Попытайся разобраться, что происходит, дождись Романа, расскажи ему все, что ты узнал, и особенно то, чего не узнал. Будет что-то срочное — отправь весточку во Фронтеру, в село Белый Мост. Тамошний войт найдет способ доставить мне письмо. Будет некого отправить или за твоими людьми начнут следить, обратись к новому кардиналу. Не прошу тебя об осторожности, но все ж не забывай, что твоя смерть — это еще одна победа Михая.

— Хорошо, — подтвердил Шандер, — обещаю по возможности не умирать.

— Ты уж постарайся. — Аррой невесело усмехнулся и спрыгнул с подоконника. — А теперь главное. Я думаю забрать с собой Белку, Мариту с Микой и Лупе. Если ты будешь знать, что они в безопасности, сможешь выдержать гораздо больше. Марита слишком красива, чтобы оставлять ее в замке, один раз она уже попала в беду…

— В Эланде меньше мужчин?

— Больше. Но в Эланде хозяин я, а не теряющий силы и разум король, женатый на дочери колдуна. По Эланду не разгуливают убийцы, маринер никогда не поднимет руки на женщину, а Мика хочет увидеть море. Я не шучу, Шани, время шуток давно прошло. Ты должен отправить их со мной, даже если придется их связать.

— Я понимаю. Вы правы во всем. Мне будет тяжело без Белки, но я должен быть один, если хочу что-то сделать. А Лупе… Вы, как всегда, правы. Они отправятся с вами, я сам просил бы об этом, если б знал, что вы едете… Монсигнор, я не заменю ни Стефана, ни Романа, ни Иннокентия, но от меня будет больше проку, если я пойму, что творится.

— Когда вернется Роман, он расскажет все, что знает сам, а я знаю немногим больше твоего. То, что происходит, это не придворные интриги, не борьба за власть и даже не применение Недозволенной магии в том смысле, в каком ее понимают наиболее разумные клирики. Пришли в движение какие-то малопонятные и, видимо, очень древние силы, о природе которых не знаем ни мы, ни эльфы.

— Эльфы? Вы снова говорите о них, монсигнор…

— А как же иначе? Рядом с нами жили, а кое-где и живут другие расы. С Жаном-Флорентином ты знаком, гоблинов ты знаешь, как-никак таянец, эльфов, вернее, эльфа тоже видел.

— Роман?

— Нэо Рамиэрль. Нэо Звездный Дым… Так звучит его имя для своих. Эльфов осталось немного, но они есть.

— Некоторые полагают эльфов самой прекрасной из рас, — не смог промолчать Жан-Флорентин, — но с этим можно и должно спорить. Мы хвалим то, что приходится нам по вкусу: это значит, когда мы хвалим, мы хвалим собственный вкус — не грешит ли это против всякого хорошего вкуса? К тому же понятие красоты не является тем, что можно измерить, следовательно его можно оспорить. Те создания, которые на нас напали, достаточно многочисленны и достаточно непохожи на вас, чтобы иметь собственное мерило красоты и безобразия. С их точки зрения эльфы не могут считаться прекрасными…

— Гоблины могут считать красавцами кого хотят, — остановил философский поток адмирал. — Куда хуже, что с их точки зрения мы — враги, хотя это еще не беда. Горцы — воины хорошие, но по нынешним временам дикие, их, случись что, мы разобьем. Принцев погубили не гоблины. Кто-то ухитрился спустить с цепи колдовские силы, и этот кто-то — не полудохлый Годой. Я уверен в этом так же, как и в том, что знаю морской путь из Идаконы в Атэв! — Адмирал досадливо махнул рукой. — Будь проклят день, когда я променял палубу на дворцовые полы.

— Вы бы все равно сейчас вернулись…

— Наверное, ты прав. — Глаза адмирала стали настороженными и жесткими, как в море перед бурей. — Я бы вернулся… Но как же трудно драться с туманом! Туман и штиль — это то, что я ненавижу больше всего на свете… Я жду твой выводок завтра на рассвете, и пусть это будет неожиданностью. Не думаю, чтобы Марко попытался кого-то задержать, но, если где-то может быть мель, лучше обойти это место. Объясни отъезд Белки тем, что ей нужен морской воздух, а Марита будет за ней присматривать…

— Это еще вопрос, кто за кем присмотрит. Монсигнор… — Капитан «Серебряных» пристально вгляделся в чуть раскосые светлые глаза и решительно спросил о самом страшном: — Вы больше не доверяете королю?

Адмирал какое-то время молчал, словно составляя в уме более или менее вежливый ответ. Потом махнул рукой и со словами: «Не доверяю и тебе не советую» — вышел, держа руку на эфесе тяжелой боевой шпаги.

3

Илана поднялась к королеве, потому что не могла больше переносить ни общества придворных дам, ни одиночества. Мысли о брате и о скорой разлуке с Рене не давали принцессе покоя. Бесцельно бродя по замку, она несколько раз проходила мимо Коронных покоев и всякий раз видела в окне фигуру в лиловом. Герика, казалось, даже не шевелилась. Увидав тарскийку в четвертый раз, принцесса, неожиданно для самой себя, пошла к бывшей подруге. Та была со своими дамами, но словно бы их и не видела. Илана велела всем выйти, и те повиновались, с трудом скрыв облегчение.

— Геро!

Женщина у окна вздрогнула от неожиданности и обернулась.

— Геро…

Собственно говоря, Илана не представляла, зачем пришла. Надо было убить время, надо было учиться жить без братьев и без Рене. Ланка пока сама еще не понимала, чего же она хочет для себя. Уехать в Эланд и там, став великой герцогиней, завоевать Рене, как она мечтала несколько дней назад? Или побороться за таянский престол? Пожертвовав любовью?! Отдавать Рене таянка не собиралась. Она хотела получить все и забыть о том страшном, что вползло в Высокий Замок.

Ланке было стыдно это признать, но острая боль уже уступила место мыслям о том, что же будет с ней, Иланой Ямборой? Иное дело Герика. Казалось, тарскийка находится уже по другую сторону жизни. Мелькнула мысль: «А ведь она действительно любила Стефана, и каково было бы мне, если б в домовом храме сейчас лежал Рене?!» Ланка порывисто бросилась вперед и обняла бывшую подругу за плечи. Та вздрогнула и слегка отстранилась:

— Не надо. Ничего больше не надо.

Илана молчала, не зная, что говорить. Герика тоже. Потом подошла к туалетному столику и достала шкатулку из драгоценной корбутской лиственницы:

— Возьми себе.

— Что это?

— Камни. Мне они больше не понадобятся. — Королева открыла крышку, и принцесса с трудом удержала восторженный крик. На пожелтевшем белом шелке мерцали и переливались невозможной красоты рубины. Каждый камень стоил четырех, а то и пяти лучших скакунов, а камней было множество. Герика с каким-то ожесточением вытряхивала на скатерть диадему, ожерелье, серьги с подвесками, два браслета, перстень… Ланка с трудом оторвала взгляд от багрового мерцающего зарева.

— Я не могу это принять!

— Должна же я кому-то их оставить. Я больше никогда не буду носить драгоценности. Особенно эти.

— Но ты их и раньше не носила.

— Эти камни… — Тарскийка вздрогнула. — Говорят, их носила в юности сама Циала… Они всегда были у отца. Когда его поймали, Стефан отдал их мне.

— Какие красивые! — Принцесса нежно прикоснулась рукой к алой капле. — Спасибо тебе, но я не могу их взять. Ты успокоишься, пройдет время…

— Нет! — с неожиданной твердостью отрезала королева. — Мне они не нужны. Они слишком хороши для меня. Примерь.

Если б кто-то с утра сказал Илане, что она вечером замрет от счастья, примеряя перед зеркалом серьги, она запустила бы в мерзавца первым, что подвернулось под руку. Но, любуясь своим отражением, девушка забыла обо всем. Кроме Рене. Когда он увидит ее в этих рубинах… Илана с досадой вспомнила о трауре и о том, что вела себя гадко, сперва воспользовавшись горем Герики, а потом забыв о нем. Принцесса торопливо сняла украшения, и день за окном словно бы померк. Молчание становилось тягостным, когда в комнату вошла Марита, и королева подняла глаза.

— Его величество сейчас будет здесь, — присела в реверансе девушка и тотчас вышла. Ланка повернулась, чтобы последовать за ней, но, боясь показаться слишком черствой, заметила: — Марита — самое прекрасное создание, которое я знаю. Жаль, что она — простолюдинка. Вот кому бы пошли рубины Циалы.

— Я как-то предложила ей их примерить, — бездумно откликнулась дочь Годоя, — она даже из шкатулки их не вынула… Испугалась, а тебе они впору… Как будто бы их делали для тебя. Стефан говорил, что все на свете имеет какой-то смысл. Наверное, эти камни нашли то, что хотели.

Илана больше не спорила. Более того, расстаться с холодным заревом она была просто не в состоянии.

4

— Не уговаривайте, дан Шандер, — мы никуда не поедем. Никакой опасности нет, кому нужны жалкие знахари? А вот вам и Роману мы можем пригодиться. — Лупе неожиданно для себя самой накрыла узкой ладошкой руку Шандера. — Вам очень тяжко без Стефана?

