Сумочка для девушки была похожа на новенький кораблик небесно-голубого цвета. Сбоку на ней красовалась позолоченная пряжка, ярко блестевшая на солнце. Коричневая сумочка была сделана из искусственной кожи — под кожу африканского страуса. Элегантную черную сумочку, тоже напоминавшую кораблик, старик выставил для пожилых женщин. Мать Синдзи вызвалась раньше всех — она пожелала коричневую сумочку. Следующей в море пошла Хацуэ.
Капитану перевалило за сорок, у него было трое детей. Он был человеком крупным, гордился своей силой, однако по натуре был спокойным. В бога верил, принадлежал секте Хоккэсю[10] и на деревенском празднике поминовения, бывало, читал сутры вместо настоятеля храма. В экипаже его судна были женщины — их называли тетушками Модзи или тетушками Ёкохама. На стоянке в каком-нибудь порту капитан цеплял молоденькую девушку и отправлялся угощаться крепкими напитками. Другие женщины тщательно принаряжали избранницу капитана. Народ поговаривал, что в погоне за женскими прелестями его голова наполовину облысела. Этот недостаток капитан компенсировал головным убором — форменной фуражкой с золотым галуном. В ней он выглядел величественно.
Капитан начал свой разговор по-деловому, прямо с порога, едва представ перед Синдзи и его матерью. В деревне на острове жило сто семьдесят восемь мужчин, и все они практиковались на судах, начиная службу на камбузе. Вот и Синдзи уже достиг совершеннолетия, поэтому капитан предложил ему поступить на его судно учеником. Мать отмалчивалась. Синдзи ответил, что прежде должен посоветоваться с бригадиром. Капитан сказал, что Дзюкити уже согласился.
Во всем этом, однако, имелась какая-то странность. Ведь судно принадлежало старику Тэруёси, а он терпеть не мог Синдзи. Не было и смысла брать его в экипаж.
— Да нет же! Тэруёси знает, что ты мечтаешь купить лодку. Если ты запишешься, старик не будет против. Вот будешь работать не жалея сил, он тебя и возьмет!
Они зашли к бригадиру. Дзюкити поддержал капитана, но при этом посетовал, что без Синдзи команде «Тайхэй» будет трудно справляться с работой.
На следующий день молва донесла до Синдзи странные слухи: будто бы Ясуо тоже решил записаться на «Утадзиму» стажером. Правда, его решение было не добровольным, а вынужденным — иначе старик Тэруёси отказал бы ему в помолвке с Хацуэ. Синдзи опечалился, но все же не потерял надежды.
Перед отъездом Синдзи с матерью сходили в храм Хатидай, чтобы помолиться за благополучие в плавании. В дорогу он взял талисман. В назначенный день Синдзи, Ясуо и капитан отправились на «Камикадзе» в порт Тоба. Среди провожающих Ясуо была Хацуэ. Отца ее не было видно. Синдзи провожали только мать и Хироси.
Хацуэ старалась не глядеть в сторону Синдзи. Перед отходом катера она что-то шепнула на ухо матери Синдзи и сунула ей в руки небольшой бумажный пакет. Мать передала его сыну.
На катере Синдзи не смог его развернуть — рядом стоял капитан и Ясуо. Он смотрел, как удаляется остров. Вдруг юноша почувствовал, что охотно погашает остров, на котором родился и вырос и любимей которого у него ничего не было. Синдзи расставался с островом по доброй воле.
Вскоре очертания острова растаяли на горизонте, и юноша успокоился. Этот день отличался от обычных дней, когда он выходил в море, и хорошо, что вечером ему не нужно будет возвращаться домой. «Я свободен!» — воскликнул про себя юноша. Такая свобода была ему неведома раньше.
Над морем моросил дождь. Капитан и Ясуо легли на татами в темной каюте и уснули. С тех пор как они сели на катер, Ясуо не сказал Синдзи ни слова. Юноша посмотрел в забрызганный каплями дождя иллюминатор, затем развернул пакет. Там были оберег из храма Хатидай, фотография Хацуэ и письмо. Синдзи стал читать.
«Синдзи, отныне я буду каждый день ходить в храм и молиться за твое благополучие, ибо мое сердце полностью принадлежит тебе. Очень прошу тебя, возвращайся целым и невредимым! Пусть тебя сопровождает в этом плавании моя фотография. Я сделала ее в прошлом году на мысе Дайодзаки. Мой отец ничего не говорил о нынешних делах, но раз уж он посадил тебя вместе с Ясуо на одно судно, то сделал это намеренно, что-то он задумал… И все же мне кажется, что еще не все потеряно! Я прошу тебя, крепись, не теряй надежды!»
