2229 год от В. И. 27–28-й день месяца Иноходца

Нижняя Арция. Гаэльза

1

Пятьдесят четыре всадника ехали четвертый час. Молча — какие уж тут разговоры. Обсуждать то, что оставалось сзади, они еще не могли. Слишком мало времени прошло, чтобы язык повернулся говорить об увиденном. Мертвых не хоронили, во всяком случае в том смысле, в каком это было принято в Арции. Исключение сделали только для девушек, упокоившихся в неглубокой могиле, наспех вырытой в церковном садике среди кустов неизбежной сирени. Убитых на улице — что-то около двадцати человек — снесли в церковь, наскоро прижали к губам обе ладони и с облегчением закрыли дверь. Потом клирики из ближайшего монастыря прочитают необходимые молитвы…

«Надо будет вернуться и сжечь этот проклятый храм, — вдруг подумал Луи. — Привезти смолы, соломы и сжечь. Со всем его… содержимым. Против этого, наверное, и сам Архипастырь не стал бы возражать… На месте Лошадок никогда больше не будут жить люди. Приедут из ближайшего дюза «синяки» с оброчными крестьянами, перепашут оскверненную землю, засеют волчцами… А потом останется только жутковатая легенда, и седоусые старики в соседних селах будут качать головами и предупреждать путников, что недоброе это место и лучше мимо по ночам не ездить…»

Луи опять потянулся к спасительной фляжке: пить перед боем — последнее дело, но не пить он не мог. Да и не он один. Впрочем, в исходе схватки принц не сомневался, клокотало в нем и в его людях нечто, не оставлявшее таинственным убийцам ни единого шанса. Только бы догнать — ведь те опередили их на добрых десять часов. Хорошо, что он так и не расстался с Гайдой — ифранская овчарка сразу же взяла след. От других псов толку не было — они были натасканы на птицу и перепуганы. Ненужную свору пришлось оставить в полувесе от бывших Лошадок на попечении обжегшего руки сигуранта. Бедняга Жани бросился на звучавший из подполья догорающего дома отчаянный детский крик и спас… совершенно очумелого от дыма и пламени кота, пулей взлетевшего на росшую под окнами сгорбленную вишню. Жани несколько дней не сможет даже поводья в руках удержать, но возиться с ним было некогда.

Все думали об одном — догнать, но опытные воины сумели втолковать молодняку, что предстоит преодолеть не одну весу, а потом еще и драться, а значит, нужно беречь силы. Через полчаса Матей заставил остановиться и что-то съесть. Люди ворчали, но когда и принц не терпящим возражений тоном поддержал бывшего недруга, неохотно принялись за оставшиеся припасы. Это оказалось весьма кстати, так как переход был не из легких.

Луи привстал на стременах и посмотрел вперед. Разумеется, ничего, кроме ночи, он не увидел. Он плохо знал эти места, это была самая настоящая глухомань, хотя отсюда рукой подать до больших дорог. Косогоры, перелески, леса, озера, весной и осенью служившие пристанищем пролетающим птицам, редкие деревни — не бедные, кто сейчас в Арции живет бедно? — но и не богатые, во всяком случае, по арцийским меркам. Куда было здешним землям до плодородных черноземов Средней Арции или той же Фронтеры. Зато здесь прекрасно росли маленькие розовые яблоки, из которых делали лучшее в Благодатных землях яблочное вино. Потому-то здешние села и утопали в садах, которые как раз доцветали. Цветущие яблони… и у их корней убитые люди, что может быть неуместнее и страшнее?

Принц в последний раз отхлебнул из горлышка и решительно завинтил крышку. Хватит, больше ни глотка, хотя б пришлось гнаться за этими извергами до Последних гор. Но этого не потребовалась. Они настигли их в очередной деревне, названия которой Луи так и не узнал.

2

Как всегда в этих краях, перед рассветом резко похолодало, с недалекой речки потянулся туман. Очевидно, у Луи разыгралось воображение, потому что длинные белесые космы показались живыми и чуть ли не разумными. И еще очень голодными. Молодой человек чувствовал вековую злобу и сосущую, неутолимую холодную пустоту… Обругав себя за преждевременно данную клятву, но так и не притронувшись к оставшейся царке, принц неожиданно для самого себя развернул чалого и подъехал к Шарлю Матею, двигавшемуся по молчаливому уговору чуть впереди отряда рядом с неизбежным Винсеном.

Матей, казавшийся в утренней дымке очень старым и уставшим, повернулся к принцу.

— Мы их догоняем. Гайда пошла верхним чутьем.

— Я понял, — кивнул Матей. — Что-то еще?

— Не нравится мне этот туман, — неожиданно выпалил Луи.

— Мне тоже, — согласился его собеседник, — но там вряд ли кто-то прячется, все наверняка в деревне.

— Я не об этом. — Луи досадливо поморщился. Вольно же было ему заговорить о своих страхах. И с кем? С человеком, который и снов-то наверняка никогда не видит.

— Я всегда боялся тумана, — внезапно признался его собеседник, — в тумане мы все — заблудившиеся дети.

Ответить принц не успел. Тишину разорвал воющий крик. Кричал, без сомнения, человек. Женщина. Но в крике этом не было ничего разумного. Только смертный ужас. Луи спиной почувствовал, как напряглись его люди, но первым опомнился все тот же Матей, гаркнувший:

— Стоять!

— Стоять?! — невольно переспросил принц.

— Мы не можем очертя голову кидаться, не зная куда. Нас слишком мало, а этих… — Матей запнулся, не найдя в своем солдатском лексиконе слов, достойных вчерашних извергов, — этих должно быть никак не меньше полутора сотен, то есть три на одного. Так что вперед. Но очень тихо. Вон до тех кустов. И уйми собаку.

Гайда действительно была вне себя. Ее горло разрывало низкое рычание, шерсть на загривке стояла дыбом, хвост совсем исчез между ног. Только впитанная с молоком матери любовь к хозяину и привычка повиноваться заставили суку замолчать и медленно пойти рядом с хозяйским конем.

«Вон те кусты» оказались все той же обязательной в здешних краях сиренью. Заросли примыкали к заборчику, окружавшему крайний дом, двери в который были распахнуты, так же как и в Лошадках. Выставить охрану убийцы не озаботились.

— Совсем обнаглели, — проворчал Винсен, проверяя пистоли.

— «Зло всегда есть глупость», — назидательно процитировал Книгу Книг еще один ветеран, чьего имени Луи, нарочито презиравший своих тюремщиков, так и не удосужился узнать.

— Если бы всегда, — не согласился со священным текстом Матей, — но сейчас, похоже, нам везет. Они, — он произнес это слово с непередаваемым отвращением честного рубаки к палачам, — похоже, привычек не меняют. Наверняка гонят всех к церкви.

— Чего же мы ждем? — дернулся вперед Луи.

— Чтобы Клод и Рауль успели зайти с той стороны, — пожал плечами ветеран. — Ни один не должен уйти.

Если бы полностью рассвело, было бы видно, как Луи покраснел. Опыт, конечно, вещь великая, но догадаться о том, что врага надо взять в кольцо, мог бы и сам.

Всадники молча сидели в седлах; время, казалось, остановилось. Крики теперь звучали беспрерывно. Воющие, жуткие вопли гибнущих в муках живых существ. Кто-то из сигурантов не выдержал и сунулся было вперед, но стоящий рядом ветеран — Луи только сейчас заметил, как ненавязчиво люди Матея перемешались с его сигурантами, — успокоил парня оплеухой. Это было невыносимо — сидеть и ждать, когда впереди гибнут, и страшно гибнут, люди, но они ждали, пока Матей не поднял и опустил левую руку, словно бы рубанув невидимое чудовище, и не бросил: пора…

3

Горы и пущи остались позади. Армия миновала Фронтеру и теперь целеустремленно пересекала Нижнюю Арцию — Годой, несмотря на вежливые протесты графа Койлы, предпочел старый Олецький тракт более новому Лисьему, объяснив это нежеланием раньше времени тревожить Арроя. Нижняя Арция, плоская и сырая, не нравилась Уррику. Что можно сказать хорошего о местности, где и оглядеться как следует нельзя — разве что на дерево залезть, но и с вершины увидишь одно и то же — зеленеющие кроны, кое-где расступающиеся, чтобы окружить зеленоватые озера, небольшие села и мокрые луга, по которым без пастухов разгуливают бестолковые, позабывшие, что значит голод и опасность, коровы и овцы.

Войско шло быстро, не заходя в деревни — по счастью, редкие. Михай строго-настрого запретил своим солдатам даже заговаривать со встречными, но гоблина раздражали тревожно-любопытные взгляды из-за заборов, светлокожие ребятишки, открывшие от удивления рты, назойливые лохматые собаки. Крестьяне взирали на происходящее столь же мудро и отстраненно, как пасущиеся на лугах коровы, и принимались за прерванную работу, так и не поняв, что же такое они видели.

Впрочем, рядом со штандартами Михая покачивалось имперское знамя с нарциссами и личная консигна графа Койлы, посланника Базилека, принадлежавшего к одной из самых влиятельных арцийских фамилий. Попадавшиеся порой купцы и нобили полагали, что Базилек решил усилить свою армию таянскими наемниками, и, морщась, принимались подсчитывать, какими новыми налогами это обернется.

Годой спешил. Еще один переход, и Старая Олецькая дорога разделится на Мунтский тракт, ведущий к столице империи и дальше, к Кантиске, и Морскую дорогу, куда свернет армия, чтобы в конце месяца Медведя подойти к Гверганде, городу-ключу Побережья.

Вчера, когда войско располагалось на ночлег на большом лугу у деревни со странным названием Лохматы, посол императора, утонченный и красивый в своем темно-синем, шитом золотом платье, более подходящем для увеселительной прогулки, нежели для войны, прилюдно порадовался, что они почти миновали Нижнюю Арцию, которая, что ни говори, всегда была задворками империи. Михай галантно заметил, что не сомневается: «настоящая Арция» превосходит окраину в той же степени, в которой арцийские нарциссы превосходят фронтерские колокольчики. Настроение у регента было отличным, радовались жизни все, не считая рвущихся в бой гоблинов, которым прогулка по сытой дружественной стране начинала надоедать. Зато их союзникам-людям привезенное нагрянувшими гаэльзскими нобилями местное вино и добротная еда подняли настроение. Провинциалы засвидетельствовали свое почтение высокому таянскому гостю и особо — графу Койле, правой руке всесильного императорского зятя. Разумеется, им было объявлено о походе против Майхуба, и дворяне с умным видом, кивая причесанными по моде пятилетней давности головами, обсуждали подробности будущей кампании.