Другого граф оборвал бы на полуслове, но тут просто кивнул темной головой. Женщина ничего не сказала, только взяла его ладонь и прижала к своей щеке. Шандер осторожно, словно боясь спугнуть что-то невидимое, придвинулся к знахарке и второй рукой обнял ее за плечи, уткнувшись лицом в пахнущие полынью волосы. Они не говорили. Зачем? Эта ночь была бы слишком грустной для любви — за стенкой храпел пьяный поэт, наверху возился со своими снадобьями Симон, а в Высоком Замке Белка распихивала по сумкам очень нужные ей вещи, вроде прошлогодней змеиной кожи или пары любимых стремян. Через несколько часов займется заря, и эландцы покинут Гелань…

— Говорят, они увозят тело Иннокентия?

— Да. Король разрешил. Вернее, приказал. Иннокентий — эландец. Похоже, Марко хочет зачеркнуть старую дружбу…

— Неужели он забыл даже королеву?

— Боюсь, что так. Я ничего не понимаю, Леопина, но мне будет легче, если ты уедешь с Рене.

— Зачем возвращаться к тому, что решено? — Она ненавязчиво отстранилась и встала. — Тебе пора. Скоро утро.

Граф покорно встал, привычным жестом проверив шпагу и кинжал. Она молча, опустив голову, подала ему шляпу и плащ. Принимая их, Шандер словно по наитию нежно коснулся лица женщины, заставив ее посмотреть ему в глаза.

— Почему ты плачешь?

— Потому что боюсь за тебя.

5

— Ваше величество? — Рене с неприкрытым недоумением смотрел на Герику, замершую в дверях. Он был готов увидеть кого угодно — Илану, Шандера, Лукиана, самого короля, но не полупомешавшуюся после гибели Стефана королеву. Тем не менее это была она.

Траурное лиловое платье с белой оторочкой у горла и распущенные по тарскому обычаю волосы преобразили дочь Годоя, превратив ее почти в красавицу. Впрочем, Рене и раньше подозревал, что молодая королева принадлежит к той редкой породе женщин, чьей внешности все «улучшения» наносят вред. Герика в розовых и белых пышных платьях казалась неуклюжей и нелепой, Герику в трауре забыть будет трудно.

— Что случилось, ваше величество? Я могу чем-нибудь помочь? — Рене пододвинул молодой женщине стул, на который та покорно опустилась. Некоторое время оба молчали, потом королева подняла глаза:

— Вы должны уехать. Завтра же!

Вот в чем, оказывается, дело! Королю потребовалось подкрепление — Марко не уверен, что Рене подчинится, а королю зачем-то понадобилось срочно убрать родственника из Таяны. Наваждение прошло, перед Рене вновь было безвольное существо, никогда не имевшее ни собственных мыслей, ни собственных чувств. А если и имевшее, то ничего не делавшее, чтобы их защитить. Впрочем, это не вина Герики, а ее беда. Рене поклонился.

— Вы выполнили то, что вам велели, но решать буду я.

— То, что мне велели? — В серых глазах застыло самое искреннее недоумение. — Никто не знает, что я здесь…

Врать она никогда не умела и вряд ли могла научиться в последние страшные дни. Рене еще раз взглянул в глаза королевы; они были красными, но сухими.

— Никто не знает, что я здесь, — повторила тарскийка. — Вы были добры ко мне и к Стефану. Я должна сказать. Не верьте королю. Он теперь ненавидит вас. Уезжайте, пока вас не убили. Стефан говорил, что вы — надежда Благодатных земель. Возвращайтесь в Эланд. Когда будете в безопасности, объявляйте Марко войну, но сперва… Вы должны выжить, Рене.

Она в первый раз назвала его по имени. Сейчас, прощаясь.

— Марко мне ничего не сделает. По крайней мере не сейчас. Скажи лучше, почему ты решила, что король меня ненавидит? Мы с ним прекрасно ладили всю жизнь.

— Я чувствую в нем… своего отца. — Тарскийка на мгновение закрыла глаза, словно вслушиваясь. — Я боюсь за вас. За всех. Уезжайте. Завтра же!

— Геро, — Рене взял ее за руку, — ты не должна оставаться в этом вертепе. Я увезу тебя в Эланд. Война будет, никуда от этого не деться, но я слишком любил Стефана, чтобы бросить тебя здесь. Знаешь нижний город? Шандер поможет тебе выбраться из замка и объяснит, как найти домик лекаря Симона, что на Лисьей улице. Ночью я за тобой приду.

Она немного подумала, а когда подняла на Рене серые грустные глаза, он уже все понял.

— Нет, Рене. — Такой решимости в ней он не подозревал. — Я останусь со Стефаном. Я только ему и была нужна как я сама. Не как королева, мать наследника, игрушка в ваших делах… Важных, но не моих. Я знаю, что я некрасивая, неумная… И все равно он меня любил, а я его. Теперь все равно, что со мной будет. Самое страшное произошло. Я думала, самое страшное — это когда он от меня отказался. Оказалось, нет… Самое страшное — это когда его убили, а я осталась. У меня никогда не хватит смелости покончить с собой, но Стефан хотел, чтобы я жила. И я буду жить, хотя бы до его Истинных похорон. Что потом, мне все равно… но вам я благодарна. Если вы сможете убить моего отца, по-настоящему убить, я буду благодарна еще больше… Я не могу это объяснить, но во всем виноват он!

— Если и не во всем, то во многом. — Рене словно в первый раз смотрел на молодую тарскийку. — Ни одна женщина до тебя так со мной не говорила. И забудь о том, что ты некрасива и неумна. Просто ты другая! Стефан это понимал, мы — нет. Прощай и прости нас всех за то… за то, что мы позволили с тобой сделать.

— Вам не в чем себя упрекнуть, и… мне было хорошо с вами. Или, во всяком случае, не было плохо. Прощайте. — Она повернулась и быстро вышла. Рене молча рухнул на стул.

— Наконец-то ты признал очевидное. — Жан-Флорентин говорил тоном учителя, туповатый ученик которого наконец-то прочитал по слогам «У нас кот. Кот хорош».

— Это не было очевидным, друг. — Эландец пододвинул к себе кувшин с вином, но раздумал пить. — Она сама не знала, какая она, пока не потеряла Стефана. А теперь уже поздно!

— Время лечит, — поднял лапу Жан-Флорентин, — все проходит. И это пройдет. Я не исключаю возможности, что именно Герика будет причиной той любви, которую тебе обещала Болотная матушка.

— Нет, я точно схожу с ума. — Рене все же налил себе вина и залпом выпил.

— Не было еще ни одного великого ума без примеси безумия, — Жан-Флорентин не собирался отпускать свою жертву, — однако у всякого безумия должна быть своя логика.

Глава 3

2228 год от В. И. 21-й день месяца Лебедя

Таяна. Высокий Замок

Восточная Тарска

1

День обещал быть прекрасным, но в Высоком Замке это мало кого радовало. Толстая Казимира, почти десять лет заправлявшая в Большой Поварне, во всеуслышание объявила, что коли старый Марко рассорился с герцогом, да еще не велит сварить Годоя живьем, то он выжил из ума. С ней не спорили. Слух о ссоре Марко и Рене наполнял все закутки замка — от нижних подвалов, где заблудился бы даже Лукиан, до дозорных башен, на которых стояли угрюмые «Золотые».

Первые лучи солнца коснулись верхушек огромных каштанов, когда с рассвета толпившиеся в Полуночном дворе свободные от дежурств «Серебряные», самые смелые из нобилей и прислуга увидели одетых по-походному эландцев, выводивших своих лошадей. Герцог еще не выходил, всем распоряжался его командор. Дети Альбатроса по сторонам не смотрели, но таянцы все равно опускали глаза. Мрачный Лукиан подошел к стоящему у въезда на мост Шандеру и, потоптавшись на месте и откашлявшись, сказал вроде бы в никуда:

— Не понимаю, почему именно сейчас…

Шандер понимал, но как объяснить ветерану, что тот самый король, которому Лукиан отдал сорок лет жизни, предает друга, королевство и себя самого? Да проще старика сразу убить. К счастью, отвечать не понадобилось — появился Аррой, моментально завладев вниманием всех, как вышедших во двор, так и прячущихся у многочисленных окон и окошек. Легко сбежав по крутой лестнице, Рене вскочил в седло.

Алый плащ эландца казался языком пламени. То, что он надел цвета Волингов, говорило о многом — Рене Аррой больше не был другом, союзником, членом семьи Ямборов. Высокий Замок покидал потомок древних владык, готовый защищать Благодатные земли от любой угрозы, откуда бы та ни исходила. Шандер никогда еще не видел Рене в красном и отстраненно отметил, как неодинаковы бывают одежды одного цвета.

Красное любил Михай Годой, и цвет этот казался зловещим, как броская окраска цветов и насекомых, что предупреждают: «Не троньте нас, мы ядовиты! Мы опасны!» Эландец, одевшись непривычно ярко, бросал вызов надвигающейся опасности, ставя в известность всех имеющих глаза, что готов к бою и будет биться до конца. Порукою тому алый цвет Волингов — цвет живой крови, крови, без которой немыслима жизнь.

Гардани поймал себя на том, что лихорадочно пересчитывает потомков легендарного короля. К ужасу своему, граф обнаружил, что не осталось почти никого. Странные болезни, несчастные случаи, бесплодные или неверные жены… Правда, арцийские императоры живы и благоденствуют, но они потомки Анхеля, а родство великого императора с прародителем августейших фамилий Благодатных земель, мягко говоря, спорно. Зато Шандер твердо помнил, что Руис Аррой, принесший арцийские нарциссы[61] в Эланд, считался последним Волингом, чья родословная не подвергалась сомнению, а теперь, выходит, последние — это эландские Аррои?!