Он прочитал письмо, и мужество вновь вернулось к нему. Он вновь почувствовал себя сильным, все его мускулы напряглись. Ясуо еще спал. Синдзи влюбленно рассматривал фотографию девушки в свете иллюминатора. Хацуэ стояла под огромной сосной, а налетевший морской ветер развевал подол платья. Ее фигурка, облепленная белым летним европейским платьем, казалась обнаженной. И, словно этот морской ветер, на него нахлынули воспоминания…
Синдзи забыл о времени. Когда на фотографию упала тень медленно проплывавшего в дымке дождя острова Тоси, он нахмурился от досады. Стало грустно. Юноше уже было знакомо это странное чувство любви, что заставляет сердце томиться желаниями и страдать…
Когда катер прибыл в Тобу, дождь прекратился. В небе расступились облака, и сквозь прогалины проникли слабенькие золотисто-белые лучи. Среди множества рыбацких суденышек, стоявших на рейде, заметно выделялась шхуна «Утадзима». На влажной, сияющей на солнце палубе суетилось трое человек. С белой крашеной мачты падали, поблескивая, дождевые капли. Над трюмом склонился огромный кран. Экипаж судна еще не вернулся из увольнения.
Каюта для юношей размещалась по соседству с каютой капитана. Прямо над ней — камбуз и столовая на восемь татами. В каюте имелся рундук для вещей, вдоль стен по обе стороны крепились одна над другой шконки, на полу лежал коврик. Две шконки справа — верхняя и нижняя — были застелены, слева — только одна, главного механика. С потолка на ребят смотрели фотографии актрис.
Синдзи и Ясуо заняли верхнюю и нижнюю постели. Кроме механика в этой каюте спали первый и второй помощники капитана, боцман и матрос. Поскольку кто-то из них всегда стоял на вахте, шконок всем хватало. Капитан показал новоприбывшим понтонный мост, трюм, капитанскую каюту и столовую, после чего оставил ребят одних и велел отдыхать, пока не прибудет остальная команда. Юноши переглянулись. Ясуо выглядел уныло. Он первым пошел на примирение.
— Ну, ладно, будем друзьями! На острове всякое бывало, а теперь давай все забудем!
— Хорошо, — улыбнулся Синдзи.
Ближе к вечеру вернулся экипаж. Многие были земляками юношей, и те знали всех хотя бы в лицо. Дыша перегаром, моряки подтрунивали над новичками. Ребятам объяснили их ежедневные обязанности.
Шхуна снималась с якоря на следующий день в девять утра. Синдзи тотчас получил задание сиять на рассвете с мачты палубный фонарь, который вывешивался на время якорной стоянки. Всю ночь Синдзи почти не спал, поднялся до восхода солнца и, едва забрезжило, отправился на палубу снимать фонарь. Предрассветные лучи кое-как проникали сквозь изморось. Уличные фонари двумя шеренгами протянулись от порта до железнодорожной станции. С вокзала нагло прогудел паровоз.
По голой, мокрой и холодной мачте юноша вскарабкался наверх. Парус был свернут. Шла зыбь, и судно покачивалось. С первыми рассветными лучами, рассеянными туманной моросью, свет палубного фонаря поблек, стал молочно-белым. Синдзи потянулся рукой за фонарем. Фонарь сильно раскачивался на крюке, словно не желал покидать насиженное место. Под запотевшим стеклом мерцало пламя, дождевые капельки стекали на запрокинутое лицо юноши. «Интересно, в каком порту придется снимать этот фонарь в следующий раз?» — подумал Синдзи.
Шхуна «Утадзима», зафрахтованная «Японскими грузовыми перевозками», доставив на Окинаву лесоматериалы, возвращалась в Кобэ. Весь путь в оба конца занимал около полумесяца. Корабль заходил в Кобэ, пройдя через пролив Исэ; потом поворачивал на запад и шел проливом внутреннего моря в порт Модзи на карантин. Они шли на юг вдоль восточного побережья Кюсю, в порту Хинами префектуры Миядзаки получали разрешение на выход из гавани.
На южной оконечности Кюсю, на восточном побережье полуострова Осуми есть бухточка под названием Сибуси, в воды которой смотрит порт Фукусима. В порту происходила разгрузка и погрузка судна. Когда судно выходило из бухты в открытые воды, оно развивало такую скорость, что через двое или двое с половиной суток достигало берегов Окинавы.