После аудиенции арцийцы разошлись по палаткам пригласивших их офицеров, где продолжалось веселье, в котором не принимали участие только находящиеся в карауле и — из упрямства — гоблины. Уррик в силу своего положения при особе регента был вынужден наблюдать сцены веселья, показавшиеся ему весьма неприглядными. Да и как еще могут выглядеть во время войны разумные создания, добровольно одурманивающие себя дурно пахнущей настойкой, в которой к тому же нет ни вкуса, ни крепости. Хорошо хоть регент не ронял собственного достоинства и, угощая гостей, сам почти не пил. Не пил и зеленый жрец, с явным неодобрением косясь на подвыпивших нобилей, заплетающимися языками обсуждавших атэвские обычаи, согласно которым каждый мужчина может иметь столько жен, сколько в силах прокормить, но на одну меньше, чем у старшего брата, и на две, чем у отца, если тот жив.

Несмотря на количество выпитого, ночь прошла спокойно — не было ни драк, ни каких-то иных неожиданностей. Следующий день регент предназначил для отдыха. Должны были подойти обозы, людям же было велено проверить амуницию и сменить одежду на более легкую — в сердце Арции становилось жарковато. Почему для стоянки Михай выбрал именно это место, капитан гоблинской стражи не понимал. На его взгляд, дневку следовало сделать два дня назад, когда начало по-настоящему припекать.

Уррик вышел от Михая и для порядка еще раз проверил охрану. Тарскийцы оказались на высоте — никто не спал, все были трезвы и сосредоточены. Можно было идти отдыхать, но утренняя прохлада после насыщенной винными парами палатки располагала к прогулке. Уррик неторопливо пошел вдоль края дороги, думая о своем. От приятных мыслей об Илане и несколько менее приятных — о Шандере Гардани, которого гоблин предпочел бы видеть другом, его отвлек приближающийся конский топот. К лагерю галопом неслось десятка полтора всадников, которых преследовали другие, в разноцветных охотничьих плащах.

Скачущего впереди Уррик узнал: этого молчаливого угловатого человека он несколько раз встречал у Годоя. Что ж, как бы то ни было, налицо враждебные действия. Скорее всего, это просто недоразумение, но… Уррик выхватил массивный бронзовый свисток — неизменную принадлежность каждого гоблинского офицера — и подал сигнал тревоги, одновременно обнажая оружие. Последнее оказалось излишним — преследователи явно не ожидали нарваться на целое войско. Их предводитель — а Уррик совершенно точно угадал такового во всаднике, одетом в простое темное платье, — не пожелал ни драться, ни вступать в переговоры. Он осадил коня так резко, что из-под копыт взвился фонтан земли и мелких камешков, и что-то проорал своим, одновременно выстрелив в воздух. Его люди немедленно развернулись и полетели назад. Около трех дюжин тарскийских конников поскакали за ними, но вскоре вернулись, потеряв незваных гостей среди обширных садов.

4

Радостное весеннее солнце заливало кажущиеся близнецами вчерашних маленькую площадь и садик перед храмом. Впрочем, нет. В Лошадках росла сирень, а здесь доцветала жимолость, и все равно время повернуло вспять, навязчиво воскрешая вечерний ужас. Луи затравленно оглянулся. Меньше всего принцу хотелось идти в оскверненную церковь. Арциец отдал бы полжизни за то, чтобы кто-то за него слез с коня, пересек заросший нежной зеленой травой дворик и открыл дверь, но… Но есть вещи, которые нужно делать самому.

Луи соскользнул с Атэва и насколько мог решительно вошел в храм. Хвала святому Эрасти, кошмар не повторился. В Чистом Зале лежали трупы, но убийцы не успели довести своего дела до конца. Предполагаемая жертва — черноволосая девчушка в разорванной рубашке — валялась у алтаря с разрубленной головой. Ее успели убить, но это хотя бы случилось сразу. Страшное орудие — деревянное подобие оленьих рогов с металлическими, острыми, как кинжалы, зубцами — валялось рядом.

Принц распахнул Небесный Портал — здесь это вышло проще, чем в Лошадках. Храм был завален трупами, но и эти люди приняли смерть простую и понятную, а не казались утопленниками, месяц пролежавшими в воде, как вчера. Луи никогда бы не подумал, что зрелище перерезанных глоток может успокаивать, но это было именно так. Палачи не упустили свои жертвы, но и свой дикий ритуал до конца не довели.

— Может быть, кто-то еще жив? — Луи тронул неотвязного Винсена за плечо.

— Вряд ли, — воин скрипнул зубами, — чисто сработали, твари. Одних мы колотили на улице, а другие тут спокойненько резали. Помилуй нас Триединый, такого никто и не упомнит. Бесноватые какие-то…

Луи только вздохнул — опьянение боем кончилось, и он почувствовал, как устал. Двое суток в седле — это немало, но арцийцу казалось, что от прохладного утра, когда он спрыгнул с сеновала, надев кольцо на палец навсегда оставшейся безымянной девушке, его отделяет несколько лет. Как тогда все было просто и ясно. Базилек с Бернаром — подлецы, Митта — сучка, Матей — наипервейший враг, а в целом жизнь хороша и полна радости… Задержись он хотя бы на пару часов, и они бы столкнулись с убийцами. Может быть, победили бы, может быть, лежали бы мертвыми в опоганенной церкви… Луи поднял воспаленные глаза к небу: надо же, совсем рано, а казалось, время должно подходить к полудню.

— Так всегда бывает. — Принц и не заметил, откуда взялся Матей. Раньше эта привычка старика безумно раздражала, теперь Луи поймал себя на мысли, что радуется. Одно дело — беситься из-за навязавшегося на твою голову соглядатая, другое — обнаружить, что в схватке со смертью у тебя есть надежный помощник. — Так всегда бывает, — повторил ветеран. — В бою время для воина несется галопом, а для остального мира все идет, как всегда. Ты еще привыкнешь… А ты оказался молодцом, не хуже отца в твои годы.

Луи с удивлением уставился в грубоватое лицо и неожиданно для самого себя брякнул:

— А я думал, ты меня терпеть не можешь.

— И хорошо, что думал, — довольно кивнул головой Матей, — так и надо было. Ты, как и Эллари, отродясь ничего скрыть не можешь, так что Бернаровы шпионы твердо знали: нет между нами никакого сговора.

— Шпионы? — Луи уже ничего не понимал.

— Они. Ты что, так и не понял, что тебя нарочно подловили и из Мунта выкинули, что письмо о свидании эта… Митта, — ветеран произнес имя красотки, как выплюнул, — под диктовку Бернара написала?

— Ну, — протянул принц, — я потом много думал…

— Много думал, — передразнил ветеран, — много думал, хорошо хоть в суп, как тот гусак, не попал… До тебя что, так и не дошло, что тебя убить должны?!

Луи от удивления открыл было рот, но тут же его и закрыл.

— И не гляди так, а то, прости святая Циала, затрещину влеплю. Разумеется, убить, только не в Мунте, где тебя на руках носят. Еще бы! Лишенный наследства принц, сын Эллари, а из кабаков не вылезает, как портняжка… А вот в Гаэльзе или в Мезе тебя бы точно прикончили, если б я с тобой не навязался. Не хочу, дескать, чтоб ты имя отца позорил, а потому буду за тобой присматривать. Отказать Бернар не мог — сделай он это, капустный кочан бы понял: врет. Вот Бернар и дал своим приказ выжидать, надеялся, что ты на меня со шпагой кинешься, а потом убийство можно будет и на меня списать…

— Погоди, — Луи потряс головой, пытаясь привести в порядок очумевшие мысли, — что за убийцы?

— Трое из твоих сигурантов и один, паршивец, мой. Да ты не думай, они под присмотром, я тоже не веревкой штаны подвязываю…

— Но ведь их надо…

— А, ничего не надо, — махнул рукой Матей, — пока сидят тихо, чего трогать? Прикончить или выгнать? Глупо, вместо них других пришлют, тех еще раскусить надо будет… А вот начали бы хвост поднимать, тут бы мы их на горячем со свидетелями и прихватили бы.

— Но чего они ко мне привязались? — пожал плечами Луи. — У Базилека же наследник есть…

— Правильно думаешь, — похвалил ветеран, — но все равно дурак. Из Валлиного сынка такой же наследник, как из жабы конь. А через баб корона не передается, чай, не дурная болезнь. Помри Базилек, по всем законам, и церковным, и императорским, наследником становишься ты. Народишко тебя любит, армия Эллари помнит…

— Да не собираюсь я императором становиться!

— И дурак, — припечатал Матей. — Надо не юбки девкам задирать, а думать, до чего Бернар империю довел. Еще немного, и все к Проклятому полетит. А кроме сына Эллари, дать этой… недобабе пинка некому. Вернее, есть кому, но без смуты тогда не обойтись. То ли дело — ты, а если еще и Архипастырь пособит, а он пособит! Я Флориана, тьфу ты, Феликса еще по Авире помню. Смелый и верный! Такие не меняются… Не повезло тогда бедняге, мы все о нем жалели, а вон вишь как дело повернулось.

— Так, выходит, ты с самого начала…

— Да, выходит! И не я один. Только вот, похоже, на нас беда похлеще Бернара свалилась. Ох, не нравятся мне эти жрецы!

— Жрецы?

— А что ж еще? Сам посуди. Душегубствуют, но не грабят. Почти. Две церкви осквернили, ритуалы какие-то мерзкие… Надо же, додумались девчонок насиловать да рожищами этими распинать. Опять же живыми не сдаются. Тех двоих мы совсем было в угол загнали, и ты того патлатого здорово прихватил… Да и другие тоже. Хоть и не хотелось таких брать, а надо было. Так ведь не смогли. Гады сами с собой кончили, и рожи у них были, сам видел… Не боятся они смерти, вот что скверно! Да и сельчане, кто живой остался, ничего не помнят. Наваждение какое-то нашло, навроде дурного сна. Нет, жрецы и есть — знать бы еще, какой пакости они молятся.

— А не все равно?

— Ой, не скажи… Церковь, она, конечно, штука тухлая и много не того наделала. Я не про Феликса, он к ним с горя подался… Но клирики наши распрекрасные не зря кое о чем даже говорить запрещают. Вроде придурь, а смысл-то в ней есть. Твой отец перед Авирой начал над смертью шутить… Дошутился. Нет, если что сдуру позовешь, оно и придет. А эти точно какую-то тварь кличут… Короче, вернутся наши, и начнем охоту. Пока я последнюю сволочь своими руками не придушу, а предпоследнюю в дюз не упечем, других дел не будет.

— Чего ж те тогда ускакали, раз они смерти не боятся?