Шандер осадил расходившееся воображение, чтоб не додуматься Проклятый знает до чего, и отыскал меж эландских воинов темную головку: Белка восседала на вороной цевской кобыле впереди Зенека. За дочку можно не бояться, а вот Марита и ее братишка… Свояченица не спорила, когда Шандер уведомил ее об отъезде, но утром Марита с Микой исчезли. Искать же в закоулках Высокого Замка тех, кто не желает быть найденным… Что ж, значит, не судьба. Шандер усмехнулся, вспомнив найденную в девичьей комнате записку. Марита просила на нее не сердиться, но она поклялась дождаться Романа Ясного, и она его дождется. Что до ее братишки, то она не может его никому навязывать, ведь Мика такой несносный.

Стало быть, Марита остается с ним. И Лупе. При воспоминании о маленькой колдунье по сердцу прошла теплая волна. Минувшей ночью Леопина изо всех сил старалась казаться спокойной, но Шандер чувствовал, как она дрожит. Он пытался успокоить ее, она — его, и оба лгали. Каждый понимал, что впереди ждет мало хорошего, в конце концов Лупе расплакалась. Что произошло дальше, Шандер помнил весьма смутно — пахнущие степными травами волосы, бессвязный шепот, который был им понятнее отточенных самыми великими поэтами слов.

Это мгновение в чистенькой лекарской прихожей осталось в душе огоньком свечи в наползающей темноте. Шандер боялся за Лупе, но самым бессовестным образом был счастлив, что она тут, рядом, что можно вскочить на коня и через полчаса оказаться рядом с ней. И вместе с тем Шандер знал, что не сядет на коня и не помчится на Лисью улицу. Он идет если и не на верную смерть, то очень близко к тому и, если хочет, чтобы Лупе была в безопасности, не должен даже думать о встречах.

Мысль о том, чтобы бросить все и уехать с Леопиной в Эланд, у графа даже не мелькнула. Его место было в Таяне, по крайней мере до возвращения Романа, который передаст ему весточку через старую Терезу. Рене обещал предупредить либера обо всем. Как эландец это сделает, Гардани не представлял, но то, что он видел на Старой Таянской дороге, вселяло уверенность.

Странно, но не терпящий колдовства капитан «Серебряных» воспринял магию Рене как еще одно благородное оружие в достойных руках. В глубине души Шандер разделял уверенность Стефана в том, что его дядя может все, и уверенность эту не поколебали даже последние несчастья. После скачки наперегонки со смертью эландец стал таянцу ближе и понятней, но восхищение осталось прежним.

Гардани усмехнулся в темные усы — знал бы Марко, о чем он сейчас думает, — внешне их отношения с Рене стали более чем прохладными. Еще в ночь гибели Стефана они условились, что капитан «Серебряных» будет «видеть» в Рене причину гибели принца, хотя шило из мешка вылезло быстро: Белку к чужим людям он бы никогда не отпустил… И все равно Шандер не подошел ни к Рене, ни к дочери. Стоя рядом с замершими в конном строю караульными, граф молча наблюдал, как эландцы садятся на коней и выстраиваются по шестеро в ряд.

Все было готово к выходу, когда Рене, неожиданно развернув коня, поскакал к Коронным покоям. Шандер с удивлением наблюдал, как герцог трижды поднимает вороного на дыбы и, больше не оглядываясь на темные окна, поворачивает к воротам. Гардани на миг задержал взгляд, и ему показалось, что занавеска шелохнулась — Герика Годойя все же наблюдала за отъездом. Шандер молчал — капитан «Серебряных» не имел права проявлять свои чувства. Это сделали его подчиненные.

Сташек, самый молодой из гвардейцев, ломающимся юношеским голосом выкрикнул: «Слава Эланду!» — и вознес к небу обнаженный клинок в салюте, каким приветствуют только короля. «Серебряные» последовали его примеру. Раздался звук трубы, ворота Высокого Замка распахнулись, кони эландцев ступили на мост. И тут Шандер решился.

— Слушай меня, — голос графа был слышен в самых отдаленных углах двора, — мы, «Серебряные», — личная гвардия наследника престола Таяны, но принцы мертвы. Ближайший родич короля мужского пола, а значит, и нареченный наследник, пока королева не подарит нам принца, герцог Аррой. Я, ваш капитан, говорю вам: можете остаться здесь, со мной, охраняя таянскую корону и ожидая рождения наследника. Можете предложить свои шпаги герцогу Аррою, и это не будет нарушением присяги. Решайте.

На мгновение стало так тихо, что, казалось, было слышно, как, кружась, падает в Закатном садике кленовый лист. Первый… Затем Рышард Тонда, махнув рукой, словно говоря, что многим смертям не бывать, а от одной не убежать, послал коня к воротам. За ним еще один, и еще, и еще… Едва ли ни половина почетного караула покидала Высокий Замок, даже не зайдя в казармы. Те, кто просто вышел проводить друзей, опрометью бросились за лошадьми. Шандер оглядел оставшихся: большинство имело семьи или невест. Из не успевших обзавестись женами или возлюбленными осталось всего трое, в том числе и Сташек.

Гардани подозвал юношу:

— Стах Гери, почему вы остались?

— Дан Шандер, я… Я не могу оставить…

— Думаешь, нам будет труднее, чем тем, кто ушел?

— Конечно! Потому вы их и отослали. Чтобы спасти!.. Ведь так?

Гардани с удивлением взглянул в ясные глаза юноши. Лгать он не стал.

— Да, это правда, Сташко. Я хотел спасти хоть кого-то.

2

Пути не подвели — край Пантаны остался далеко позади, а чужака никто не заметил. Или, поправился Уанн, он сам не заметил того, кто, быть может, заметил его.

Второй день волшебник упорно пробирался на северо-восток, позволяя себе лишь краткий отдых. В своих скитаниях Уанн обычно полагался на ноги, отдавая им предпочтение перед лошадиными копытами, тележными колесами и (тем более!) магией. Сейчас он спешил, а для того, кто торопится, все средства хороши. Пришлось вспомнить о Старых Тропах, по которым в незапамятные времена ходили почти всесильные существа. Они сгинули, а дороги, ими проторенные, остались и зажили своей жизнью. Ступивший на них без умения мог оказаться в месте, прямо противоположном тому, куда направлялся, да и обитали там создания, с которыми, судя по оставленным теми следам, Уанн не хотел бы встречаться.

Выбирать тем не менее не приходилось, и маг-одиночка шел узкими переходами, ощущая под ногами что-то твердое. Все остальное скрывала мгла, только летящий впереди огонек-проводник напоминал о том, что где-то есть свет, высокое небо, шумящий в кронах сосен ветер…

Он вышел. Куда хотел — к границе Тарски. Дальше предстояло выбирать между скоростью и скрытностью. Уанн был достаточно наслышан о тарскийском господаре, чтобы понять: кто-кто, а Годой постарался разузнать обо всем имеющемся в его владениях. Герцог вполне мог найти и подчинить себе Старые Тропы, Уанн же никогда не был самоуверен, понимая: если что-то сделал ты, это будет по силам и другому. Пробиваться силой маг-одиночка не хотел: он не был готов к открытой войне, а любой неосторожный поступок вел именно к ней. Потому-то волшебник и отбросил привлекательную мысль уже завтра оказаться у Большого Корбута. Он и так опередил Преступивших и может позволить себе потратить неделю на переход по предгорьям, заодно разведав, что творится в Тарске.

Сходя с Путей, Уанн задумался, правильно ли он поступил, скрыв тайну даже от Рамиэрля. Эльфу было бы полезно узнать короткие дороги, но в одиночку Рамиэрль мог не справиться с проводником и затеряться в безвременье.

Успокоив свою совесть, Уанн зашагал по буковому лесу, покрывавшему невысокую гору, прозванную в старину Спящей Кошкой. Вечерело, дул легкий ветерок, прямо на дорогу выскочил олень. Обычный, лесной… Ищешь свою любовь? Не рановато ли? Уанн полюбовался на рогатого кавалера и двинулся дальше. Завтра он перейдет речку Хладницу и подойдет к отрогам Малого Корбута…

3

Илана видела, как уходят эландцы. Девушка стояла у маленького окошка и не отрываясь смотрела на Рене. Он так и не пришел попрощаться, и принцесса не могла понять почему. Глядя из-за розового атэвского шелка на темно-синие плащи маринеров, она ждала, ждала, что он сейчас придет и все станет на свои места. Он не пришел.

Когда Рене неожиданно развернул коня, сердце принцессы подскочило к самому горлу: одно слово, один поцелуй, и Ланка бы бросила все — отца, дом, мечты о короне, что обуревали ее после подслушанного в храме разговора, но адмирал даже не взглянул в ее окно. Его прощальный привет предназначался королеве. Заливаясь злыми слезами, Ланка смотрела и словно бы не видела, как «Серебряные» удостоили Арроя королевских почестей, а часть гвардейцев Стефана присоединилась к уходящим.