В свободное от погрузки и разгрузки время члены экипажа валялись на татами в главной светло-зеленой каюте и крутили на портативном проигрывателе пластинки. Пластинок было раз-два и обчелся. Без конца звучали одни и те же песни — «Матрос», «Гавань», «Туман», «Воспоминания девушки», «Сакэ», «Южный Крест». Старая игла поскрипывала в бороздах заезженной пластинки, песни хрипели и шипели, а заканчивались вздохами и всхлипами. Главный механик если и выучивал какую-нибудь мелодию, то напевал ее беспрерывно весь рейс, правда в следующем уже не мог вспомнить ни единой ноты. У него было плохо со слухом. Стоило судну неожиданно покачнуться, игла сползала с виниловой пластинки, царапая поверхность.
Кроме того, ночи матросы проводили за бесконечными разговорами. Их споры о дружбе и привязанности, о любви, женитьбе и прочем, прочем, прочем тянулись часами. В конце концов победителем выходил самый упрямый спорщик. Ясуо вызывал восхищение у взрослых членов экипажа своей безупречной логикой и аргументацией. Как-никак он возглавлял на острове отделение молодежной лиги. Синдзи сидел молча, обхватив руками колени, с улыбкой слушая, что говорят другие. Иногда главный механик шептал капитану:
— Ну и простофиля же этот парень!
Жизнь на судне была весьма хлопотливой. Сразу же после подъема драили палубу, затем новичков заставляли делать всякую грязную работу. Ясуо то и дело отлынивал. Он считал, что с него хватит и служебных обязанностей. Вначале никто не замечал, что Ясуо ленится, потому что Синдзи всячески покрывал его. Но однажды утром Ясуо увильнул от уборки палубы, сделав вид, будто пошел по нужде в гальюн, а сам отправился в каюту отсыпаться. На брань боцмана Ясуо ответил заносчиво:
— Я, между прочим, когда вернусь на остров, стану зятем Тэруёси, и тогда хозяином этого судна буду тоже я!
Боцман опешил и, поразмыслив над перспективами этого парня, на всякий случай умерил свой гнев — перестал ругать Ясуо в глаза. Однако пожаловался на строптивого новичка капитану. В конце концов все это не пошло парню на пользу.
Синдзи, загруженный делами, не имел времени даже любоваться фотографией девушки ни перед сном, ни на вахте. Никто больше не видел этой фотографии даже краем глаза. И вот однажды она пропала. Не иначе стащил Ясуо — ведь это он хвастался своей скорой женитьбой на дочери старика Тэруёси. Синдзи решил выяснить и пошел на хитрость. Он спросил, не брал ли Ясуо с собой фотографии Хацуэ.
— Ага, брал, — выпалил Ясуо.
Так Синдзи поймал его на вранье. Он был счастлив, что фотография нашлась. Ясуо небрежно спросил:
— Ты тоже брал?
— Ты о чем?
— Фотографию Хацуэ…
— А, нет, я не брал!
Синдзи солгал. Произошло с ним это, кажется, впервые.
Шхуна «Утадзима» прибыла в Наху. После карантина судно вошло в гавань, встало под разгрузку. На якоре они простояли около трех суток. Из провинции в центральные районы страны перевозили металлическую стружку, которую загружали в закрытом порту Унтэн — на северной оконечности Окинавы, куда во время войны высадился американский военный десант. Чтобы войти в Унтэн, требовалась санкция властей.
Экипаж не получил разрешения сходить на берег. Довольствовались тем, что ежедневно глазели с палубы на плешивые горы пустынного острова. Во время оккупации все деревья на острове были сожжены американскими войсками — из страха перед неразорвавшимися снарядами. Пейзаж острова напоминал о недавних событиях в Корее. Рев истребителей, совершавших учебно-тренировочные полеты, не прекращался весь день. По широкой бетонированной трассе туда и сюда проезжало невесть сколько легковых, грузовых и военных автомобилей, сиявших на летнем субтропическом солнце. Новенькие, наспех построенные вдоль дороги казармы отсвечивали антрацитовым глянцем. Залатанные цинковым железом крыши разрушенных жилых домов уродливо торчали среди унылого островного пейзажа.