— А вот это всего хуже, что удрали. Главный, глаз даю, ушел. Он-то наверняка помирать в ближайшее время не собирается, может, даже наоборот — чужие жизни жрет и с того жиреет. А вернее всего, тут у нас хвост прополз, а голова змеиная совсем в другом месте. Хотел бы ошибаться, но они кого-то предупредить хотят. Да… А кони-то у них — хоть сейчас в императорскую конюшню…

Луи согласно кивнул. Услышанное в голове укладывалось с трудом, и принц зацепился за последние слова, внушающие надежду хоть на какую-то определенность. Корона и все прочее подождет. И хорошо, что Матей оказался другом, пусть и интриганом. Луи любил ветерана с детства, сама его ненависть во многом выросла из обиды. Дядька Шарль — и вдруг поверил, что он, Луи, насильник и лгун! Теперь все стало на свои места. Принц поправил шляпу и нарочито внимательно стал смотреть вдаль. Его усилия не пропали даром — он первым увидел возвращающихся галопом всадников, которых отчего-то стало меньше.

— В засаде они половину оставили, что ли? — проворчал Матей, однако в голосе его не было особой уверенности.

Дело оказалось в другом. Аюдант Матея был истым уроженцем севера и уложил все увиденное и собственные выводы в три слова:

— Монсигнор, это война!

5

Фредерик Койла придирчиво рассматривал свое отражение в переносном зеркале. Пожалуй, не стоило ему вчера столько пить. Михай Годой, конечно, радушнейший из хозяев, но язык дается дипломату, чтобы скрывать свои мысли, а не для того, чтоб произносить пустые тосты. И вот результат — третий час пополудни, а он едва встал… Лицо опухшее, глаза мутные, руки трясутся… А ведь ему уже за тридцать, и, если он хочет по-прежнему радовать мунтских красавиц своей внешностью и темпераментом, нужно себя поберечь. Граф покачал головой — и что это вчера на него нашло, ведь он почти не пьет, а тут опрокидывал кубок за кубком, да еще и гаэльзсцев заставлял.

Неприятно будет, если они разболтают о его вчерашнем «подвиге» обретающемуся поблизости племянничку императора. Ведь именно он, Фредерик Койла, одним из первых поддержал Бернара, потребовавшего высылки Луи из-за его постоянных пьяных похождений, завершившихся попыткой изнасиловать собственную кузину. В последнее Койла, впрочем, не верил — Марина-Митта сама могла изнасиловать половину гвардии, однако чего не повторишь, чтобы удалить человека хоть и неплохого, но самим своим существованием мешающего Бернару, а значит, и тем, кто связал с ним свою судьбу. И все равно граф не хотел, чтобы Луи узнал о его, Фредерика, пьянстве. Надо будет тактично переговорить об этом с вчерашними гостями, если те еще не разъехались, хотя вряд ли они смогли это сделать, так как тоже пали жертвой тарскийского гостеприимства.

Граф вздохнул, еще раз расправил и без того безукоризненно лежащие манжеты, подумал, достал баночку с румянами, тронул заячьей лапкой зеленоватые щеки и раздвинул полог палатки. Лагерь оживленно гудел. Люди и гоблины сновали в разные стороны, ржали лошади, раздавались резкие свистки горских начальников и хриплые голоса тарскийцев. Вчерашних сотрапезников Фредерик Койла нашел без труда. Те только что проснулись и, морщась, приступили к обычному в подобных случаях лечению. К глубокому облегчению столичного гостя, провинциалы не сочли его вчерашнее поведение чем-то из ряда вон выходящим, скорее они были удивлены умеренностью графа.

Койле предложили какую-то настойку, которую в здешних краях пьют на второй день празднества. Он согласился. День полз в обсуждении столичных новостей и местных сплетен, причем Фредерик с мстительным удовлетворением узнал, что Луи все еще под присмотром старого Матея, которого ненавидит всеми фибрами души.

Окончательно успокоившись и полностью очаровав своих собеседников, Койла попрощался и хотел выйти вон, однако это ему не удалось. Два молчаливых горца с обнаженными атэвскими ятаганами не пропустили посланника императора, с каменными лицами встретив поток его красноречия. Та же участь постигла и прочих арцийцев. Гости Годоя, внезапно ставшие пленниками, с недоумением уставились друг на друга.

— Возможно, у них в лагере происходит что-то, что они не хотят показывать чужим. Какой-нибудь обряд или что-то в этом роде. — Граф сам не очень верил в то, что говорит, но надо же как-то объяснить происходящее, чтобы сохранить лицо.

Как ни странно, арцийцы такое объяснение приняли и даже прикрикнули на сынка одного из нобилей, предпринявшего попытку вырваться из палатки. Мальчишка обиженно закусил губу и удалился за занавеску, отделявшую основное помещение от отсека, в который слуги убирали свернутые постели. Плен, если это был плен, оказался весьма приятным, так как вскоре полог откинулся, пропуская таянцев, принесших обильный обед, хорошие вина и известие, что вечером их ждет регент. Испортившееся настроение улучшилось, и граф, приняв на себя роль хозяина, пригласил всех к столу.

6

— Я не видел чернил с тех пор, как моим учителям перестали платить жалованье. — Луи с отвращением отшвырнул перо. — И вообще нам никто не поверит.

— Кто нужно, поверит. — Матей пробежал глазами шесть посланий. — Хотел бы я взглянуть на рожу Бернара, когда тот узнает, до чего доигрался… Удавил бы! Своими руками привести сюда такую заразу…

— Может, еще удавишь, — попытался пошутить принц.

— Надеюсь, — ветеран был не склонен воспринимать слова Луи как шутку, — но пока нам придется солоно. Винсен, давай сюда ребят!

Двенадцать человек вошли в домик покойного клирика, где удалось отыскать бумагу и чернила, и замерли, переводя взгляд с принца на Матея и обратно. Старый вояка молчал, и Луи понял, что приказывать, по крайней мере на людях, отныне придется ему.

— Вот что, — он старался говорить спокойно и деловито, — тут шесть писем. Каждое должно быть доставлено как можно скорее. Ваша быстрота — это спасенные люди. Замешкаетесь, еще где-нибудь случится то же… что мы видели. Кто здесь с севера?

— Я, — отдал честь стройный сероглазый брюнет и уточнил: — Черный Лес, это рядом с Гвергандой.

— Туда и поскачешь. С тобой поедет Шаотан, нужно, чтобы хоть кто-то добрался до Сезара Мальвани, но лучше, если оба. Это, кстати говоря, всех касается. Умирать вернетесь сюда, поняли? — Воины заулыбались, словно им сказали что-то неимоверно приятное. — Так… Кто-нибудь знает самую короткую дорогу к Кантиске? В обход Мунта?

— Тео. — Матей, разумеется, знал о своих людях все.

— Тогда ему — Архипастырь. Если для скорости понадобится ограбить кого-то на дороге, грабь, грехи тебе отпустят, только б скорее. А ты, ты, ты и ты — поедете в Руну, Эстре и Гаэльзу. Отдать начальникам гарнизонов из рук в руки, будут расспрашивать, отвечать как на духу.

— Именно, — кивнул ветеран, — там свои. От себя добавьте, чтоб шевелились. Нужно остановить эту нечисть и держаться, пока не подойдет подкрепление. Гийом и Толстяк, ноги в руки и в Мунт. Это письмо императору, но с ним успеется, а вот второе, маршалу Ландею. Лично и срочно!

— Возьмите деньги, — Луи высыпал на стол пригоршню монет, — больше нету, так что шутка про грабеж — не совсем шутка. Главное — скорость; помните, что от вас зависит.

Матей хмуро оглядел посланцев.

— А теперь брысь! Шаотан, возьми серого, он лучше других, с Жани я разберусь. — Гонцы бросились вон, за окнами простучали копыта.

— А что теперь? — Луи принялся размазывать по чистенькому столу чернильную кляксу, пытаясь придать ей очертания коровы.

— Ждать теперь, — отрезал бывший враг. — Самое муторное дело, между прочим. Ждать и думать. Знал я, конечно, что Бернар — тварь. Но что он такой дурак! Позвал баран змею с волком воевать, она его и укусила…

— Но они на Эланд идут, правда ведь? Что Годою с нами делить? Да ты же сам и говорил, Бернар с Михаем сговариваются против Рене Арроя.

— Знаешь, парень, — Матей задумчиво взъерошил остатки волос на затылке, — похоже, этот шут гороховый, наш император, таки их пропустил. Иначе они Фронтеру с ходу не проскочили бы. Гарнизоны там сильные, их не обойдешь и не опрокинешь. Прохлопать не могли, я знаю, кто там командует… Нет, по всему выходит, что Базилек их сам пустил. Иначе с чего его консигну впереди тащат?

— А что с нашими гарнизонами?

— Не знаю! — зло отрубил барон, но злость эта явно была направлена не на собеседника. Луи отчего-то вспомнил, что свой титул бастард небогатого нобиля нашел под Авирой, когда в одиночку защищал от атэвов тело отца Луи, принца Эллари.

— Дядька Шарль!

— Оу?

— Но они ведь на Эланд идут?

— Эк заладил… Эланд, Эланд! Может, да, а может, и нет. Знаю, о чем думаешь. Дескать, Рене Аррой им по рогам даст, а мы ему поможем, а вот войны здесь и сейчас ты боишься. И глазами на меня не блести — не девка! Правильно боишься. Армия наша — оторви да брось. Как твоего отца убили, так и пошли дела… Для Базилека с Бернаром мы хуже атэвов. Дряни только и делали, что недовольных искали да по дальним гарнизонам распихивали, одна память про победы и осталась!.. Но что больше всего мне не нравится, так это изуверство ихнее… Если бы они на Арроя собирались, они бы здесь не свинячили, им в тылах союзники нужны.

— Но откуда же им знать, что мы все узнаем?

— Умный человек, а тарскийского Годоя отродясь дураком не называли, должен понимать: такого шила в мешке не утаить. Рано или поздно нашли бы эти мертвые деревни… Нет, Луи, пер бы он на Эланд, такого бы здесь не творилось. Боюсь, мы не Рене защищать будем, а Мунт, и пошли Триединый дурню Базилеку просветление. Если он не двинет сюда армию, все пропало.

— Все?

— Ну, положим, не все. Атэвы останутся до поры до времени, Канг-Ха-Он тоже. Мирия далеко, Эланд за Аденой и Ганой, их еще перейти нужно, да и зубов у Рене хватает, а вот Арция, та точно пропала. Ее и так-то тряхни — копыта отбросит. Опоздали мы! — Ветеран взглянул на принца почти с ненавистью. — Нужно было лет десять назад свернуть шею императорской семейке и надеть на тебя корону! А теперь догоняй. Босиком по гвоздям, да за подкованной кобылой!

Матей замолчал, а у Луи не было не малейшего желания продолжить разговор. Принц сидел, поставив локти на перемазанный чернилами стол и запустив пальцы в густую каштановую шевелюру. Каждый думал о своем, и мысли эти были не из радостных. Надо было вставать, что-то приказывать, делать веселое, знающее лицо, но не получалось.

Вернулись разведчики, отправленные к большой дороге, и Матей с Луи вышли навстречу. Винсен и Колен были не одни, позади аюданта сидел красивый темноволосый юноша, почти мальчик, в сером бархатном колете, на котором был вышит баронский герб — вставший на дыбы конь в воротах из радуги. Луи поразило лицо паренька — отрешенное и бледное, как на картинах старых мастеров.