Медноволосой таянке было не до того: она наконец поняла, почему Рене не желал замечать ее любви. Он выбрал другую! Эту белобрысую корову! Дело не в наследнике, не в отцовской просьбе, они просто… Просто…

Снисходительная жалость к дочери Михая уступила место жгучей, неистовой ненависти. Ноги сами вынесли Илану из ее комнат. Принцесса бежала к отцу, не обращая внимания на то, что творится вокруг. Илана хотела одного — разоблачить соперницу. Она не сомневалась, что распутная дура сразу же во всем признается. Уличенную в измене королеву ждала смерть, и Ланка жалела лишь о том, что не может убить подлую предательницу собственными руками.

Отстранив стражников, которые почему-то были не в шитых золотом доломанах, девушка ворвалась в кабинет короля. Марко был не один — в углу стоял высокий бледный нобиль, а у стола в креслах сидели его величество король Таяны и… Михай Годой собственной персоной. Живой и здоровый.

— Хорошо, что ты пришла так быстро, дочь, — отчетливо произнес король, — я посылал за тобой. Через два, — король взглянул на старинную клепсидру, — нет, через полтора часа ты сочетаешься браком с господарем Тарски. Это достойный союз. Михай уже сейчас очень силен, а в ближайшее время станет еще сильнее. В союзе с ним мы покорим всю Арцию…

Отец говорил что-то еще, но Ланка его не слышала. Выйти замуж?! Сегодня? Сейчас? Не за Рикареда, чтобы стать герцогиней Эланда, и не за сына Рене, чтобы стать законной королевой Таяны, а за Михая?! За Михая с его маслеными глазами, за Михая, пытавшегося обесчестить Мариту и убить Рене?! Вся ярость и обида принцессы теперь обрушились на короля и предполагаемого жениха. Ланка схватила проклятую клепсидру и с криком: «Нет!» — грохнула ее об стену. Осколки толстого зеленоватого стекла разлетелись по комнате, пол, стены и платье принцессы были залиты подкрашенной водой, но ей было не до того, как она выглядит. Все ее существо зашлось в одном-единственном вопле: «Нет! Этого не будет!»

— Забудь про Арроя, — зло велел король, — он предпочел тебе Герику, почему бы тебе не предпочесть ее отца?

Удар попал бы в цель, не успей Ланка догадаться о связи Рене с дочерью Михая. Теперь же слова Марко обернулись против него.

Ланка росла живой и своевольной, слишком своевольной, чтобы покоряться кому бы то ни было. Даже отцу. И еще она любила. Все обиды были забыты. В круговерти захвативших Илану мыслей нашлось место и простому объяснению «измены» Рене. Михай велел дуре-дочери переспать с эландцем, а король уговорил эландца провести ночь с королевой… Аррою он наверняка сказал, что ему нужен наследник, а на деле… На деле хотел не допустить их с Рене любви! Ланка не сомневалась, что теперь-то она знает все, и лицо принцессы неожиданно озарилось торжествующей улыбкой.

Годой истолковал улыбку «невесты» по-своему.

— Мы отомстим, можешь не сомневаться. — Тарскийский господарь говорил так, словно бы речь шла не о его дочери. — Дорогая, ты будешь лучшей королевой из тех, кто сидел на троне со времен Великого Исхода.

Ланка промолчала. Не из покорности или хитрости — она была поражена наглостью Годоя. Плотный и темноглазый, он ей никогда не нравился, хотя его возвращение и впечатляло. Впрочем, всей его силы не хватило для того, чтобы справиться с Рене в открытой схватке. Не войди в жизнь Иланы седой эландец, она бы, может, и отдала свою руку тому, чье первенство признают все, но Михай Годой оставался в тени герцога Арроя не только как мужчина, но и как властитель.

Ланка была дочерью и внучкой королей. Любовь к власти в юной девушке не столь заметна, как страсть к оружию или лошадям, но от этого она не становится менее сильной. Таянка хотела стать королевой, но не такой ценой. Михай сделал шаг к «невесте», та с отвращением отскочила назад и оглянулась. Стражники молча скрестили копья, отрезая путь к бегству. В тусклых глазах отца было не более сочувствия и жалости, чем у зимнего червя[62]. В дверь вошли две дамы, которых Илана видела в свите Годоя. Отец сказал, что они помогут ей подготовиться к венчанию.

Поняв, что просить и убеждать смысла нет, Илана выхватила кинжал, с которым никогда не расставалась, отступила к стене и закричала. Она звала единственного человека, который мог прийти на помощь.

Глава 4

2228 год от В. И. 21-й день месяца Лебедя

Таяна. Высокий Замок

1

Граф Гардани почти бежал по узкой потайной лестнице. Сташек и Гашпар Лайда с трудом поспевали за своим капитаном. Гардани спешил к королю, хотя и не обольщался насчет исхода встречи. Шани не понимал и не принимал последних приказов Марко, который всегда оставался мудрым и прозорливым правителем. Даже в горе после смерти жены, теперь же…

Разрыв с Эландом, кое-как прикрытый ложью о тревоге за Рене и страхом разлуки с теперь уже единственной дочерью, упорное нежелание прикончить Годоя, ставшее после смерти Зенона совсем непонятным, а теперь еще и ссылка Лукиана!.. Да, капитан «Золотых» не предотвратил гибели принцев, но он и не мог этого сделать. Стефана к Зенону привел не кто иной, как Марко, и он же велел всем, кроме лекаря, выйти вон. Граф не привык лгать себе и понимал, что все это иначе чем предательством не назовешь, хотя король на то и король, что не может стать предателем. Или может? Марко Ямбор — изменник! Он предал собственных детей, старых друзей, Таяну, самого себя, наконец, и все равно Гардани считал своим долгом в открытую потребовать объяснений. Поэтому он и избрал этот полузабытый ход — капитан «Серебряных» отнюдь не был уверен, что его пропустят к королю, явись он просить аудиенции обычным порядком.

После того как граф собственными руками толкнул «Серебряных» к уходящему Аррою, отправив с ним же и обожаемую дочь, он вряд ли может рассчитывать на доверие Марко. Шандер не исключал, что из королевского кабинета его выведут в цепях, и все же решил в последний раз поговорить с тем, кто приходился отцом Стефану. Дальше Гардани не загадывал, в глубине души зная — если он увидит следующий рассвет, и увидит не через решетку, это будет чудом. И все же он ни на мгновение не усомнился в своем решении. Сташек и Гашпар были ему нужны как свидетели. Когда до узкой тяжелой дверцы, ключ от которой достался графу от Стефана, оставалась лишь пара ступеней, Гардани остановился.

Проникающий в отдушины слабый свет не позволял разглядеть выражения лица капитана, но голос его звучал буднично:

— Вы должны дать мне слово. Что бы со мной ни случилось, вы сохраните спокойствие и не дадите королю повода усомниться в вашей преданности ему, а не мне. Возможно, мне предстоит драться. Возможно, меня схватят, но вы должны…

— Капитан, — голос Сташека дрожал, — мы вас никогда не оставим…

— То, что я хочу сделать, будет бессмысленным, если мы окажемся на плахе втроем. После замены Лукиана на этого дохлого тарскийца ждать у моря погоды бессмысленно. Мое дело — узнать, кто наш король: предатель или сумасшедший. Ваше дело — выжить! Сташек, ты догонишь Рене и все ему расскажешь. Гашпар, возьмешь на себя наших и тех «Золотых», кто хоть что-то соображает. Нужно убить Михая. Да нет, — граф принужденно рассмеялся, — я вовсе не хочу кончать самоубийством, но, кроме меня, с королем говорить некому. Разве что Илане, но она, боюсь, сейчас думает о другом.

Если Сташек и Гашпар и собирались оспаривать приказ, они не успели. Сверху раздался слегка приглушенный тяжелой дверцей отчаянный крик.

Кричала женщина. Кричала Илана. Первых слов никто не разобрал, но в том, что она звала Шандера, сомнений не было. Так ни до чего и не договорившись, трое «Серебряных» вломились в кабинет короля.

2

Открывшаяся их взору картина делала вопросы, которые собирался задать Гардани, бессмысленными. У стены с кинжалом в руке, ощетинившись, как загнанная собаками кошка, стояла принцесса, а на нее надвигались трое или четверо здоровенных кряжистых воинов, в которых нельзя было не узнать гоблинов. Еще с десяток гоблинов и тарскийцев в плащах цвета старого вина напряженно следили за происходившим, то и дело оглядываясь на высокого бледного нобиля с золотой перевязью — дана Бо. Новый капитан «Золотых» сразу же приступил к исполнению своих многотрудных обязанностей. У противоположной стены расположились зрители. Его величество король Таяны Маркус-Иоанн-Иоахимм Ямбор, лениво попивая вино, наблюдал за тем, как ловят его собственную дочь, а рядом… Рядом, скрестив ноги в наглых красных сапогах, уютно расположился Михай Годой. Живой и здоровый!

Судя по роскошному наряду и аккуратно подстриженной бороде, герцог уделил немало времени собственной внешности, а это значит… что Михая отпустили еще до ухода эландцев! Впрочем, раздумывать об интригах Шандеру было некогда, ему даже некогда было убивать Годоя. Единственным, что имело сейчас значение, была Ланка.

Трое бросились вперед. Атака вышла столь стремительной и мощной, что два тарскийца и гоблин так и не поняли, что умирают. Увидев Шандера, Ланка еще раз закричала, на этот раз от радости. Умело ударив кинжалом стоящего на пути воина, девушка рванулась навстречу спасителям. Годой в ярости стиснул руки в кулаки, но «Серебряным» было не до него.