За агентом из местного отделения компании «Я. Г. П.» с борта сошел первый помощник капитана. Наконец на перегон судна пришло разрешение. Шхуна «Утадзима» вошла в порт, загрузилась стружкой. Тут получили сообщение о том, что на острова Окинавы надвигается тайфун. Чтобы убежать от него, судну следовало немедленно покинуть порт. Корабль двинулся прямо на Японию.[11]
С утра пошел мелкий дождь. Море сильно волновалось, подул юго-западный ветер. Почти тотчас исчезли из виду оставленные позади горы. Видимость была неважной, барометр падал. Они были в пути уже шесть часов. Волны становились все больше, атмосферное давление понижалось.
Капитан принял решение поворачивать обратно. Дождь метался в порывах ветра, все вокруг скрыла мгла. Через шесть часов обратного пути показались очертания гор Унтэн. Боцман, хорошо знавший прибрежный рельеф, стоял на баке. Гавань окружали коралловые рифы, а поскольку буи не устанавливали, проход судов между рифами был чреват опасностями.
— Стоп! Вперед! Стоп! Вперед! — раздавались команды.
Сбрасывая обороты, судно медленно проходило между рифами. Было шесть часов вечера. Еще один корабль — рыбацкая шхуна — прятался от надвигавшегося урагана за коралловым рифом. Он уже бросил якоря и закрепился канатами. Рядом встала «Утадзима». Все приготовились к тайфуну, нос каждого судна дополнительно крепился к рейдовым бакенам двумя канатами и двумя тросами.
На «Утадзиме» не было радиостанции, ориентировались исключительно по компасу. Все малейшие изменения курса тайфуна на капитанский мостик «Утадзимы» передавал начальник радиостанции соседней шхуны.
На ночь выставили смотровых — четыре человека на соседней шхуне и трое на «Утадзиме». Они наблюдали за тросами и веревками на тот случай, если те оборвутся. Во время бури бакены могли не удержать судно, а канаты — перетереться. Караульные занимались только тем, что смачивали канаты морской водой. В девять вечера на гавань обрушился ураганный ветер.
С одиннадцати часов вечера на вахте стояли Синдзи, Ясуо и еще один молодой матрос. Под напором ветра, прижимаясь к переборке, они кое-как передвигались по палубе. Брызги иглами вонзались в их щеки. Они с трудом могли устоять на ногах. Все железо на судне дребезжало и грохотало. Волны в заливе были небольшими, палубу не заплескивали, но вокруг все затуманило мельчайшими брызгами. Наконец смотровые выбрались на бак к ближайшему кнехту, от которого тянулись к бакену тросы, и уцепились за него руками.
Ночью за двадцать метров бакен казался чем-то смутно-белым. Когда ветер глыбой налетал на шхуну и волна махом вздымала ее на самый гребень, бакен нырял во мрак и совсем пропадал из виду. Скрипели и скрежетали тросы. Ветер свистел. Матросы держались за кнехт. Их глаза заливала соленая вода. В той беспредельной ночи, осаждавшей их ревом ветра и моря, порой возникало зловещее затишье.
Тросы и канаты натягивались струной, когда ветер, как безумный, швырял шхуну из стороны в сторону. Юноши впивались глазами в канаты, а потом молча переглядывались.
На какое-то время все стихло. Троицу охватил запоздалый страх. Вдруг, сотрясая воздух ужасным свистом, на них снова обрушился ветер. Рея раскачивалась. Не говоря ни слова, все трое уставились на канаты, чей пронзительный скрежет на мгновение перекрыл даже свист ветра.
— Смотрите! — воскликнул Ясуо.
Трос зловеще заскрежетал и, кажется, стал соскальзывать с кнехта. Матросы беспомощно наблюдали за происходящим. Последствия могли быть самыми чудовищными. Вдруг конец троса выскочил откуда-то из темноты, резко щелкнул, словно хлыст, затем хлопнулся о кнехт. Трос лопнул. Юноши лежали ничком, их едва не убило оборванным концом. Трос, словно подбитое животное, пронзительно взвизгнул, запрыгал в темноте по палубе и, описав в воздухе полукруг, замер.
Матросы побледнели. Они едва ли представляли, что с ними такое может произойти. Из четырех креплений, удерживавших шхуну, осталось три.
— Нужно доложить капитану, — крикнул Ясуо и бросился с палубы.
Он хватался руками за что придется, спотыкался и падал. Наконец добрался до капитанского мостика и доложил. Капитан, глядя на Ясуо с высоты своего большого роста, не повел и бровью:
— А, вот оно что! Ну, тогда придется воспользоваться брасом. По прогнозам, тайфун придет из-за перевала в час пополудни, поэтому сейчас самый подходящий момент отправить кого-нибудь вплавь до бакена и привязать к нему брас.