— Вот, — Колен все свои доклады начинал с этого глупого словечка, и отучить вояку от скверной привычки не мог даже Матей, — он из лагеря удрал. Такое там творится, в страшном сне не увидишь. Ему только царки надо, вовсе застыл от эдаких радостей. А Годой сейчас на Олецьку прет, а дальше на Мунт, так что гореть Базилеку синим пламенем…

— Предупредить бы их, — проворчал Матей, — да разве послушают? В Олецьке же этот пень Вуар распоряжается. Никогда ничему без письма с двумя печатями не поверит.

— Все равно едем туда. — Луи торопливо пристегнул шпагу. — Мы верхами, успеем раньше. У них обоз, пехота…

— Погодите, ваше высочество. — Матей отвел Луи в угол и зашипел: — Никуда мы сейчас не пойдем. Будем ждать здесь вестей из гарнизонов. Не имеем права мы сейчас на рожон переть, надо по-умному делать, а помирать и мыши умеют. Если кошка схватит…

Внезапный порыв ветра опрокинул стоявший на подоконнике кувшин, вздув парусом накрахмаленные занавески. Луи подбежал к окошку и высунул голову наружу. В лицо ему швырнуло целую пригоршню песка и пыли, на зубах противно скрипнуло. Принц взглянул в потемневшее небо — с северо-востока надвигалась гроза. Передние тучи, похожие на пригнувшихся к гривам коней огромных всадников, стремительно заволакивали горизонт, словно над миром нависала небывалая черная стена. Не пройдет и часа, как на них обрушится настоящий потоп. И хвала святому Эрасти, если это так! Дороги здесь немощеные, кругом глина, развезет так, что никакой обоз с места не сдвинется, а брод у Олецьки уж точно станет непроходимым. Значит, у них в запасе дня два, а то и три.

Гонцы уже в пути, если дождь их и задержит, они всяко доберутся до цели много раньше, чем тарскийцы смогут вновь двинуться с места. А каждый выигранный у судьбы час приближает помощь. Феликс, узнав о таинственных убийцах, не станет медлить со Святым походом, тем более что в мешке вестника лежат тщательно завернутые в старую занавеску окровавленные рога. Наверняка тотчас же двинет на юг войска и Сезар Мальвани, да и здесь, во Фронтере, они соберут тысяч пять-семь! Только бы гроза не прошла стороной, а Хадна разлилась пошире!

Часть третья

МОЛЧАЩЕЕ НЕБО

— Но вот и опять слез наших ветер не вытер. Мы побеждены, мой одинокий трубач! Ты ж невозмутим, ты горделив, как Юпитер. Что тешит тебя в этом дыму неудач? — Я здесь никакой неудачи не вижу. Будь хоть трубачом, хоть Бонапартом зовись. Я ни от чего, ни от кого не завишу. Встань, делай как я, ни от кого не завись! И, что б ни плел, куда бы ни вел воевода, Жди, сколько воды, сколько беды утечет, Знай, все победят только лишь честь и свобода, Да, только они, все остальное не в счет!.. Михаил Щербаков
Глава 1

2229 год от В. И. 9–13-й день месяца Медведя

Арция. Мунт

Нижняя Арция. Олецька

Арция. Святой град Кантиска

1

Городок Олецька славился разве что дюзом, про который шепотом рассказывали страшные истории, полные ведьм, дето— и мужеубийц и замурованных живьем в монастырские стены клириков-Преступивших. Во всем остальном это был обычный городок на границе Нижней и Срединной Арции, давно выплеснувшийся за одряхлевшую стену, полный запаха выпекаемого хлеба, яблочного вина и цветущей сирени.

Жители городка кормились в основном с дорог, на которых, собственно говоря, и выросла Олецька. По всем правилам военного искусства город-ключ к сердцу империи — Фронтеру арцийцы всегда считали ненадежной — следовало окружить мощными укреплениями, которые стерег бы сильный гарнизон, но хозяевам Мунта было не до того. Последние войны гремели либо на юге, либо на море. На восток империя не оглядывалась, сперва почитая Таяну не стоящей внимания, а потом слишком сильной для того, чтобы бряцать оружием, благо Рысь смотрела на Последние горы, а не на ухоженные имперские земли. Олецька, равно как и другие нижнеарцийские города и городки, оставалась оплотом трактирщиков, перекупщиков и ремесленников. Жило их там тысяч двенадцать, и ненастным весенним вечером они занимались своими делами — шили, стряпали, болтали о зарядивших ливнях с забежавшими выпить стаканчик вина соседями.

У опоясывавшей городок с юга, вздувшейся от дождей речушки влюбленные наперекор ненастью ломали мокрый жасмин, какой-то мальчишка, насквозь вымокший, но счастливый, забавлялся с корабликами посреди превратившейся в море торговой площади, а из харчевен пахло пряным мясом и сдобой. В трех храмах и дюзе звонили колокола, вознося хвалу Триединому за еще один прожитый день, большой желтый кот, пробиравшийся по карнизу единственного, не считая дюза, двухэтажного дома, принадлежащего эркарду, оступившись, с мявом шлепнулся на мощеный двор, отряхнулся и гордо удалился, возмущенно подняв подмокший хвост.

Символические городские ворота были распахнуты, два стражника — пузатый и худой, как весенний заяц, — увлеченно метали кости в теплой караулке. За дорогой никто не следил, а там было на что поглядеть.

Армия, показавшаяся из-за поворота, выглядела внушительно. Блестели кирасы всадников, в ногу шагали крупные лошади, вздымались вверх знамена и консигны, правда, малость обвисшие из-за проклятого ливня. Впереди, сразу после знаменосцев, под навесом, вздымаемым восемью рослыми воинами, ехали трое — разодетый в цвета потухающего пламени красивый мужчина с короткой черной бородой, худой клирик с горящими глазами и изящный улыбающийся красавец, в котором каждый, кто бывал в Мунте, без труда бы узнал бесподобного графа Койлу.

Войско шло не таясь, и стражники, услышав за стеной шум, соблаговолили высунуться наружу. Койлу они в лицо не знали, но императорские нарциссы произвели должное впечатление, да и слух о том, что таянский регент отправился воевать с поганым Майхубом, уже разлетелся по всей Арции.

Граф Койла остановил коня у ворот и объявил, что сопровождает дружественную армию в Святой поход и что император Базилек повелел своим подданным всячески содействовать доблестным борцам с атэвами. Стража не возражала, да и что она могла бы возразить? Армия влилась в городок сплошным потоком. Правда, не вся, да вся она бы и не поместилась. Большая часть обтекла Олецьку с востока, намереваясь разбить лагерь на берегу Хадны в ожидании, когда спадет вода и переправа станет проходимой.

Прибежал растерянный эркард, на ходу застегивая отороченную седой лисой парадную мантию, из окон повысовывались любопытные головы. Граф Койла все с той же обворожительной улыбкой повторил про Святой поход и попросил проводить высокого гостя в дюз. Эркард торопливо закивал, прикидывая, сколько съедят и выпьют за время вынужденного безделья такие гости. Граф Койла продолжал говорить о пустяках, клирик привычным жестом благословлял всех, кто попадался на пути, Михай Годой молчал. Молчали и тарскийцы, печатавшие шаг на расстоянии половины копья от вождей.

Дюз стоял на берегу впадавшей в Хадну речки и в этот дождливый вечер не казался ни опасным, ни таинственным. Под крышей главного здания гнездились ласточки, несмотря на ливень стремительно носившиеся над белым от жасмина двором. Настоятель молился, но к гостям вышел немедленно. Он был еще не стар, довольно упитан, с румяными щеками, обличающими человека, не слишком укрощающего свою плоть. Граф Койла, улыбаясь, очередной раз поведал о походе, аббат с умным видом закивал в ответ и предложил распорядиться об обеде.

Надо было отдать должное церковному повару, трапезу он приготовил отменную, а вином из подвалов дюза не побрезговал бы самый строгий ценитель. Настоятель усердно потчевал гостей, не забывая и себя. Прибывший с Годоем епископ, умерщвляя плоть, ограничился шпинатом и ранними огурцами, Фредерик Койла только пил, зато тарскийский господарь и его приближенные угощались от души, и настроение у них было самое благодушное. Особенно они развеселились, когда эркард поведал о письме сосланного в Нижнюю Арцию императорского племянника, допившегося с тоски по столичным красоткам до белой горячки.

2

Нужный дом посланцы Луи отыскали без труда, так как Франциска Ландея в Мунте знала каждая собака. Маршал жил на широкую ногу, у него постоянно толклись молодые гвардейцы, а не имевшие достаточного вспомоществования из дому и протиравшие глаза императорскому жалованью задолго до поступления нового зачастую и кормились у своего командира. Не было и полудня, но на широком, замощенном стершимися плитами дворе вовсю упражнялись в искусстве фехтования десятка полтора молодых нобилей в черных с золотом мундирах императорской гвардии. Ворота были широко распахнуты, и на двоих запыленных путников никто не обратил никакого внимания. Мало ли кто ищет встречи со стариком? Другое дело, что в такое время Ландей обычно еще почивал, но откуда об этом знать двоим провинциалам, прибывшим в столицу в надежде на гвардейский плащ? Именно это должны были поведать о себе гонцы Матея, буде их примутся расспрашивать, но такового не случилось, и они благополучно добрались до личных покоев сигнора, на пороге которых торчал немолодой, но свирепый страж — Кривой Жиль, единолично исполняющий обязанности денщика, лекаря и доверенного лица Франциска Ландея.

Похоже, единственным, что могло пробить сию нерушимую стену, было личное послание барона Матея, увидев кое Жиль проглотил начатую тираду о всяких там, заявляющихся ни свет ни заря, и метнулся к двери. Не прошло и получаса, как к гонцам вывалился сам маршал — огромный и, как всегда по утрам, хмурый.

Когда-то Франциск Ландей был первым красавцем Арции и любимцем дам, но годы сделали свое дело. Маршал изрядно раздобрел, а красивое, породистое лицо словно бы оплыло книзу. И тем не менее он являл собой весьма внушительное зрелище. В необъятном атэвском халате и с кубком темного пива в руках Ландей напоминал разбуженного раньше времени медведя. Неодобрительно скосив налитые кровью глаза на приехавших, он хрипло проревел:

— Ну, что там?

Гийом молча протянул свиток, и маршал, отставив его на расстояние вытянутой руки, принялся разбирать корявый почерк, сосредоточенно шевеля влажными губами. Закончив, он скомкал бумагу, бросил на медный поднос и высек огонь. Когда послание сморщилось и почернело, Франциск грозно фыркнул, яростно взлохматил седеющую гриву и вынес вердикт: «Хреново».

Гийом и Толстяк промолчали. Ландей еще немного подумал и рявкнул:

— А ну вон отсюда! Мне думать надо, а вам завтракать. Жиль, отведи их… И чтоб одна нога здесь, другая там… Кто-то их видел?