Окажись сейчас рядом с Шани хоть самый завалящий волшебник, песенка тарскийца была бы спета. Годой не был готов к магическому поединку, но ему повезло — среди талантов Гардани магия не числилась, а оба пистоля капитан разрядил, едва ворвавшись в зал. Тройка прошла сквозь толпу, как горячий нож сквозь масло. Мгновение — и от тарскийцев Ланку прикрыли три окровавленные шпаги. Выстрелов не было: в толчее и круговерти схватки даже самый лучший стрелок не рискнул бы стрелять в «Серебряных», если, конечно, принцесса была нужна им живой.

Король молчал, и Михай бросил вперед гоблинов, но время они уже упустили. Гашпар волок за руку Илану, Сташек прикрывал им спину, Шандер прокладывал путь. В этот день он фехтовал так, что ему бы аплодировал сам Рене, но зрителями были лишь враги и остолбеневшие от неожиданности и страха немногочисленные придворные.

Какой-то не в меру ретивый тарскиец попробовал оглушить Шандера, швырнув в него вазой из красной яшмы. Шани увернулся и метнул кинжал. Одним трупом на паркете драгоценного червонного бука стало больше. «Серебряные», прикрывая Ланку, рвались к дверце, через которую вошли. Тарскийцы и гоблины, мешая друг другу, наседали на огрызающуюся четверку со всех сторон, хотя умнее было бы расчистить место для пяти-шести опытных бойцов. Михай сыпал проклятиями, король смотрел на схватку отстраненно, как на петушиный бой, а бледный капитан «Золотых» и вовсе исчез. Немудрено, что Шандеру удалось прорваться и захлопнуть дверь, которую тут же принялись высаживать.

Беглецы опрометью пронеслись потайной лестницей и выскочили в один из многочисленных замковых двориков. Здесь было на удивление тихо. Длинные плети дикого винограда, кое-где тронутые ранней желтизной, карабкались по стенам. Между серых каменных плит пробивалась жесткая предосенняя трава, глуховато урчали отъевшиеся голуби. Казалось диким, что совсем рядом кипел смертельный бой, и не успеет палящий зной смениться вечерней прохладой, как смерть вновь примется за работу.

— Скорее! — Гашпар яростно тянул принцессу вперед.

— Вот именно! Живо на конюшню, и вон из города!

— А ты?! — Ланка потрясенно уставилась на Шандера.

— Я — в казармы, — коротко бросил тот. — Не ждите.

— Ты не прорвешься!

— Должен. Капитан не бросает солдат. Все! Уходите… Рене скажите, что… Да ладно, сами додумаетесь.

Раздался треск и топот. Первую из дверей преследователи преодолели.

— Скорее, Проклятый вас подери! — прорычал Гардани. — Убирайтесь! Гашпар! Сташко! Я приказываю.

Гашпар Лайда повиновался. В последний раз бросив взгляд на своего капитана, он кинул ему свой кинжал и, больше не оглядываясь, потащил за собой Илану. Но Сташек! Сташек ослушался своего кумира.

— Вон! — Шандер аж задохнулся от негодования.

— Я еще не принял присяги, — огрызнулся юный наглец. — Я не обязан выполнять… приказы. Я вас не брошу!

Гардани махнул рукой и помчался вдоль разогретой стены, наверху которой блаженствовал толстый рыжий кот. Едва капитан «Серебряных» и его аюдант скрылись за поворотом, как наружная дверь с треском вылетела, и во двор, распугав толстых голубей, вывалилась погоня. И в это же время с первого двора донесся сигнал тревоги, но было поздно — через подземные проходы в Высокий Замок входили все новые и новые гоблины.

3

Ланка с Гашпаром благополучно добрались до конюшен и оседлали лошадей. Оставалось выбраться из замка, что не составляло труда — на поварском и прачечном дворах шла обычная работа, малый мост, по которому везли припасы и вывозили мусор, был опущен, по нему вовсю сновали слуги и торговцы. Никто еще не знал о том, что творится во внутренних дворах, но Ланку охватило какое-то оцепенение.

Гашпар ждал. Опасность миновала, и он вновь превратился в офицера, почтительно ожидающего приказаний своей принцессы. Наконец Илана поняла, что ее держит. Она не взяла с собой рубины Циалы! Оставить эти камни в руках Годоя?!

Будь на месте лейтенанта Лайды Рене, Стефан или даже Шандер, принцессе пришлось бы делать то, что ей велят, но Гашпар не посмел задерживать Илану Ямбору. Смелость, которую он проявил во время боя, отказала, и «Серебряный» покорно последовал за принцессой. Как ни странно, их никто не заметил. Знающая замок как свои пять пальцев, Илана добралась до своих покоев без приключений. Холодно кивнув дежурной ноблеске, принцесса как ни в чем не бывало вошла к себе, велев Гашпару ждать в малой приемной. Облачаться в дорожный костюм она не стала, чтобы избежать лишних вопросов. Нужно было торопиться, и принцесса быстро схватила заветную шкатулку, но потом сообразила, что при бегстве вещица станет помехой, а то еще в самый неподходящий момент раскроется или вырвется из рук. Торопливо отперев ящичек, девушка принялась надевать драгоценности. Застегнуть колье было проще у зеркала, принцесса бросилась к нему и… замерла, завороженная игрой густо-красных огней.

— Эти рубины не могли найти более подходящей хозяйки. — Голос был мягким, с легким горским акцентом.

Принцесса рывком обернулась: у двери стоял новый капитан «Золотых». Илана потянулась к кинжалу, но незваный гость успокаивающе развел руками.

— Не надо, ваше высочество. Я пришел к вам как друг, а друзей убивать невыгодно.

— Что?! — Девушка растерянно уставилась на бледное, но по-своему красивое лицо.

— Вы не ослышались. Я сказал, что убивать друзей невыгодно и неразумно. Друзей надо использовать. Вам об этом никто не говорил? А это между тем первейший закон политики.

— Кто вы?

— Я? В данный момент я принял командование над личной охраной вашего батюшки. Можете называть меня дан Бо. Мое полное имя слишком длинно и труднопроизносимо. Я предлагаю сесть и поговорить. Мне нужно вам многое рассказать, а когда устают ноги, то отказывает и голова.

Как-то так вышло, что Ланка, хоть и скорчила недовольную мину, все же присела на краешек кресла. Дан Бо остался стоять.

— Итак, я хочу говорить с вами о вашем будущем. Те, кого я представляю, в свое время я расскажу вам больше, заинтересованы в том, чтобы Арция перестала существовать. Нам нужна новая империя от Последних гор до Запретной черты, и ее сердцем станет или Атэв, или Таяна. Лично я предпочитаю Таяну…

4

Малыш Сташек оказался прав. Останься Шандер один, и все бы пошло прахом! Погоня висела у них на хвосте. К счастью, врагам к казармам «Серебряных» прорваться было непросто. Узкая галерея, перегороженная подъемной решеткой, была прекрасной ловушкой. Жаль только, что подъемный механизм был только с одной, внутренней стороны — строители замка думали о внешних врагах, а не о предателях. Шандер легко поднял прутья органки[63], а вот опустить их за собой уже не мог. Вот тут-то Сташек и пригодился.

— Сташко, клянись, что исполнишь мою просьбу. Матерью клянись!

— Клянусь. — Мальчишка, как и его капитан, задыхался от бега. Оба они стояли у поднятой решетки, прижимаясь спинами к прохладным камням и напряженно вслушиваясь. Топот и железное клацанье неотвратимо приближались.

— Ты должен увести «Серебряных»… И тех «Золотых», у кого хватит ума… уйти. У тебя есть десятинка, в лучшем случае — две… Больше мне не продержаться. Молчи! — рявкнул Шани, видя, что аюдант собрался возражать. — Ты не успел принять присягу, но ты поклялся… Ты видел Годоя… и орды этой нечисти?! Если мы сдохнем оба… вырежут всех. Нам не выстоять даже вместе с «Золотыми». Нужно уйти… прежде чем закроют ворота. Прорывайтесь в Эланд, потом отомстите…

— Но…

— Иди!!! — Ярость и отчаянье Шандера словно кнутом хлестанули юного нобиля. Неловко кивнув, юноша опрометью бросился бежать. Шандер налег на рычаг, и решетка опустилась. Граф зарядил пистоли, потом подхватил кстати вывалившийся из гнезда увесистый камень и обрушил его на подъемный механизм, замуровывая себя в смертельной клетке. Старые мастера строили на совесть — Шандер едва успел хоть как-то заклинить решетку, когда в галерею ввалилось десятка полтора преследователей. Гардани вжался в неглубокую нишу и, держа в каждой руке по пистолю, стал ждать.

5

В приемной принцессы все было как всегда, но Гашпар не находил себе места, ожидая, что вот-вот сюда вломятся воины Михая. Мучила и неизвестность — Лайда не знал ни того, что сталось с Шандером и Сташеком, ни того, что творится в родной Гелани. Слушая щебетание придворных девиц и шмелиное гудение дуэний, Гашпар чувствовал, что потихоньку сходит с ума. Наконец затянутая в лиловое костлявая дама пригласила его к принцессе. Илана была не одна. Рядом, отвернувшись к окну, стоял сменивший Лукиана высокий бледный нобиль.