Оставив капитанский мостик второму помощнику, капитан вместе с первым пошли за Ясуо. Они взвалили на себя брас и еще один новый тонкий канат и шаг за шагом поволокли эту ношу на бак.
Во взгляде Синдзи и Ясуо стоял немой вопрос.
Капитан громко произнес:
— Нужен смельчак, чтобы привязать к бакену канат.
Все четверо молчали. Грохот ветра заполнил паузу.
— Ну, кто отважится? — выкрикнул капитан.
У Ясуо задрожали губы, голова втянулась в плечи. Вдруг раздался звонкий, уверенный голос Синдзи:
— Я пойду! — Он улыбался.
— Хорошо! Давай!
Синдзи выпрямился. Из ночного мрака на юношу налетел ветер, судно накренилось, однако Синдзи крепко держался на ногах. Он привык к болтанке на море еще с тех пор, как подался в рыбаки. В море его редко мутило, а если на душе и бывало паршиво, то в основном на земле. Он прислушался к реву ветра над головой, его лицо стало серьезным. Синдзи волновала и безмятежность природы, и ее полуденная дремота, и сумасшедшая неукротимая стихия.
Синдзи весь вспотел под дождевиком — и грудь, и спина были мокрыми, поэтому он сбросил с себя верхнюю одежду. Он стоял босиком, в одной белой майке с длинными рукавами.
Капитан приказал четверым привязать один конец каната к кнехту, а другой связать с тонким линем. Ветер мешал работе. Когда все было налажено, один конец линя капитан протянул Синдзи и прокричал ему в самое ухо:
— Обмотай вокруг тела и плыви! От бакена будешь держаться за канат.
Синдзи дважды обмотал линь поверх брючного ремня. Потом выпрямился и пристально посмотрел на море. Ему не было видно, как извивались и корчились внизу черные гребни волн, бившихся в порывах ветра и дождя о нос шхуны. Где-то во мраке скрывалось мятежное и бесноватое море. Непроглядная бездна клокотала водоворотами, возносилась и оседала. Синдзи вспомнил, что во внутреннем кармане штормовки осталась перепрятанная фотография девушки. Он набрался мужества и, став на край палубы, прыгнул в море.
Эти двадцать метров до бакена сначала казались непреодолимыми, но юноша ощущал, как в его руках прибавляются силы. Синдзи рассекал волны, будто кто-то бил его по плечам и подгонял невидимой палкой.
Его тело понесло течением, ноги барахтались, как ватные. И все же он не терял надежды ухватиться рукою за бакен. Когда его поднимало на гребень, он видел, что расстояние вовсе не сократилось. Синдзи задыхался и захлебывался, плывя изо всех сил. Мало-помалу огромные волны расступились, путь стал более или менее свободным. Он ринулся вперед — точно бур, вонзающийся в твердую скалу.
Наконец рука юноши коснулась бакена, но тотчас соскользнула. Вдруг его накрыло тяжеленной волной, едва не ударив грудью, и махом отбросило в сторону, но в следующее мгновение юноша исхитрился оседлать бакен. Синдзи глубоко дышал. Ветер бил по лицу, у него перехватило дыхание. Юноша растерялся, забыв, что ему нужно сделать.
Бакен раскачивало в темном море. Юноша прижался к железу, чтобы его не сорвало с бакена ветром, и принялся развязывать обмотанный вокруг тела линь. Мокрый узел поддавался с трудом.
Синдзи потянул за развязанную веревку. Он оглянулся назад — впервые за все время. На носу шхуны, рядом с кнехтом, застыли четыре фигуры. Вахтенные на соседней рыбацкой шхуне тоже пристально наблюдали за ним. Какие-то двадцать метров казались огромным расстоянием. Темные очертания двух шхун двигались синхронно: то взмывали вверх, то оседали.
Тонкий линь, обвисший из-за ослабевшего ветра, было сравнительно легко перехватывать руками. Синдзи наклонился вперед и навалился всей тяжестью тела на веревку так, что погрузился в воду. Он кое-как захватил конец браса, толстый даже для его широких и крепких ладоней, и принялся перебирать его руками.
Силы покидали Синдзи. Он пытался уцепиться за что-то ногами, но мешал ветер. Юноша напрягался изо всех сил, пока канат не начал выползать из воды. Тело Синдзи пылало жаром, лицо раскраснелось, в висках бешено пульсировала кровь. Наконец он перекинул канат, и работа пошла. Теперь на толстый канат можно было опереться. Синдзи сделал второй виток и легко затянул узел, после чего поднял руку: дело сделано.