— Видели многие, запомнили вряд ли, — счел нужным ответить Толстяк.

— Ладно. — Маршал уставился куда-то за каминную трубу, давая понять, что первая часть аудиенции окончена.

Второй раз Толстяк с Гийомом узрели Ландея спустя три часа, когда, умывшиеся и наевшиеся до отвала — в этом доме любили угощать, — коротали время в оружейной галерее, куда их препроводили, строго-настрого запретив выходить. Маршал явился из потайной дверцы, скрывавшейся за гобеленом с изображением голенастых некрасивых птиц на фоне роз, размером и формой более напоминавших капустные кочаны.

Франциск Ландей успел переодеться в роскошный придворный костюм, лихо подкрутить усы и, видимо, поправить расстроенное с утра здоровье с помощью традиционного средства, однако лицо вояки было угрюмым и напряженным. Следом за своим господином шествовал Кривой Жиль, обремененный внушительной поклажей.

Ландей садиться не стал, а встал, по своему обыкновению, широко расставив ноги и упершись руками в бока. Гийом и Толстяк торопливо вскочили, но Франциск только рукой махнул — сидите, мол.

— Вас тут не было, меня вы не видели, — объявил он, — во всяком случае, пока не доберетесь до Матея. Вот деньги, вот гвардейские плащи, вот письма, которые вы везете и которые можете показывать. А вот письмо, которое ждет Матей и за которое и вы, и я отвечаем головами. Чтоб вы знали — я своей властью подчиняю принцу Луи Гаэльзскому все гарнизоны, до которых он сможет добраться, и разрешаю набирать людей на службу империи.

Гийом все же вскочил и щелкнул каблуками, а Толстяк почти робко спросил:

— А гвардия? Когда придет гвардия?

— Не знаю! — отрезал маршал. — Сделаю все, что могу, но тут такое творится! Рассчитывайте только на свои силы. Пока до Базилека с Бернаром дойдет, что они обхитрили самих себя, может и неделя пройти, и две…

— Монсигнор! — с отчаяньем замотал головой Гийом. — Если не ударить сейчас, через неделю от нас мокрого места не останется.

— Надо, чтоб осталось, — припечатал маршал. — Голова у Матея есть, выкрутитесь, а там, глядишь, и Церковь подоспеет. Я же… А, что тут скажешь. На вас вся надежда — продержитесь! А сейчас марш к Матею! Жиль вас выведет. Как узнаю, что выехали, пойду к императору. Попробую мозги вправить, но, — великан поморщился, — нигде не сказано, что можно вправить то, чего нет.

Эту фразу маршал в сердцах повторил и несколько часов спустя, когда, пнув ногой в сапоге с отворотом ни в чем не повинную дверь, плюхнулся в любимое кресло у камина и потребовал царки. То, что Базилек и Бернар губят Арцию, Ландей знал и раньше, но до какой степени глупости и предательства они дойдут, все же не подозревал. До сегодняшнего дня.

…Базилек его принял почти сразу, впрочем, Франциск в этом и не сомневался. Полтора десятка лет он старательно изображал недалекого, любящего выпить и покутить вояку, озабоченного лишь тем, чтобы гвардия вовремя получала жалованье. Веди маршал себя иначе, его давно бы убили или сместили, гарнизонами распоряжались бы лизоблюды Бернара, а гвардией — недоумок Жером… Сейчас императорский зять полагал Франциска Ландея безопасным и мирился с ним, тем паче в столице маршала любили, и любовь эта подпирала весьма шаткие чувства подданных к его величеству. Базилек же всегда был рад видеть друга покойного брата, от которого не ожидал подвоха.

Разряженная дворцовая челядь знала, что кто-кто, а Ландей может входить к императору без доклада, впрочем, маршал этим своим правом не злоупотреблял — любоваться на кролика в львиной шкуре было противно. На сей раз серьезного разговора было не избежать.

Увы! «Кролик» и повел себя как кролик. После длинной слюнявой истерики был призван драгоценный Бернар с его не менее драгоценным братцем Марциалом, которые объяснили перепуганному императору, что все написанное в письме — ложь и интриги. Луи нужно, во-первых, поссорить его величество с Михаем Годоем, во-вторых, получить разрешение на возвращение в Мунт, а может, и того хуже: сосланный принц подкупил фронтерских баронов и выманивает императора из столицы, чтобы предательски убить и захватить трон.

Базилек с умным видом кивал и соглашался, а Ландей… Маршалу пришлось наступить себе на горло и сделать вид, что он верит всей этой чуши. Потерять в решающий момент маршальский жезл Ландей не мог, а поднимать бунт, когда в страну вторгся враг, было равносильно предательству. И все же Франциск решился бы и на это, будь он уверен, что быстро управится. К несчастью, наемное войско из южных провинций крепко держал в руках младший братец Бернара, который, несмотря на ставшее притчей во языцех пристрастие к молодым белокурым офицерам, в воинском деле разбирался неплохо. Конечно, гвардейцы Франциска, ненавидящие южан, готовы были искрошить их в капусту и с восторгом сделали бы это по первому слову своего маршала. Не досчитавшись при этом трети своих.

Маршал выругался и налил себе еще. Все шло из рук вон плохо и даже хуже. Потому что негодный щенок Луи угодил в центр схватки, и если он удался в отца, а это так и есть, то очертя голову ринется в бой. А погибни Луи, Арции конец, даже если Годой ее и не проглотит до конца.

Франциск Ландей был человеком войны, смысл его существования заключался в том, чтобы водить в бой армии, но эта война началась или слишком рано, или же слишком поздно. Напади Годой десять лет назад, он дал бы прекрасный повод сместить никчемного императора и возвести на трон единственного сына Эллари. Повремени тарскиец пару лет — и они бы успели свершить задуманное, а задумали они государственный переворот.

Франциск отродясь не был интриганом, так же как Шарль Матей и удаленный ныне на границу с Эландом командор Мальвани, но спасти страну можно было, лишь свергнув императора, вернее, Бернара.

Когда Эллари Арцийский погиб, причем у Ландея не было уверенности, что смерть принца на совести атэвских стрелков — Эллари не имел обыкновения показывать спину врагам, а роковая пуля вошла именно в спину, — наследником стал незначительный Базилек. От природы мягкий и некрепкий здоровьем, он боготворил старшего брата, на все глядя его глазами. Друзья Эллари были уверены, что будущий император хоть и не станет великим правителем, но и не навредит. Военные скрепя сердце согласились с волей Альбера-Филиппа, в обход малолетнего внука завещавшего корону младшему сыну.

Мать Луи, дочь небогатого барона, завоевав любовь наследника, снискала ненависть царственного свекра. Пока Эллари был жив, его жену не замечали, а после гибели принца обвинили в распутстве и заперли в одном из циалианских монастырей. Объявить незаконнорожденным Луи, как две капли воды похожего на отца, не осмелились, но слухи поползли, а поскольку на щите наследника не должно быть и намека на кошачью лапу, императорский манифест никого не удивил. Конечно, знай старик, что сотворит с короной Базилек, он вряд ли отослал бы внука, но Альбер-Филипп этого не увидел, мирно сойдя в гроб вскоре после авирской битвы.

Правление Базилека Первого подтвердило, что слабость хуже подлости, а глупость — измены. Базилек женился раньше брата, честно взяв выбранную отцом девицу. После смерти свекра императрица с помощью матушки и братцев взяла безвольного супруга на сворку; когда же мерзкая баба, ко всеобщей радости, отправилась к Проклятому, за императора взялся ее дальний родич Бернар, предусмотрительно прибравший к рукам единственную дочь тогда еще младшего принца.

Придворные страсти кипели, а молодой Луи восхищал своим молодечеством прекрасную половину Мунта, ничуть не задумываясь о том, что имеет право на корону. Друзья Эллари, которым стоило немалых усилий сберечь мальчишке жизнь, и злились, и восхищались новым любимцем столицы. Втихаря же они готовили переворот, о котором меньше всех знал принц. Базилек никогда не отличался крепким здоровьем, и дворцовый медикус, сделав ставку на Луи, уверял, что через пару лет император тихо отойдет. Большинство заговорщиков были не придворными интриганами, а солдатами, убийство им претило. Знай они, что Базилек протянет лет двадцать, они скрепя сердце бросили бы жребий, и тот, кто вытащил метку, из одного пистоля выстрелил бы в императора, а из второго в себя, но лучше было подождать, не пятная ни себя, ни Луи кровью Волингов. Друзья Эллари ждали своего часа, готовясь объявить Луи императором и арестовать Бернара, пока же Ландей изображал бабника и выпивоху, которого терпят из уважения к былым заслугам и потому, что его любят горожане. Земляк Бернара вице-маршал Жером, редкостный болван, полагал, что держит гвардию в своих руках, не догадываясь, что та служит маршалу и сыну Эллари. Все шло как задумано. Ссылка принца в Гаэльзу и та сыграла на руку заговорщикам, но войны с Таяной не мог предусмотреть никто.

3

Тиверий как мог благостно возгласил здравицу в честь благочестивого и богоугодного регента и его супруги. Обладавшая прекрасным зрением Ланка видела мешочки под глазами кардинала и красные прожилки на его физиономии. Тиверий был ей омерзителен почти в той же степени, в какой Иннокентий симпатичен, тем не менее стоять на королевском месте было приятно, да и повод для молебна внушал надежды. Армия благополучно добралась до Олецьки, никто ничего не заподозрил. Если так пойдет и дальше, летом Михай возьмет Мунт. Супруг и союзник имел обыкновение исполнять обещанное, но Илана не думала, что все случится так скоро. Арция, как бы она ни одряхлела, оставалась для таянки центром вселенной, а императорская корона — пределом того, что может достичь человек.

То же, что Годой, как и полагается военачальнику и вождю, находится в войсках, вызывало странное чувство. В отсутствие Михая жизнь в Высоком Замке словно бы приостановилась. Принцесса Илана Ямбора никогда не ощущала себя провинциалкой, в отличие от герцогини Тарскийской, местоблюстительницы трона Ямборов и будущей императрицы. Ланке не хватало разговоров с мужем, и не только разговоров, тем более что Уррик и его отряд тоже были далеко. Грубые гоблинские сапоги топтали дороги Арции, возвещая начало новой эпохи и новой династии. Ланка незаметно положила ладонь на живот — она еще не уверилась до конца в своей беременности, хотя все признаки вроде бы были налицо.