Рука Гашпара сама собой легла на эфес шпаги, но обнажать оружие ему не пришлось. Принцесса в защите не нуждалась. «Серебряный» никогда еще не видел ее такой красивой. Илана переоделась в розовое платье, поверх которого был наброшен плащ цвета поспевающей вишни. На обнаженной шее принцессы переливались невиданные красные камни, в ушах колыхались серьги, а гордую головку венчала диадема.

Ланка улыбнулась лейтенанту и поманила его рукой. Тот подошел, ничего не понимая. Туалет принцессы годился для Большого приема, но не для длительной скачки.

— Дан Лайда. — Принцесса говорила решительно, но больше всего лейтенанта убедил восторженный свет в ее глазах. Человека можно заставить произнести нужные слова, но заставить его радоваться нельзя. — Так уж вышло, что я не еду. Перед Шани я извинюсь, и, можешь мне поверить, вас никто не осудит за то, что вы бросились мне на помощь. Во всем виновата я. Не выслушав, что мне хотел сказать отец, я подняла настоящий переполох.

«Серебряный», недоумевая, смотрел на девушку, а та хитро ему улыбнулась и сказала:

— Одним словом, я не еду, но вот ты… Я прошу тебя отвезти письмо и подарок няньке моей матери. Я за всеми этими делами совсем забыла о старухе. Дан Бо уже распорядился, чтобы тебе дали лучшего коня.

Отчаявшись что-то понять, но несколько успокоившись, Лайда щелкнул каблуками и вышел. Дан Бо лично проследил, чтоб его не задерживали. На конюшне лейтенанта ждал полностью оседланный конь, не были забыты даже фляга с вином и седельные сумки, заботливо заполненные годящейся для похода снедью. Так и не перемолвившись словечком с Шандером, Гашпар Лайда погнал коня вперед, утешаясь тем, что к вечеру завтрашнего дня будет дома.

6

Гардани был спокоен так, как бывает спокоен человек, сделавший все, что от него зависело. Сташек не подведет, Шани был в этом абсолютно уверен. Возможно, потому, что иначе его, Шандера, смерть станет бессмысленной, а граф не мог допустить подобной мысли. Еще утром он на что-то надеялся, думал о маленькой колдунье с Лисьей улицы, о том, как они будут бродить среди серебряных идаконских скал, любуясь на залив Чаек. Что ж, судьба бросила кости, и ему выпала смерть. Но умирает он с чистой совестью и с оружием в руках.

…Два выстрела почти в упор свалили гоблина и высокого русого тарскийца, полгода назад купившего у Шандера медвежью гончую. Воспользовавшись мгновенным замешательством преследователей, граф выскочил из своего укрытия и, прикончив кинжалом еще одного нападавшего, скрестил свою шпагу с тарскийской. В узком, плохо освещенном каменном мешке дерущиеся лишились возможности стрелять.

К счастью для графа, его спина была прикрыта старой решеткой. Задыхаясь, оскальзываясь на окровавленных камнях пола, Шани дрался в зловещей тишине, нарушаемой лишь стуком металла о металл, тяжелым дыханием и топотом ног. Четверо врагов уже лежало на каменном полу. От людей обороняться было привычнее, а вот нелюди, те орудовали кривыми ятаганами… Гардани пришлось бы плохо, не покажи ему загостившийся в Таяне Рене, как надо биться с уроженцами Эр-Атэва, предпочитавшими это странное оружие шпагам и рапирам.

В Тисовой пади Шани проверил теорию практикой. Если б не это, он давно бы лишился как шпаги, так и руки, ее державшей. Клинок графа исступленно лязгал, парируя чужие удары. Скорость и еще раз скорость… Гоблины массивнее и поэтому медлительнее… только это и могло сейчас — нет, не спасти, но выиграть несколько лишних мгновений и сделать его смерть не напрасной. Гардани держал дыхание из последних сил — иначе ему не вынести убийственной скорости, и так почти невозможной… мышцы сковывала предательская тяжесть, в ушах и в горле лихорадочно стучал пульс, перед глазами расплывалось что-то алое… Шани не знал, была ли это кровь, или просто усталость брала свое… Не знал он и того, сколько времени идет бой у арки — ему казалось, годы, но на деле эти годы могли обернуться парой десятинок.

Вновь зазвучала труба. Зазвучала, когда в голове Шани не оставалось ни одной сторонней мысли. Чистый, радостный звук разносился по Высокому Замку, возвещая всем, что «Серебряные» выступают. Но не успели смолкнуть звуки «похода», как трубач — Гардани словно бы воочию увидел коренастого смуглого Воцека с жесткими торчащими усами и петушиным пером на шлеме — протрубил прощальный сигнал. «Не плачьте об уходящих в бой!» Гвардия прощалась со своим капитаном и клялась отомстить. С этого мгновенья Шандер Гардани почувствовал себя свободным. Сташек сделал все, что нужно, ребята успели уйти, Ланка в безопасности. Остается подороже продать свою жизнь. Или? Или прорваться к Михаю, появление которого он заметил, несмотря на всю горячку боя! Это было безумием, но безумцы иногда выигрывают!

Шандер прикинул расстояние. Тарскийский господарь предусмотрительно прятался за тремя или четырьмя рядами гоблинов, но если атака будет неожиданной… Да, именно так — удар, валящий с ног крайнего слева, прыжок на уступ, где крепился подъемный механизм, стремительный выпад… и вот он, шанс.

Неожиданно горцы отступили. Воспользовавшись краткой передышкой, чтобы стереть с лица пот и кровь, граф заметил, что они недовольны, более того, возмущены. Один, в украшенном орлиной лапой шлеме, что-то принялся втолковывать Михаю на своем гортанном наречии, которого Гардани не мог знать, но воины понимают друг друга и без языка. Вожак гоблинов пытался объяснить тарскийскому выродку, что бой должен быть честным. Неукротимые мрачные бойцы ценили мужество противника, Михаю эти понятия были чужды. Он махнул рукой, и горцы нехотя отошли еще немного, а в образовавшемся проходе появились тарскиец и гоблин — пращник и лучник. Шани едва успел удивиться столь странной паре, как свистнул первый камень. Граф успел уклониться, но это было лишь начало. Левая нога вдруг подогнулась, и Гардани упал на колено — черная стрела пробила бедро насквозь. «Да, а лучник-то оказался кстати», — промелькнула запоздалая мысль. Увернуться от второго камня Шани не смог и ткнулся лицом в залитый кровью пол. На мгновенье он увидел испуганные женские глаза, зеленые в золотистую, как камень-листвичник, крапинку. Затем они исчезли, и наступила тьма. Бой был окончен.

Глава 5

2228 год от В. И. 22-й день месяца Лебедя

Таяна. Олений Замок

Роггский тракт

Гелань. Лисья улица

1

Олений замок король Марко подарил жене на третий год супружества. Раньше, когда Таяна только-только начинала поднимать голову, а бароны Фронтеры еще сохраняли воинственность, в Оленьем лесу поставили сторожевую башню. Даже не башню, а небольшую крепость, где размещалось до пяти десятков воинов, приглядывавших за приграничьем. Затем рубежи Таяны отодвинулись к Гремихинскому перевалу, а соседи уразумели, что с Рысью ссориться не след, и крепостицу забросили. Так она и стояла, пока на большой осенней охоте не попалась на глаза молодой королеве, напомнив той об идаконской Башне Альбатроса.

Желая сделать обожаемой супруге, недавно осчастливившей Таяну наследником, достойный подарок, Марко велел перестроить полуразрушенную крепостицу в охотничий замок, получивший название Оленьего. С зубчатых стен на подъезжающих смотрели небольшие, но грозные корабельные пушки, а убранство было выполнено в эландском стиле. Акме полюбила «свой» замок и частенько наведывалась сюда одна или с детьми. Видя это, люди прозвали замок Приютом Королевы.

После смерти Акме за Приютом осталась приглядывать супружеская пара, приехавшая в Таяну вместе с королевой. Марко продолжал заботиться о замке и каждую осень проводил там несколько дней. Когда Стефан женился, король преподнес замок жене наследника, и Митта переделала все по собственному вкусу. В неприкосновенности осталась лишь Белая спальня, располагавшаяся в изящной уединенной башенке. Комната была так хороша, что даже притрагиваться к ее убранству казалось кощунством.

Стены были затянуты голубым шелком, таким светлым, что утром и вечером, когда в окна проникали окрашенные в розовое лучи, комната повторяла цвета рассветного или закатного неба. Между окон висели зеркала в изящных серебряных рамах, перемежающиеся серебряными же подсвечниками тонкой работы. Пол спальни украшали ковры из меха белых лисиц. Попадали в комнату снизу через люк в полу, крышку которого также обили мехом; когда она была опущена, обнаружить ее смог бы не всякий. Под окнами низкие атэвские диванчики, а посредине комнаты — роскошная кровать, застланная белым шелком.

Когда Стефан заболел, Митта, решив приспособить Олений замок для тайных свиданий, велела замуровать окна спальни, выходящие на опоясывавшую башню галерею, но воспользоваться Приютом не успела. После развода Стефан отдал ключи сестре, которая разогнала Миттиных прислужников, и Приют Королевы вновь оказался на попечении эландской пары, знать не знавшей о том, что творится в Гелани. Когда «Серебряный» привез очередной приказ хозяйки, старые слуги и не подумали удивиться.