Люди на шхуне хорошо видели, как он помахал. Юноша забыл о своей усталости, повеселел, вздохнул во всю грудь и нырнул в море. Теперь он плыл к шхуне.
На веревке, сброшенной с палубы, Синдзи подняли наверх. Капитан похлопал юношу по плечу широкой ладонью и приказал Ясуо проводить Синдзи в каюту. Матросы вытерли тело юноши. Едва добравшись до постели, он мгновенно уснул. Никакой грохот стихии не мешал ему спать.
На следующий день Синдзи открыл глаза и увидел на подушке лучи яркого солнца. В иллюминаторе каюты сияло безмятежное море, выглядывали голые сопки в лучах южного солнца и клочок чистого голубого неба…
глава пятнадцатая
Шхуна «Утадзима» прибыла в порт Кобэ позднее запланированного. На праздник поминовения усопших в августе капитан вместе с Ясуо и Синдзи не поспевали. На борту «Камикадзе» они услышали новости из родных мест. Рассказывали, что на побережье острова выползла огромная черепаха. Ее забили на мясо, а кладку яиц забрали. Вышла целая корзина. Эти яйца сбывали по две йены за штуку.
Прибыв домой, Синдзи сначала сходил в храм Хатидай, оттуда тотчас пошел к Дзюкити. Его хорошо принимали и угощали. Синдзи никогда в жизни не приходилось пить, но на этот раз по настоянию хозяина он выпил несколько чашек рисовой водки. На третий день он снова вышел в море на бригадирской лодке.
Синдзи не распространялся о рейсе, зато капитан поделился с бригадиром Дзюкити всеми подробностями.
— Ну, ты молодчина, отличился!
— Пустяки!
Паренек слегка покраснел и ничего более не сказал. Те, кто знать не знал, каков он по натуре, думали, что парень полмесяца где-то бездельничал. Спустя некоторое время Дзюкити спросил его мимоходом:
— Что, от старика Тэруёси до сих пор ничего не слышно?
— Нет.
Никто не приставал к нему с разговорами о Хацуэ, и одиночество уже не тяготило юношу. Лето, изнывая от жары, влачило свои последние недели. Синдзи, умиротворенный спокойным морем, отдавался любимой работе, которая и по душе была ему, и пришлась впору по плечам, словно хорошо сшитый костюм. А другими заботами его сердце не жило.
Юноша не оставлял надежды заработать денег, чтобы стать независимым. Он вновь с волнением вспомнил тот белый пароход в море, который видел когда-то на закате дня. Однако сейчас он испытывал иное чувство. «Я знаю, куда он направляется, знаю, как живется там морякам, знаю их трудности…» — размышлял Синдзи.
Его сердце почему-то трогал уже не сам неизвестный пароход, немного утративший ореол таинственности, а влачившийся за судном длинный шлейф дыма. Дым этот напоминал ему о тяжелом канате, который он вытягивал из моря, выбиваясь из последних сил. Руки юноши невольно сжимались в кулаки.
Тот белый пароход уже не был для него ни далеким, ни неведомым. Синдзи по-мальчишески смотрел из-под пятерни на угасающие над морем вечерние облака…
Летние каникулы заканчивались, а Тиёко не приезжала. Жена смотрителя маяка ждала, когда вернется дочь. Она написала письмо. Ответ задерживался. Мать отправила еще одно. Дней через десять пришел ответ — прохладная отписка. В письме, не объясняя причин, Тиёко сообщала, что на летние каникулы домой не приедет.
Экстренной почтой мать отправила еще одно письмо — не меньше чем на десяти листах. В нем она слезно вымаливала, чтобы дочь приехала повидаться родителями. Седьмого числа пришло ответное письмо; времени до конца каникул оставалось совсем немного. Мать была крайне поражена письмом дочери. В тот день как раз вернулся Синдзи.
В письме Тиёко призналась матери, что в своп прошлый приезд во время тайфуна она увидела, как Синдзи и Хацуэ шли вместе, прильнув друг к другу. Они спускались по каменной лестнице — и это вовсе не праздные выдумки какого-то Ясуо! Тиёко считала себя виноватой в том, что пошли сплетни, и страдала от этой мысли. Она писала, что ей было бы неловко вот так вот бессовестно заявиться на остров, поэтому она решила не мешать счастью Хацуэ и Синдзи. Если же матушка возьмется уговорить старика Тэруёси, чтобы он не разлучал влюбленных, то она с легким сердцем вернется домой.