Мысль о том, что отцом ее ребенка является не господарь Тарски, а гоблинский наемник, Ланка гнала как недопустимую. Сам Уррик как-то с горечью сказал, что связь гоблина с тем, у кого есть душа, бесплодна, а так как сожительство без продолжения рода горцы полагают величайшим грехом, их союз — преступление. Ланку такой поворот лишь обрадовал — отныне можно было ни о чем не беспокоиться, — но, опасаясь оттолкнуть Уррика, женщина, как могла, изобразила отчаяние. Больше они к этому не возвращались, хотя, говоря по чести, Илана не отказалась бы видеть в будущем сыне такие же бесстрашие и силу, как в Уррике, хотя императору нужнее ум и воля. У Михая в избытке и то и другое, и внешне он недурен, но Илана предпочла бы, чтоб сын удался в Ямборов. Это было бы справедливо и искупило б ее вину перед братьями, хотя во всем виноват не убивший тарскийца отец. Было время, когда Михая следовало прикончить, но сейчас Годой — это Таяна, и он побеждает…

Тиверий продолжал витийствовать; теперь он призывал молить Триединого избавить Нижнюю Арцию от дождей, но Ланка уже не слушала. В храме становилось слишком душно, голова будущей императрицы кружилась, к горлу подступала тошнота, в очередной раз подтверждая: она не ошибается, союз Таяны и Тарски дал плоды. Опасаться было нечего, но легче от этого не становилось. Илана с ненавистью взглянула на пузатого кардинала, мечтая не столько о короне, сколько о конце службы и… о прожаренной гречневой крупе.

4

— Ты уверен? — Габор Добори был мрачнее тучи.

— Да, командор,[89] я сам видел. Армия — не сосчитаешь… А рядом, но не вместе с ними, еще какие-то. Жгут деревни и убивают. — Запыленное лицо арцийца непроизвольно передернулось. — Вроде сами по себе, но, как мы их прихватили, ломанулись к Годою…

— Проклятый побрал бы этого Базилека! — прорычал Добори. — Его святейшество, как назло, раньше заката не освободится. Ладно, иди отдыхай, а то сейчас помрешь на месте. Генрих!

Аюдант появился немедленно, что случилось, он еще не знал, но ничего хорошего от гонца из Арции не ждал.

— Ну что ты на меня вылупился? Годой в Арции! Когда парень выехал, тарскиец торчал у Олецьки, а сейчас не удивлюсь, если эти уроды любуются на его консигны. Война это, понял? Пока Базилек дурью маялся, Михай времени даром не терял.

«Мы не станем помогать этому противному Эланду, — проныл бравый рубака, в меру своего воображения воспроизводя изысканную придворную речь, — потому что Рене Аррой нас не уважает и не признает своими императорами, и вообще война между Таяной и Эландом нам полезна». Тьфу! Уроды! Дождались. Годой умный. Начал не с Эланда, об который зубы обломаешь, а с них. И поделом.

— А что будем делать мы? — посмел встрять ошалевший как от обилия новостей, так и от ярости своего командора Генрих.

— Мы? Защищать Арцию, Проклятый бы ее побрал! Только, боюсь, теперь не мы подмогнем Эланду, а Рене придется тащить нас за шиворот из грязной лужи. Какую армию мы сколотили бы за зиму, если б не эти мунтские придурки! Сам Датто позавидовал бы! А чего ты тут стоишь?! — рявкнул командор, словно впервые заметив аюданта. — А ну дуй в лагерь! Всеобщий сбор… Живо!

Последний приказ был излишним — Генрих уже выскочил из комнаты.

Глава 2

2229 год от В. И. 17–19-й день месяца Медведя

Запретные земли. Ларги

Нижняя Арция. Олецька

Пантана. Убежище

Арция. Мунтский тракт

1

Странное все же это место, Ларги, — ровное как стол, заросшее высокой травой. Лишь кое-где, свидетельствуя о наличии родника или озера, маячат небольшие рощицы. И никого. Ни чудовищ, ни людей… Похоже, горы эти на самом деле Последние, за ними — пустота. Случись что, соплеменникам Уррика и Кризы будет куда отступить, это отчего-то радовало.

О гоблинах, хоть они и сражались на стороне Годоя, Роман Ясный при всем желании не мог думать как о врагах, вот если б первой оторвавшейся от безликого бурого моря каплей стал не Уррик, а жрец-старейшина, мечтавший проливать на алтарях чужую кровь… Тогда бы все осталось, как заповедано от века: эльфы — Добро и Свет, гоблины — Ночь и Тьма, а люди — как получится, хотя все равно нет, потому что в жилах Эанке текла та же кровь, что и в его собственных. Нарвись тот же Уррик на сестру и выживи, он бы теперь объяснял соплеменникам, что на Светорожденных негде ставить клейма и правы те, кто готов на все, лишь бы эта зараза не оскверняла Подзвездное… Подзвездное гоблинов, трижды светлые Звезды эльфов и война, в которую вновь втравливают и тех, и других. Бред.

Рамиэрль мысленно отмахнулся от встающей перед глазами картины, запретив себе уподобляться Жану-Флорентину. Добро и зло — это потом, а для начала свяжем в единое целое то, что поддается объяснению. Итак, он шел к месту Силы, повторяя дорогу Эрасти. С Эрасти была Циала. Она вернулась, Проклятый — нет. Значит, в ту пору там был проход, который стерве в рубинах удалось закрыть. Видимо, это возможно лишь снаружи, иначе Церна выбрался бы, так что веретено завертелось позднее. Светозарные к нему отношения не имеют, равно как и его, Романа, соплеменники. Прежние хозяева Тарры, уничтоженные пришельцами, — тем более. Остается зло, про которое щебетала Криза. Зло, выползшее из своей берлоги и готовящееся к Последней битве. Выходит, Церна для него опасен?

Знаний Рамиэрля хватало, чтобы оценить, какие чудовищные силы пошли в ход, чтобы смять в отвратительный ком разъединенные навеки небо и землю, живое и мертвое. Поверить в то, что женщина-Архипастырь сотворила подобное и ушла живой, либер не мог. Циала не была магом, иначе не умерла бы старухой. Утратила дар? Тоже нет. Бывший маг не станет наслаждаться властью над жалкими смертными, даже не пытаясь продлить свои дни. Нет, Циала не имеет никакого отношения к тому, с чем он столкнулся…

Другой на месте Романа Ясного, столкнувшись с мощью врага, уверовал бы в неизбежность поражения, а либер, убедившись в невозможности освобождения Эрасти, слегка успокоился. Конечно, собранное в складки безумие впечатляет, но тот, кто все это устроил, боится возвращения Проклятого почище любого клирика, а значит, и на него есть управа. Эрасти был сильным, наверное, самым сильным после Исхода Светозарных магом, а те, кто распоряжался его наследством, отдали меченную тройным вензелем шкатулку Рене. Избраннику Тахены. Избраннику темных, сам Церна начинал с меньшего.

Рамиэрль шел к реке и думал о том, что ему предстоит. Степь еще доцветала, а Криза еще ждала. Совесть требовала пойти другой дорогой, чтобы орка, прождав условленное время, вернулась домой. Хватит того, что в эту беду впутана Геро, но Эстель Оскору от бури не укрыть, а Кризу еще не опалило. Для нее лучше уйти, для дела — ее нельзя отпускать. Что значит покой и даже жизнь горной девчонки, сотни горных девчонок, в сравнении с тем, что сотворит Ройгу? Со всеми сотворит. Либер усмехнулся, вспомнив свою почти ссору с Лупе. Сейчас Лупе сидела внутри его и убеждала свернуть, переплыть реку в другом месте, но разведчик опять победил. Криза в горах была нужна, а он должен найти слишком много ответов.

Сколько на самом деле гоблинов, все ли они на стороне Годоя и кто еще может прийти на помощь тарскийцу? Что произошло с Уанном и Преступившими? Что означал магический всплеск, который он почуял осенью? Есть ли здесь, в Последних горах, у Белого Оленя лежбища или он обитает в Тарске? Было и что-то еще, не дающее покоя. Роман прекрасно знал это чувство и шел на его зов. Именно так он находил самое важное, найдет и сейчас, как нашел перстень Проклятого и Темную звезду.

2

— Я не могу вести войско по болоту, — с достоинством ответил Михай Годой. — Пока идут дожди, ни я, ни арцийцы не сдвинемся с места.

— Наполни Чашу, — потребовал двойник, — мы ударим по Горде, и дожди прекратятся. Разве ты не понял, в чем причина дождей? Они льют лишь у тебя на пути.

Да, об этом он не подумал. Дожди его не волновали, так как он встал как раз на перекрестье дорог на Мунт и Гверганду, и поди докажи, что он замыслил предательство. Если б не эти проклятые Жнецы, режущие арцийских крестьян, словно собственных кур. Чего удивляться, что они нарвались?! Арция, хоть и Нижняя, все равно империя, а в империи от нобилей не продохнуть. Удачно вышло, что тревогу забил опальный принц. Бернар удавится, но не поверит, вернее, замнет, и все же… Все же за этими свиньями пришлось убирать: устранять возможных свидетелей, взнуздывать арцийского посла, который, хоть и был пьян, мог вспомнить ввалившегося к регенту старшего Жнеца…

Господин Шаддур прав, дожди эти неспроста, но кто в этом виноват? Применять магию Ройгу за Гордой опасно, а его вынудили это сделать: граф Койла не крестьянин, которого убил и забыл, он нужен живым и разговорчивым. Еще повезло, что граф настолько слабее Гардани, хотя, застань Михай «Серебряного» врасплох, все могло пойти иначе. Таянец ждал удара, арциец — нет, и попался. И тут же начался этот потоп!

Силы, призванные сдерживать Ройгу, проснулись. Еще один довод в пользу того, что мушкеты и шпаги надежней неведомого.

— Я жду ответа! — напомнил о себе металлический поднос, с которого Годой, почувствовав зов, сбросил фрукты. — Наполни Чашу, и мы остановим дождь. Мы требуем именем Его.

— Послезавтра.

— Ты не спешишь.

— Зато спешите вы. Завтра. Но Жнецов в Арции до конца войны не будет.

— Ты не смеешь ставить нам условия.

— Условия ставит тот, кто прокладывает путь. Я вам нужнее, чем вы мне. Вы будете ждать.

— До послезавтра. И не часом долее.

Сперва исчез туман, потом у отражения прорезались глаза, затем за спиной двойника показалась стена с окном. Годой нагнулся, собрал раскатившиеся прошлогодние яблоки — когда он станет императором, во дворце будут только хаонгские фрукты! — и аккуратно сложил на вновь ставший утварью поднос. Шаддур еще не скоро поймет свое место, но шаг сделан, хотя Чашу и придется наполнить. Ровно настолько, чтобы прекратить ненастье. И все! Пусть развлекаются во Фронтере, на эландской границе, да хоть бы и в Гелани! Но без него. Он не желает рисковать, пока не наденет императорскую корону и не получит назад свою дочь, а потом… Потом император Михай решит, кем ему стать — повелителем ройгианцев или их победителем.

3

Опал перебирал точеными ногами и встряхивал роскошной серебряной гривой в ожидании царственного седока. Повелители Лебедей ездили только на снежно-белых лошадях. Эмзар помнил отца и мать верхами и приближавшегося к ним Ларрэна Лунного на серебристо-сером жеребце. Они просто говорили, а Эмзар, тогда совсем ребенок, разглядывал золотоволосого гостя.