2

Анна-Илана Тарскийская позволила уставшему коню перейти на шаг, до сих пор не веря в свою удачу. Ее безумный план удался полностью. Отпросившись на четыре дня в циалианский монастырь, стоящий в излучине Рогга, юная герцогиня Тарскийская не пробыла в нем и нескольких часов. Сравнительно легко убедив возглавлявшего эскорт дана Бо вернуться в Таяну — негоже, когда в женском монастыре ночуют воины, — «уставшая» Илана уединилась в отведенной ей комнате и принялась за дело.

Волос было немного жаль, но Ланка твердо решила путешествовать в мужском обличии, по крайней мере пока не нагонит Рене… К счастью, небрежная стрижка придала ее выразительному личику своеобразное очарование. К такому выводу Илана пришла после длительного разглядывания собственного отражения — добрые монахини с пониманием относились к приезжавшим на богомолье знатным дамам, и в гостевых комнатах были не только молитвенники, но и зеркала.

Оставшись довольна собой, Ланка соорудила из подушек и лишней одежды подобие спящего человека. Написала и приладила на двери записку, в которой объясняла, что всю ночь провела в молитвах и размышлениях и просит ее не беспокоить.

Из Гелани самым трудным казалось проскользнуть мимо бодрствующих по ночам в приемной зале сестер, но этого и не понадобилось. Огромный каштан, росший под окнами, великолепно сыграл роль не только лестницы, но и мостика между жилым зданием и монастырской стеной, которую никто не охранял. Илана пустила в ход захваченную в Высоком Замке веревку и оказалась на свободе. Потом ей повезло еще раз. Купец, которого она встретила на тракте, за умеренную плату уступил потерявшему коня юному нобилю одну из своих запасных лошадей. Серый жеребчик, хоть и не вышел статью, оказался резвым, выносливым и послушным.

Беглянка прикинула, что, если ее расчеты правильны, она обязательно догонит эландцев, которые хоть и выехали из Гелани днем раньше, но заезжали за останками Иннокентия. Вряд ли отряд, отягощенный траурной повозкой и сопровождающими ее клириками, будет день и ночь гнать коней. Они наверняка остановятся на ночлег недалеко от Роггской излучины, откуда рукой подать до материнского замка, на чем Илана и строила вторую часть своего отчаянного плана. Ланка вновь посмотрела на звезды. Пока все шло удачно: ее хватятся не раньше полудня. К этому времени она нагонит Рене, и даже сам Проклятый их больше не разлучит… Таянка удовлетворенно тряхнула стриженой головкой и заставила серого перейти на легкий галоп.

3

Притихшую столицу обнимала теплая ночь. Летние созвездия все еще царили на бархатном небе, но уже появившиеся звезды осени — Сноп, Белка, Палач — напоминали, что лето на исходе. Именно в созвездие Палача вчера вошла красная блуждающая звезда Ангеза[64], называемая также Волчьей.

— Погасите, во имя Циалы, проклятую звезду, она мешает мне жить, — брюзгливо потребовал Родольф, глядя в небо мутными глазами.

Симон, смотревший на брата с привычной смесью жалости и неприязни, буркнул:

— Шел бы ты лучше спать. Закройся с головой, и никакие звезды тебе не помешают.

— Нет, помешают, — уперся поэт. — Звезда Войны всегда мешает. Поэтам, матерям, влюбленным. Ее лучи сжигают души, ее лучи — проклятье наше. О, погаси ж ее скорей!

— Это не в моей власти, — с трудом подавив раздражение, откликнулся Симон.

— Я знаю, — заявил с хитрым прищуром Родольф. — Ты — ничтожен, но это небо и эти звезды вынуждают меня говорить стихами. Тебе этого не понять, ты не умеешь смотреть на небо, тебе по сердцу лишь вздувшиеся животы да распухшие носы. Ты живешь за счет низкого, а я — за счет горних высей.

— Ты живешь за счет Симона, Родольф, — голос Лупе звучал непривычно резко, — и я тоже. Но я хотя бы ему благодарна.

— Что ты, Лупе, не надо… Мне не трудно. Я рад, что не один, — запротестовал медикус, но маленькая ведьма была непреклонна:

— Он должен наконец понять, что не он делает тебе одолжение своим присутствием, а ты ему своим гостеприимством. Иди вниз, Родольф, и ложись спать.

Поэт был опытным нахлебником. Он кожей чувствовал, когда можно выкаблучиваться, а когда лучше уйти. Сейчас спорить не следовало, и притихший Глео, слегка пошатываясь, удалился, что-то бормоча себе под нос.

— Лупе, зачем ты так? — мягко укорил Симон. — Я зарабатываю больше, чем мне нужно, и я совсем один.

— Дело не в тебе и не в Родольфе, а… во мне. Я должна тебе сказать, что…

— Что ты и граф Гардани? Я это понял раньше тебя. Поблагодари святого Эрасти, девочка. Гардани — хороший человек, добрый, честный. В нем нет ни на грош того гонора, что в крови у нобилей помельче. Я давно пользую семью эркарда. Шандер очень любил Ванду, но со временем любая скорбь проходит, а ты в любом случае из лучшей семьи, чем его первая жена.

А про Родольфа не думай. Приедет кардинал и вас разведет. Я готов свидетельствовать в твою пользу. Ты была несовершеннолетней, детей у вас нет, последние семь лет вы вместе не жили, а Родольф не брезговал случайными связями, пока не допился до того, что перестал быть мужчиной. Церковь встанет на твою сторону.

— Симон, дорогой, ты же сам не веришь в то, о чем говоришь!

— Ты считаешь, что я лгу или что я ошибаюсь?

— Ты не ошибался бы, если бы… Неужели ты не чувствуешь, что происходит?! Я раскладывала О… Нас ждет беда.

— Нет такой беды, с которой нельзя справиться. Возможно, твой муж в чем-то прав, когда говорит, что я не смотрю на небо. Я не ищу дурных предзнаменований, а пытаюсь исправить то, что от меня зависит. Не надо пугать себя раньше времени. Ты нашла свою судьбу. Радоваться надо, а не бояться.

— Я стараюсь, — откликнулась Лупе, — но я не могу не бояться. Я очень боюсь за Шандера, Симон. В Высоком Замке творится что-то страшное, я это чувствую.

— Раз такое дело, попробуй снова разложить карты.

— Я пробовала. Ничего не получается. Выпадают одни Темные Пустые…

4

Громко треснула вспыхнувшая ветка, взлетело несколько искр.

Рене проследил взглядом за жаркими рыжими мухами и вновь уставился в огонь. Есть все же в пламени нечто, что завораживает, приковывает, внушает мысль о бессмысленности всего сущего в сравнении с пляской оранжевых и алых теней. Все рано или поздно сгорает, остается лишь серая невзрачная зола, да и ту развеет ветер. Так сто́ит ли бросать вызов судьбе, стоит ли пробиваться вперед, надеясь непонятно на что? Ведь впереди лишь короткая вспышка, обращающая тебя в пепел.

Вверх взмыл еще один сноп искр: в хворост попало несколько сырых веток, не желавших гореть спокойным ровным пламенем — слишком много в них оставалось жизни. Жар костра становился невыносимым, и герцог слегка отодвинулся.

Большинство эландцев спало. Бывшие «Серебряные» сгрудились у дальнего костра — этим до рассвета хватит воспоминаний и споров. Таянцы сделали выбор, почти не думая, и теперь задним числом ищут друг у друга поддержки. Герцог не мог не радоваться трем сотням бойцов, привычных к драке на твердой земле. Эландцам не было цены на шаткой палубе, но на берегу они становились беспечными, а это по нынешним временам могло обойтись слишком дорого. Аррой знал все достоинства и недостатки своих соотечественников, точно так же, как и сильные и слабые стороны самого Эланда. Положение становилось серьезным.

На Гнездо Альбатроса никогда не покушались с суши. В старину соседи были слабы, а болота и чернолесье на юго-востоке полуострова ничем не превосходили болот и лесов внутренней Таяны и не стоили того, чтобы из-за них воевать. Эландцам же и вовсе не было нужды удаляться от моря. Они предпочитали ловить треску, бить китов или, кто попредприимчивее, отправляться за добычей к южным берегам.

Идакона росла, но дела сухопутные породнившихся с морем не заботили, пока не подняли голову Ямборы, сразу ставшие союзниками. Сперва по расчету, потом — по привычке и, наконец, по дружбе.

Так родился союз морской державы и королевства предгорий. Союз, крепнувший несколько столетий. Таяне не надо было думать ни о вторжении с моря, ни о том, куда и как возить товары. Эланд мог не опасаться за свою спину, а потому почти не держал войск на сухопутных границах — незачем было…

Герцог легко переломил толстый сук и швырнул в костер, бессмысленно глядя, как на концах обломков расцветают жаркие цветы. Внезапно он почувствовал, насколько устал. Он, всегда бывший сильным и свободным, способным на то, чего не могли другие. От него вечно чего-то хотели, просили, ждали, он был нужен многим, ему же — все и никто. Свобода идет рука об руку с одиночеством. Эту нехитрую мудрость Рене познал давно и давно с ней сжился.

