедняга, у него не было ни единого шанса. Когда она умерла, он как-то раздобыл ее вещи. Вот они тут, под зеркалом, и зеркало тоже ее… А это может пригодиться.

«Прошу тебя, дорогой брат, выполнить мою последнюю волю. Если я мирно предстал перед Господом нашим, прожив отмеренный мне срок, уничтожь эти записки, не читая, ибо ничего ценного для тебя в них нет. Если же смерть, постигшая меня, была насильственной или непонятной, отвези эту рукопись, также не читая, в Эланд и отдай из рук в руки моему единственному другу — герцогу Рене из рода Арроев. Все затраты, понесенные тобой, он тебе возместит».

— Что ж, Инко, твое желание выполнено, — пробормотал упомянутый герцог, разворачивая первый свиток. — Это его дневники. Он был свидетелем многих событий и полагает, что они могут представлять интерес. Мне придется перечитать все, что он пишет. К сожалению, он просил меня никому не показывать записи, и я понимаю почему — он слишком раскрывает свою душу, чтобы подпустить к дневникам посторонних. Все, что будет нам важно, я расскажу. Не обижайся.

— Я понимаю. И не обижаюсь.

— А вот это — по твоей части, — Рене кивнул на черную шкатулку с тройным вензелем на крышке. — Мы пришли за этим. Попробуй разобрать, что все это значит.

Роман принял сундучок, подивившись его холодной тяжести. Замок был простеньким, внутри лежали какие-то листки и изящные старинные безделушки. Украшения из неграненых темных камешков, браслет вороненой стали и такой же ошейник, несколько кованых фигурок и охотничий нож.

— Ты что-нибудь понимаешь?

— Пока нет.

— Жан-Флорентин, может, ты что-нибудь скажешь?

— Я знаю только то, что ничего не знаю, — с готовностью откликнулся философский жаб.

— Спасибо, утешил… Рене, что будем делать?

— Ловить зверя.

Глава 11

2228 год от В. И. 17–18-й день месяца Медведя

Таяна. Высокий Замок

Таяна. Гелань

1

Стефан медленно вытянул ноги, стараясь не показывать, как ему плохо. Принца трясло, раскаленный обруч все сильнее сжимал виски, а до кувшина с лекарством было дальше, чем до Островов Золотых Пчел, только этого никто не знал, не должен был знать… Голова может лопаться от боли, он должен успеть, пока дела государственные не перечеркнули подлость, к счастью не доведенную до конца.

Белка увела заплаканную Мариту, но почти тотчас вернулась и встала у стены, глядя на тарскийца с неожиданной для тринадцати лет тяжелой ненавистью. Двери и окна стерегли «Серебряные» из числа самых надежных. Все еще бледный Шандер занял привычную позицию позади кресла принца. Годой тоже успокоился, на породистом лице появилось знакомое сладко-значительное выражение. Союзничек полагал, что, раз его не убили сразу, теперь постараются замять скандал. И отец замнет, значит, надо успеть до его возвращения… Как хорошо, что Ямборы прощаются с эркардами своей столицы, и как мерзко болит голова. Только б хватило сил потом встать, пересечь на глазах тарскийцев комнату, хлопнуть дверью и только потом вцепиться в перила или в чье-то плечо. Стефан резко, как до болезни, обернулся к насильнику.

— Почему ты воспользовался именем либера Романа?

— Вот как? Ваше высочество говорит тарскийскому господарю «ты»?

— А как же иначе? Кодекс Розы[43] полагает насилие самым мерзостным из преступлений, которыми может себя запятнать нобиль. Пойманный с поличным, как ты знаешь, лишается всех привилегий.

— Тарска суверенна!

— Все дворяне равны в глазах Триединого, а короли и герцоги не более чем первые дворяне своих королевств. Только здесь не Тарска! Здесь ты не более чем гость, нарушивший законы божеские и человеческие. Никто не помешает мне, чтоб избавить твое имя от позора, принудить тебя выпить яд.

— Ты ответишь перед отцом.

— Отец поймет…

— Король! — Вопль стоящего у окна бледнорожего тарскийца ударил по ушам, заставив Стефана вздрогнуть от боли. — Его величество вернулся… Он не позволит свершиться беззаконию!

2

Когда Рене и Роман подъехали к городу, ворота были уже закрыты, но стражники приметили кавалькаду еще издалека. Не понадобилось даже стучать — тяжелые створки раздвинулись, воротная решетка поползла вверх, пропуская череду всадников.

Гелань спала, расписные железные ставни были закрыты, на улицах ни души. Только на главных перекрестках горели костры, у которых коротали время ночные сторожа; каждый час двое вставали и обходили «свои» улицы с факелами в руках.

Дующий с предгорий ветер унес все дневные запахи, и ночь была полна ароматом цветущего жасмина. В тишине цокот копыт далеко разносился по булыжной мостовой. Их никто не останавливал — в Таяне был мир, а Рене знали все. Поравнявшись с ратушей, адмирал осадил коня и окликнул Романа:

— Я думаю, не стоит будить замок. Успеют узнать о несчастье и утром. Ты говорил, что видел Лупе… Где она живет?

— Здесь неподалеку. Улица называется Лисья. Забавное название.

— Просто это улица лекарей и цирюльников. Кажется, там на углу таверна. «Коронованная рысь».

— Ты собрался провести ночь в кабаке?

— Не совсем. Я хочу провести ночь в гостях у Лупе, должна же она отблагодарить нас за помощь. Не знаю, как ты, но я видеть придворные физиономии сейчас не в состоянии, а в «Рыси» меня интересует только вино.

— И очень глупо. — Жан-Флорентин не скрывал неодобрения. — Ты должен понимать, что приличествующее палатам не подобает хлеву!