Астени был одно лицо с отцом, со своим настоящим отцом, не это ли стало истинной причиной Войны Монстров, вернее, ее страшного конца? Отец не поднял руку на чужого сына, он сжег жизни тех, кто со временем мог понять — этот сын чужой, — и сгорел сам. С тех пор Лебеди не знали войн. До сегодняшнего дня.

Местоблюститель легко вскочил в седло, и конь, почуяв хозяйскую руку, затанцевал, радуясь предстоящей скачке. Снежное Крыло тронул выбившиеся из-под серебристого шлема волосы и, наклонившись, поцеловал в лоб юного Ариэна, призванного в отсутствие воинов хранить Лебединый чертог и надзирать за жизнью клана. Клана! В Убежище остается едва ли пять десятков женщин и несколько юношей, которым Эмзар своей властью запретил идти в бой.

Сам он последние месяцы жил, словно во сне. После смерти брата, о которой не знал никто, кроме Нанниэли и Клэра, местоблюстителя ни разу не видели улыбающимся или говорящим о чем-то, кроме насущных дел. Об Астене он не упоминал. Об Эанке тоже. По крайней мере, при всех. Единственным наперсником Эмзара оставался Клэр, но о чем беседовали эти двое, не знал никто.

После ухода Фэриэна власть Эмзара стала абсолютной. Его слово было столь же непреложным законом, как некогда слово его венценосных предков. Снежное Крыло заставил своих немногочисленных подданных готовиться к войне и походу, и они подчинились. Когда же, исчезнув из Убежища на несколько дней, принц-Лебедь велел собрать Большой совет, все поняли: началось. Что именно, Светорожденные еще не знали, но то, что прежняя, спокойная, как сон или смерть, жизнь закончена, чувствовали все. Совета ждали с опаской и тайным нетерпением, отрешившись от журчащих ручьев и буйного весеннего цветения.

Совет открылся в ночь, когда луна соединилась с голубой Аденой, встав против красной Волчьей звезды, смешавшей свои лучи с солнцем. Поляна у Темного пруда в саду местоблюстителя вмещала более тысячи Лебедей, но была полна едва ли на треть. И все равно подобного сбора не случалось со времен Войны Монстров! И с того же времени клан Лебедя обходился без повелителя. Теперь же в сверкании лунного серебра Светорожденным явился владыка.

Плечи Эмзара облегала легкая переливчатая кольчуга, поверх которой был надет нагрудник с изображением лебедя. Голову принца венчала отцовская корона, в левой, согнутой руке он нес шлем, увенчанный перьями, столь же белоснежными, как и заколотый алмазной фибулой плащ. За Эмзаром шел облаченный в парадные доспехи Клэр. Золото перьев и плаща говорило о верности навеки ушедшему и невозможности возрождения. Осенние рыцари не искали гибели и не боялись ее, они шли вперед, в самую гущу схватки, в надежде обрести свободу. Порой траур длился веками: смерть часто отвращает свое лицо от тех, кто потерял все, что ему дорого.

Эмзар еще не начал говорить, а его подданные уже жаждали окунуться в полузабытую или, для выросших в Убежище, незнакомую стихию боя, услышать зов труб и нетерпеливое ржанье коней, способных обогнать ветер. И когда местоблюститель, нет — король объявил, что они выступают на помощь эландскому герцогу, никто не удивился. И никто не отказался.

Лебеди слушали вождя, и в их крови поднималось древнее пламя, которое они почитали давно погасшим. Века покоя и добровольного изгнания не смогли стереть память о прежнем величии, о том, что их народ почитал себя заступником добра, самими Светозарными поставленным хранить миры от посягательства Тьмы. И теперь, когда поход и битва стали неизбежными, Светорожденные вспомнили, кто они есть.

Самым трудным оказалось то, о чем никто не думал. В Убежище оставались те, кто не годился для боя. С ними надо было проститься, и их надо было защитить, потому сборы и затянулись. Но теперь позади и это. Взлетая в седло, Эмзар понял, что все, чем жили Светорожденные до сего дня, ушло навсегда. Он не знал, не мог знать, какой станет новая жизнь и сколько веков, лет или дней она продлится. Не мог и не желал.

Эмзар Снежное Крыло, король Лебедей… Нет! Король всех эльфов Тарры тронул коня и, не оглядываясь, выехал на широкую тропу, ведшую к болотам. Сегодня тонконогие, быстрые как ветер кони пойдут по непролазным топям, как по мощенным мрамором площадям разрушенных и забытых городов. Им надо спешить, для них нет обратной дороги, а значит, они свободны. Да, Светорожденных осталось немного, но эльфийская магия кое-что значит в этом мире; они схлестнутся с порождениями тумана, дав Тарре шанс на победу в этой немыслимой войне.

Несколько сотен всадников и всадниц в сверкающих доспехах пронеслись над зеленеющими трясинами и растаяли, как прекрасный сон, который избранные смертные видят однажды в юности, чтобы потом всю жизнь тосковать по несбывшемуся.

4

Феликс понимал, что чувствовать себя счастливым в такое время — верх глупости, но внутри Архипастыря все пело. Сомнения, бесконечные споры, в которых вязнешь, как в болоте, недоговорки и отговорки остались позади. Впереди был враг, за спиной — армия, не такая сильная, как хотелось бы, но и не слабая. Все стало ясно, и бывший рыцарь чувствовал себя среди своих и на своем месте.

Вновь ощущать конский бег и тяжесть оружия, глотать дорожную пыль, не думать, соответствует ли каждый твой шаг или слово канонам, записанным тогда, когда не родился даже дед твоего отца… Как же это было восхитительно!

Феликс только теперь понял, насколько он устал. Глупец, он искал в Церкви забвения и покоя, а нашел интриги и заботы. Если б не Филипп, калека-рыцарь вряд ли выдержал бы послушничество и вернулся бы в мир, но что сделано, то сделано. Флориан Остергази был создан для служения, и он служил сперва Эллари, затем — Филиппу, и служение это потребовало почти невозможного. То, о чем мечтал Амброзий, для Феликса стало кошмаром. То, что пугало до дрожи конклав, бывшему рыцарю казалось естественным, как день или ветер. Сомнения остались позади, он там и с теми, с кем должен, а зеленое знамя Церкви — это просто консигна, под которой нужно победить.

Архипастырь припомнил их уход из Кантиски. Он был прав, когда назвал имя своего преемника, поразив в самое сердце большинство недоброжелателей. Иоахиммиус с вечноцветущим посохом — это даже опасней исцеленного рыцаря, а значит, интриговать против него, Феликса, бесполезно. Иоахиммиус Кантисский добр, но не слаб. Он позаботится о том, чтобы предатели, если они обозначатся, обрели утешение в объятиях Скорбящих братьев… Архипастырь покачал головой; он понимал, что Церкви без Скорбящих не обойтись, но все же божеского в тайном сыске не было ничего. Скорей уж наоборот… К Проклятому такие рассуждения! Сейчас главное — разбить Годоя.

Они успевали. Вопреки глупости Базилека, ныне умоляющего о помощи. Все, как и Феликс, понимали, что полосующие Нижнюю Арцию дожди, вынудившие узурпатора застрять в Олецьке, — чудо. Правда, за это чудо глава Церкви Единой и Единственной менее всего был склонен благодарить Триединого. Скорее уж тех, к кому он посылал Саррижа, или же какие-то другие силы, все еще обретающиеся в этом мире и не равнодушные к его судьбе.

Негаданная отсрочка позволила хоть немного наверстать упущенное. Каким бы сильным ни был Годой, справиться с объединенными силами Арции и Церкви ему будет непросто. Что ж, скоро все встанет на свои места. Сколько же лет он не видел Сезара и Франциска? С самой Авиры… Как быстро течет время, и как прихотливо изворачивается судьба. Они расстались навсегда, чтобы вновь встать плечом к плечу; тогда в их руках были лишь собственные шпаги, сейчас их шпагами стали тысячи чужих жизней…

Глава 3

2229 год от В. И. 21–22-й день месяца Медведя

Нижняя Арция. Олецька

Арция. Мунт

Эланд. Идакона

1

Со двора тянуло сыростью, и Уррик, законно гордившийся своим умением переносить как тепло, так и холод, неожиданно для самого себя зябко передернул плечами. Служба есть служба, и два десятка гоблинов заняли привычные места на галерее дюза. Олецькое заключение выматывало даже сильней прогулок по арцийским дорогам, тогда они хотя бы не глядели неделями на одни и те же мокрые крыши.

Утром регент просил Триединого прекратить дождь. Молебен подзатянулся; высокие гости и монахи устали, так что к полудню дюз затих, только колокол отбивал каждый час. Тяжелые тучи не делали разницы между днем и вечером, время тянулось невыносимо медленно. Странно, но на сердце Уррика кто-то словно положил тяжелый камень. Даже не камень, а кусок грязного подтаявшего льда. Никогда еще гоблин так страстно не ждал смены, хотя этот напоенный запахами жасмина и мокрой земли день ничем не отличался от вереницы предыдущих. Было тихо. Даже воробьи — и те попрятались, измученные затянувшимся ненастьем. Впрочем, воробей — птица вольная, он сам решает, где ему копошиться и когда чирикать.

Если бы только небо очистилось! Уррику отчего-то неистово хотелось увидеть солнце, луну, звезды… В эту пору особенно хорошо видны четырнадцать белых звезд, в горах называемых Косами Инты, а здесь — Сиреной, но тяжелые низкие облака закрывали даже солнце. Обычное, в сущности, дело, но гоблин с трудом сохранял спокойствие, ему отчего-то хотелось закричать в голос, зажечь факелы, поднять людей. В довершение всего с реки потянуло туманом — дело во время ливня невозможное!

Жители Олецьки забились под крыши, дрожа от промозглого, небывалого в месяце Медведя холода, но огонь в печах отчего-то не желал разгораться. До обеда оставалось совсем немного, когда двери келий, отведенных Михаю Годою и его спутникам, распахнулись, и на галерею одновременно вышли регент, угловатый человек, тот самый, за которым гнались арцийские всадники, и два тарскийца-телохранителя, причем все они были облачены не в свою обычную одежду, а в светло-серые хламиды, поверх которых болтались нагрудные украшения в виде серебристого диска с каким-то рисунком.

Годой подошел вплотную к Уррику и его людям и поочередно взглянул всем в глаза.

— Вы знаете, что должны повиноваться. — Гоблины согласно наклонили головы — конечно же, они знали, они один раз присягнули, и этого вполне достаточно. Регент, похоже, остался доволен. — Сегодня я делаю первый шаг к возвращению тех, кого вы ждете. Идите и помогайте!