Разумеется, были у него и друзья, и возлюбленные, и родня. С одними разлучала жизнь, другие становились чужими, третьи оставались рядом до сих пор. Он успел похоронить многих — кого в морской бездне, кого — на чужих, диких берегах, кого — в пышных фамильных склепах. Годы текли, а он шел вперед, делая то, что должен, и стараясь не оглядываться. Шел, понимая, что когда-нибудь попадет в передрягу, из которой не сумеет выпутаться, и относился к этому философски. Каждый волк рано или поздно промахнется, угодит в капкан, получит пулю или стрелу, попадет под копыта разъяренного лося…

Смерть адмирала не страшила, только в последнее время он все чаще вспоминал, как двадцать восемь лет назад тащил умирающего друга через каменистую атэвскую пустыню. Мышиная чума считалась смертельной, за ними шла настоящая охота — старый калиф приказал расстреливать из луков и затем сжигать как заболевших, так и всех, кто был с ними рядом, но Рене плевал и на калифа, и на мольбы и ругань Артура, требовавшего бросить его или добить. На тринадцатый день Артур умер. Рене завалил изъязвленное тело валунами и оставался рядом еще восемь дней — столько, сколько было нужно, чтобы убедиться: зараза его не тронула.

Счастливчик сумел обойти стражу калифата, в очередной раз обманув смерть, и на долгие годы вычеркнул из памяти раскаленные камни, выгоревшее небо с безжалостным кругом солнца над головой, ядовитых маленьких ящериц с раздвоенными хвостами и хрипы умирающего. А вот сейчас он словно бы вновь шел пыльной преисподней, пытаясь спасти то, что обречено, чувствуя за спиной неотвратимую погоню. Нет, Счастливчик Рене не боялся. Сама мысль смириться вызывала у него отвращение. В пустыне его оружием оставался здравый смысл. Тогда главным было не пропустить копивший под серой толстой шкурой влагу кактус агхо, укрыться от полуденных лучей, не наступить на змею, неожиданным поворотом сбить со следа погоню. Теперь место змей и палящего солнца заняли неизбежная война и что-то непонятное и потому особо опасное…

Герцог прислушался — «Серебряные» пели. Для этих мальчишек все просто — они идут за тем, кого считают чуть ли не бессмертным. Маринеры другие, они повидали достаточно, чтобы понимать: победа — не только реющие по ветру знамена и валящиеся под ноги коней враги… Но и они не сомневаются в счастливой звезде своего вождя. Никто не поверит, что Счастливчик не знает, что делать. Впрочем, почему не знает? Нужно готовиться к войне с Таяной и Тарской; к войне, в которой на каждого маринера придется восемь таянцев. Те, правду сказать, вряд ли с радостью пойдут против старых друзей, но у Тарски есть свои войска. Уже сейчас ясно, что Марко призовет гоблинов и Проклятый знает каких еще тварей, а значит, придется действовать наобум, уповая то ли на Великих Братьев, то ли на собственную удачу.

Над холмами поднималось созвездие Медведя — ночь приближалась к середине. У дальнего костра все еще пели:



То ли ветер рвет листья желтые,
То ли дождь над крышами мечется.
А душа застыла как мертвая,
И на сердце боль, что не лечится.
Во саду цветы отцвели давно,
Травы инеем запорошены,
А беда пришла да глядит в окно,
Словно гость недобрый, непрошеный…



Глава 6

2228 год от В. И. 23-й день месяца Лебедя

Таяна. Олений замок

Роггский тракт

Фронтера. Старая Таянская дорога

1

Опытная серая сова издали углядела здоровенного зайца. За свою жизнь мудрая птица добыла множество косых. Неслышно взмахивая мягкими крыльями, ночная охотница устремилась к беспечной добыче, однако не долетела. Сову обуял смертельный ужас, перья на круглой голове встали дыбом. Коротко ухнув, она рванулась назад и успокоилась, лишь забившись в самое отдаленное и глубокое из известных ей дупло.

Счастливо избежавший птичьих когтей огромный заяц продолжил свой путь. Отъевшиеся русаки если и покидают лес на исходе лета, то лишь затем, чтоб совершить набег на крестьянские огороды; этот заяц затаился на обочине Роггского тракта, где сроду не росло ничего, достойного заячьего внимания. Стояло позднее лето, но шерсть зверька была белой, хоть и не той ласковой снежной белизной, что по зиме отличает ушастую братию. По цвету она скорее напоминала клубящуюся сырую мглу, выползающую по вечерам из холодных, мокрых оврагов.

Зверек ждал довольно долго — после постигшей старую сову неудачи никто не покушался на его спокойствие. Наконец вдалеке застучали копыта. Заяц сначала поднял длинные чуткие уши, а затем сел столбиком, повернув мордочку навстречу звуку. Ночной путник ехал один и явно спешил, однако был достаточно опытен, чтобы не гнать лошадь во весь опор. Заяц внимательно смотрел на странника, вбирая серыми ноздрями воздух. Удостоверившись, что это тот, кого он ждал, зверек поскакал следом. Внимательный взгляд заметил бы светлую тень, мелькающую вдоль обочины, но всадника волновало лишь то, что происходило на тракте. Он то и дело оглядывался через плечо в ожидании погони, копошащиеся в придорожных зарослях зверушки его не интересовали.

Белый заяц следовал за путешественником как пришитый. Иногда он взмывал свечой вверх, проверяя, все ли в порядке, иногда забегал вперед и, затаившись в ямке, ждал, когда наездник приблизится, но все эти предосторожности были излишними: по сторонам преследуемый не смотрел. Наконец впереди засветились жаркие рыжие огни. Заяц тихо пискнул от отвращения, но долг погнал его вперед, к ненавистному пламени.

На опушке каштановой рощи был разбит большой лагерь. Всадник оживился, пустил лошадь в галоп, но почти сразу передумал и свернул с дороги. Хорошенько спрятав коня, он крадучись пошел на огонь. Бедный заяц увязался следом, хотя каждый прыжок давался ему с трудом — огонь, даже далекий, причинял зверьку немалые страдания. Тем не менее он подобрался достаточно близко, чтобы увидеть, как ночной путник тихонько окликает часового, видимо, хорошо ему знакомого. Часовой с трудом подавил крик удивления, коротко кивнул и пошел к кострам.

Всадник ждал, прислонившись к перекрученному ветрами и веками необъятному стволу, и белый заяц ждал вместе с ним. Затем ветви кустарника расступились, и показался еще один человек. В лунном свете его волосы блеснули серебром. Зайца пронзила острая боль — присутствие чужака жгло не хуже огня, однако ушастый вытерпел и это, только неуклюже, совсем не по-заячьи отполз назад. Он видел, как приехавший, размахивая руками, что-то взволнованно рассказывал. Белоголовый молча привлек юношу к себе, и они уселись прямо на траве, подстелив плащ. Разговор затягивался. Старший что-то мягко, но настойчиво доказывал. Младший не соглашался, но в конце концов кивнул и спрятал лицо на груди собеседника. Заяц, собрав все свои силы, подобрался поближе, ему даже удалось услышать часть разговора. Затем седой ушел, а юноша встал, потянулся, поправил волосы и снова устроился на плаще.

Не прошло и получаса, как белоголовый вернулся, ведя в поводу черную лошадь. Чутье у нее было получше, чем у той, что принадлежала юноше. Она нервно повела ушами и коротко, зло заржала, поворотив голову в ту сторону, где затаился белый заяц. К удаче последнего, хозяин не только не обратил внимания на недовольство коня, но и цыкнул на животное, которое послушно замолчало, недобро косясь в темноту. Вскоре два всадника осторожно выехали на тракт и пустились в обратный путь. Заяц поскакал следом, стараясь не приближаться к пугливой лошади и ее опасному хозяину.

Путники выехали на берег Рогга, когда над горизонтом, предвещая скорый рассвет, поднял крыло звездный Лебедь. Впереди тихо плескалась темная вода, шуршали тростники, сонно крякнула утка. Наездники спешились и долго стояли рядом, держась за руки, затем юноша направил коня в воду, где оказался брод. Седой какое-то время смотрел ему вслед, а затем неспешной рысцой поехал вдоль реки. Белый заяц последовал за ним, но всадник уехал недалеко. Отыскав в придорожном лесу полянку, незаметную с тракта, он привязал коня к дереву и улегся в траве, глядя в светлеющее небо.

И снова заяц ждал. Небо стало льдисто-зеленым, окрасилось в сиреневые, желтые и, наконец, малиновые цвета. Заблестели капли росы, цветущий который месяц кряду шиповник и заросли переспевшей малины огласились жужжанием пчел. Зверек, хоть и забившийся в самую чащу, испытывал непереносимые страдания, но глаз с седого не спускал, а тот лежал почти неподвижно, раскинув руки и чему-то улыбаясь. Легкие высохшие травинки смешались с серебристыми волосами, голубые глаза не мигая смотрели в ослепительное небо. Человек вряд ли мог лежать час за часом, в упор глядя на летнее солнце, но для седого это, похоже, было истинным наслаждением. Солнце уже склонялось к горизонту, когда он наконец встал и пошел к своему коню, лениво срывая подвернувшиеся под руку ягоды. Заяц настороженно следил за тем, как мужчина взлетает в седло и направляет лошадь по узкой дорожке, ведущей в глубь леса. Следовать за ним и дальше не имело смысла — заяц прекрасно знал, куда ведет эта тропа.

Зверек пролежал в кустах еще пару часов, а когда тени сгустились настолько, что можно было не опасаться прямых солнечных лучей, помчался к броду.