Тон письма испугал мать. «Как бы не приключилась беда с дочерью!» — подумала она. Нужно было срочно что-то делать. По книгам мать знала немало случаев, когда молодые девушки возраста Тиёко совершали самоубийство из-за сущих пустяков.
Она решила скрыть от супруга это письмо, а все проблемы уладить самостоятельно — как можно скорее до возвращения дочери. Не мешкая, мать переоделась в праздничный льняной костюм. Она вспомнила свое былое учительство в женской гимназии, когда ей приходилось проводить беседы с родителями на сложные педагогические темы. В ней снова проснулась воля.
Перед домом на обочине дороги, спускающейся в деревню, были разостланы циновки. На них сушились семена кунжута, красная фасоль, соя. Стояли солнечные дни позднего лета. Крохотные зеленоватые зернышки кунжута отбрасывали тень, похожую на крупные ячейки. Грубая циновка выглядела как новенькая. Вдалеке простиралось море, волны были спокойными.
В белых сандалиях жена смотрителя степенно спускалась по деревенской бетонке. Вдруг до нее донеслись веселые оживленные голоса и шлепки мокрого белья. Она огляделась. На берегу речушки у дороги шесть или семь женщин в простеньких платьях стирали белье. После праздника «Бон» редко кто выходил собирать бурые водоросли. В свободное время ныряльщицы устроили большую стирку. Мелькнуло лицо матери Синдзи. Мылом почти никто не пользовался, белье расстилали на плоских камнях и вытаптывали ногами.
— Ах, госпожа! Добрый день! Куда это вы? — воскликнули женщины, приветствуя ее поклонами. Их платья были подоткнуты, на голых загорелых бедрах играли блики речной воды.
— Да вот Мияду Тэруёси иду проведать.
С матерью Синдзи она не поздоровалась. Она поняла, что нелепо выглядит со своей затеей — сватать чужого сына.
Свернув с большой дороги, хозяйка маяка ступила на каменную лестницу, мшистую и скользкую. Река оказалась у нее за спиной. Она стала осторожно спускаться, украдкой поглядывая через плечо.
Мать Синдзи, стоявшая посреди речки, протянула ей руку. Хозяйка маяка сняла с босых ног сандалии, вошла в воду.
Женщины на противоположном берегу не сводили с них глаз.
И тут жена смотрителя маяка обратилась к матери Синдзи с вопросом. Чужих ушей избежать было все равно невозможно.
— Это правда, что говорят люди, будто Синдзи и Хацуэ?…
Глаза у матери Синдзи округлились.
— Синдзи любит Хацуэ.
— Да что вы говорите!
— Вот почему Тэруёси мешает им!
— Синдзи очень переживает.
— А Хацуэ что же?
Другие женщины внимательно прислушались, затем вмешались в их разговор. Ведь речь зашла о Хацуэ, которая еще раньше откровенно рассказала им обо всем. Женщины упрекали Тэруёси. А во время состязаний, которые устроил старик торговец, все они болели за девушку.
— Хацуэ тоже влюблена в Синдзи. Это правда, госпожа! Однако старик Тэруёси собирается взять этого бестолкового Ясуо в зятья. Какое самодурство, не правда ли?
— Положение серьезное! — произнесла мать Тиёко учительским тоном. — Вот и дочка моя прислала из Токио письмо, в котором настаивает, чтобы Хацуэ и Синдзи ни в коем случае не разлучали. Я поговорю с Тэруёси, однако не будет ли возражать мама Синдзи?
Женщина взяла из-под ног ночную рубашку сына, медленно отжала ее. Помолчала. Потом повернулась к хозяйке маяка и, низко склонив голову, произнесла:
— Будьте любезны, очень прошу вас…
Все женщины считали себя обязанными вмешаться. Они подняли переполох, словно утки, они шумели и галдели. Наконец решили вместе с хозяйкой маяка на переговоры с Тэруёси отправить целую делегацию. Хозяйка согласилась. Пять женщин, кроме матери Синдзи, быстро отжали белье и отправились домой. Они договорились встретиться на повороте по пути к дому Тэруёси.
Мать Тиёко стояла в темной прихожей дома Мияда.
— Добрый день!