Помощь, впрочем, не потребовалась. Ни настоятель, ни его монахи, ни тем более несколько человек заключенных — так, всякая мелочь, сельские знахари и знахаришки — не сопротивлялись, направиляясь в храм. Они были первыми, но не последними. Пришел эркард с женой и многочисленными детьми — от шестнадцати до четырех годов, заспанные нобили, торговцы, ремесленники… Храм, и так не очень вместительный, был забит до отказа. Затем привели двух девушек…

2

Эстель Оскора

Наконец-то в Идакону пришла настоящая весна. Разумеется, она была не первой в моей жизни, но такого буйного, отчаянного цветения я не видела никогда. Если нам и в самом деле грозил конец света, то природа это чуяла и напоследок бушевала, как могла, словно доказывая: этот мир стоит того, чтобы драться за него до последнего.

Умом я, конечно, понимала, что солнце и безоблачное небо приближают войну, а бесконечные дожди, размывающие дороги, были бы счастьем, но это умом, а душа моя захмелела от солнца и запаха цветущей черемухи, которая здесь росла повсюду, как в Тарске барбарис, а в Таяне жимолость и жасмин. Зато маринеры на весеннюю приманку не клюнули. Они носились по Идаконе с озабоченными лицами, забывая то поесть, то поспать, или с таинственным видом запирались в Башне Альбатроса, или бренчали железом на оружейных площадках, где «Серебряные» учили эландцев пешему сухопутному бою.

Мне на этом мужском празднике жизни места не находилось. Нет, эландцы относились ко мне хорошо, это мне с ними было тяжело. Приходилось постоянно помнить, что я покорна, перепугана и оплакиваю принца Стефана. Пока мне удавалось себя не выдать, но как же это было муторно! Лгать тем, кто тебе верит и хочет помочь, вообще отвратительно, а я к тому же была по уши влюблена. Весна меня завертела и понесла, как поток несет брошенную в него ветку, хорошо хоть Рене было не до меня, иначе б я опозорилась окончательно.

Разместили меня в герцогском дворце, но хозяина я видела нечасто — он уходил и приходил затемно. Адмирала проще было встретить в порту или в Скальном городе, где он с неизменным белобрысым аюдантом носился вверх и вниз по бесконечным лестницам, заменяющим здесь улицы.

Если наши пути пересекались, Рене приветливо улыбался и тут же обо мне забывал. Я же в своем безумии дошла до того, что самая мимолетная встреча заряжала меня радостью на целый день. Вот и сегодня, столкнувшись с Арроем и обменявшись с ним парой ничего не значащих фраз, я пребывала в самом радужном расположении духа… Все было чудесно, пока в ноздри мне не ударил запах дыма, нет, не дыма — дымов. Отвратительная вонь какого-то зелья мешалась с церковным курениями. Мне чудился дождь, в котором тонут крики, вкрадчивый шепот, тупое бормотанье, словно рядом уселся безумец и пересчитывает невидимые монеты.

Все это казалось пронзительно настоящим, стоило зажмуриться, и я бы не усомнилась, что каким-то чудом оказалась в забитом сумасшедшими храме. Но глаза твердили: я по-прежнему в Идаконе у Башни Альбатроса.

Деловито снующие маринеры ничего не чувствовали, я же, оглушенная накатившей на меня волной звуков и запахов, не справилась со своим лицом. Кто-то высокий и сероглазый с удивлением на меня уставился, и я поторопилась напустить на себя равнодушный вид. Мне это удалось, тем более то, что на меня внезапно нахлынуло, столь же внезапно и отступило, оставив горький осадок и убежденность, что случилось что-то очень плохое…

3

Мунт не окружали стены, вернее, стена имелась, но столица выросла из нее, как ребенок вырастает из старой одежды. Сначала за пределы города перебрались самые бедные, затем самые богатые, которые, не забывая своих особняков вблизи от императорского дворца, обзаводились виллами в предместьях. Врага в Центральной Арции не видели несколько веков, а немногочисленные разбойники предпочитали держаться от столицы подальше, так что опасаться было некого. Но ворота в старой, построенной еще при Анхеле стене, давным-давно оказавшейся в центре города, прилежно закрывали ночью и отпирали ранним утром.

Было ли это данью традиции, которую должна чтить любая уважающая себя держава, или же у императоров были свои причины содержать приворотную стражу, но попасть в Старый город без «золотого ключика» ночью было непросто. Стражники давно превратили приворотное стояние в источник дохода, так как подгулявшие нобили, особенно теплыми ночами, обожали ездить туда-сюда, пополняя кошели караульщиков. Однако в эту ночь им пришлось толкать тяжелые створки бесплатно. Причем дважды.

Первым в Кантисские ворота властно постучал высокий человек в черно-зеленых одеяниях храмового воина. С такого ничего, кроме оплеухи, не получишь, и заспанный страж приналег на ворот, поднимая решетку, — нужно было пропустить карету легата с эскортом. Второй гость заявился к Гаэльзским воротам и тоже был пропущен без задержки — пропуск, подписанный маршалом, свое дело сделал.

Так в империю вступила война, о которой до этого болтали как о чем-то далеком и нестрашном. Разве мог кто-нибудь угрожать великой Арции?! Ну, калифы еще туда-сюда, но и те предпочитали пакостить на юге. Эландские маринеры, случалось, трепали торговые суда, но с этим свыклись: тягаться на море с идаконцами было занятием безнадежным, да и вред, наносимый ими, уравновешивался их же грызней с атэвами. Но чтобы какие-то Таяна и Тарска угрожали самой Арции! Ха-ха-ха… К вечеру смеялся весь Мунт.

Не смеялись только в резиденции маршала, да еще в домах нобилей и купцов, знавших Таяну не понаслышке и ценивших любезное отечество по заслугам. Так, господин Ле Пуар — глава почтеннейшего кумпанства ростовщиков и держателей обменных и закладных лавок — рассудил, что война списывает слишком много долгов. Мало того, Бернару может прийти в голову в корне порочная мысль вынудить господина Ле Пуара ссудить империи значительную сумму, а затем проиграть войну. Чтобы такого, упаси святая Циала, не случилось, ростовщик с семейством и приличествующей охраной к вечеру отбыл через Ифранские ворота, намереваясь временно обосноваться в Авире и подождать, чем все кончится. Если для Арции все сложится печально, что ж, к югу от Авиры тоже живут. Господин Ле Пуар имел точные сведения, что безбожный калиф купцов и банкиров не притесняет… Дальновидный ростовщик подал пример наиболее трусливым и наиболее расчетливым, остальные же восприняли войну с праведным негодованием и предвкушением триумфа. На площади Анхеля записывали в ополчение, и немало возмущенных предательством тарскийца горожан выстроились в очередь за вожделенным оружием и черно-золотой кокардой. Молодые нобили, сразу же выросшие в своих глазах, горделиво подкручивали усы и то с молодецким, то с томным видом ловили восхищенные взгляды дам. По городу туда-сюда носились всадники. За день было сбито немало зазевавшихся пешеходов, которые и стали первыми жертвами, а ночью младший сынок барона Саброна со товарищи, горя праведным гневом, сжег таверну «Кубок Гелани» и был задержан городской стражей при попытке изнасиловать хозяйку.

4

Фредерик Койла покачивался в седле и лучезарно улыбался. При всем желании согнать с лица отвратительную гримасу он не мог этого сделать. Как не мог остановить коня, выпить вина, что-то сказать, выхватить оружие, убить Михая Годоя или же покончить с собой. Единственное, что оставил графу тарскийский колдун, — это мысли, ведь пока мысль не превратилась в действие, не высказана вслух или не легла на бумагу, нет ничего более бессильного. И Койла думал и вспоминал, вновь и вновь переживая ужасы олецькой ночи. Глаза и уши услужливо впитали в себя все — мольбы и стоны, безумные лица, перекошенные рты… Теперь они будут постоянно преследовать его в той преисподней, которой навеки стала его жизнь.

Он никогда не забудет, как Годой пригласил его и нижнеарцийских нобилей к себе, как на него навалилась свинцовая тяжесть, от которой он на миг потерял сознание, а потом пришел в себя от резкой колющей боли. Лучше бы он не выжил, как не выжили двое из гостей тарскийца, оказавшиеся счастливыми обладателями слабых сердец. Остальные превратились в марионеток, повинующихся любому приказу регента. По этому приказу добряк ре Вэтрон перерезал вены собственному сыну и выпил его кровь, а наследник Зитре поочередно убил двоих братьев и отца. Сам же Фредерик…

Тогда, в палатке, ему и епископу было велено смотреть и улыбаться, а потом пройтись по телам убитых. Графу казалось, что это и есть самое страшное, но затем была Олецька, девушки на алтаре в переполненной церкви и он с епископом, при всех… Клирик, впрочем, не сумел — подвела природа. Годой мог подчинить чужую волю, но не вернуть унесенное временем и строгими постами, так что Койле пришлось заменить старика с доставшейся тому девушкой. Зато епископ помог ему, пронзив обеих странным орудием в виде оленьих рогов. Это нужно было сделать особым образом, чтобы кровь из пробитого тела смешалась на алтаре с кровью, текущей по ногам жертв, и чтобы она текла долго. Человек, хотя вряд ли его можно назвать таким словом, стоявший рядом с регентом, давал четкие указания, что и как делать, и они делали. Затем, перемазанные кровью и раздетые ниже пояса, они отступили, а два тарскийца с лицами идиотов принесли огромную белую свечу и водрузили на оскверненный алтарь. Годой сделал шаг вперед и коснулся пальцем фитиля, вспыхнувшего бледным пламенем. И тотчас смертельным, звериным воем зашлась красивая рыжеволосая женщина, стоявшая у самого портала. Затем к ней присоединились другие. Белый дым, похожий на туман над болотом, окутывал собравшихся, выпивая их разум, их души, их жизни.

Те, кто был отделен от проклятой свечи залитым кровью алтарем, не пострадали. Годой и его помощник произносили какие-то слова на непонятном, но красивом языке. Нараспев, словно читали молитву или стихи. Они продолжали говорить, пока умирали люди, затем остановились. Сразу. Очевидно, заклинание имело силу, только пока жертвы жили.

Тарскиец зевнул, и Фредерик ощутил приказ — пойти, привести себя в порядок, поесть и выйти во двор. И он сделал это! Смыл кровь в келье убитого монаха, деловито привел себя в порядок, не забыв подобрать воротник и ленты в тон апельсиновому колету, съел больше, чем ел обычно, и, улыбаясь, спустился по лестнице. У пояса графа висела шпага, за спиной кинжал, но все попытки вытащить их, чтобы убить чудовищного союзника или хотя бы свести счеты с собственной жизнью, ни к чему не привели. Все с той же блаженной улыбкой он сел на коня и до сих пор едет рядом с тарскийцем, а сзади на своем муле трусит епископ, которому Триединый и аскетическое прошлое помогли не больше, чем Фредерику Койле его владение оружием.

Глава 4