Ее голос прозвучал молодо и уверенно. На приветствие никто не ответил. Женщины заглянули в прихожую. Их глаза горели от нетерпения. Мать Тиёко снова поздоровалась. Ее голос эхом отозвался в пустом доме.
Вскоре заскрипели ступеньки, появился Тэруёси в летнем кимоно. Видимо, дочери не было дома.
— А-а, хозяйка маяка! — пробормотал он, остановившись у дверей.
В его взгляде не было ни тени радушия. Седые волосы на голове были взъерошены, словно грива. Если бы на месте хозяйки оказался кто-нибудь другой, то сбежал бы уже давно, не дожидаясь приглашения. Жена смотрителя переборола в себе робость и произнесла:
— Вот зашла к вам в гости, хотела бы поговорить…
— Ну, раз такое дело, то проходите, пожалуйста!
Тэруёси повернулся к ней спиной и живо поднялся по лестнице. Он пригласил гостью в комнату на втором этаже, а сам присел перед стойками токонома. Он не был удивлен, когда следом в гостиную вошли еще пять женщин. Не обращая внимания на гостей, он уставился в распахнутое окно. Он обмахивался веером с рисунком красавицы, рекламирующей аптеку в Тобе.
Из окна виднелся порт Утадзимы. У дамбы были пришвартованы только две кооперативные лодки. Вдалеке, над заливом Исэ, стояли летние облака. Из-за того что снаружи было слишком светло, в комнате, наоборот, казалось сумрачно.
В нише висела гравюра бывшего губернатора префектуры Миэ: дерево с переплетенными корнями и петух с распущенным хвостом и гребнем. Перья птицы, которая на картине выглядела как живая, были выписаны детально. Черная гравюра излучала свет.
Жена смотрителя маяка присела у застеленного скатертью стола. Пять ныряльщиц в простеньких платьях прошли через бамбуковые шторы над входом и тихонько расселись по углам комнаты. Куда подевалась их прежняя храбрость?
Тэруёси молча повернул голову в другую сторону.
В комнате было душно. Над всеми нависла тяжелая послеполуденная тишина, жужжали большие зеленые мухи. Жена смотрителя маяка то и дело вытирала пот. Потом, прервав молчание, спокойно произнесла:
— Я хотела поговорить о вашей дочери, о Хацуэ, и о Синдзи Кубо…
Тэруёси снова отвернулся. Выдержав паузу, он произнес пренебрежительно:
— А-а, стало быть, о Хацуэ и Синдзи?
— Да.
Тэруёси впервые посмотрел на гостью и без тени улыбки сказал:
— Так ведь все уже решено. Хацуэ выходит за Синдзи замуж.
Женщины заволновались, вскочили с мест. Не обращая внимания на шум, Тэруёси продолжал:
— Сейчас Синдзи еще слишком молод, чтобы жениться, и все же я дал согласие. Вот повзрослеет — тогда… Я знаю, что его семье приходится нелегко, поэтому решил помогать его матери и младшему брату деньгами ежемесячно. Правда, об этом пока еще ни с кем не было речи. Вначале я очень сердился, хотел даже разлучить их, но потом, увидев, как переживает Хацуэ, пожалел об этом. И тут мне пришла в голову мысль. Я подумал: не посадить ли Синдзи и Ясуо на одну шхуну, чтобы узнать, каковы они в деле, — и попросил капитана приглядеться к ним. Капитан намекнул бригадиру Дзюкити, а уж тот посоветовал Синдзи записаться в команду моей шхуны. Синдзи приглянулся капитану. Этот парень отличился на Окинаве, и тогда я еще раз все взвесил и согласился с выбором дочери. В общем, это все… — И, повысив тон, добавил: — Сильный парень! Что силен, то силен. Лучшего парня на Утадзиме, видимо, не сыскать. А что касается его происхождения и состояния, то это уже не важно. Разве не так, хозяйка? Синдзи крепкий парень!
глава шестнадцатая
Синдзи стал приходить в дом Мияда. Однажды вечером после лова он пришел в опрятной белой рубашке с отложным воротником и брюках, держа в каждой руке по большому морскому окуню, и, не заходя в дом, позвал Хацуэ.
Девушка тоже приоделась и ждала его. Они договорились, что сегодня объявят о своей помолвке, сходят поклониться в храм Хатидай, а затем отправятся на маяк.
На пороге появилась Хацуэ. На земляной пол прихожей упал вечерний свет. Девушка была в летнем кимоно, купленном когда-то у коробейника. Она нарядилась потому, что крупные узоры вьюнков на ткани были видны даже в сумерках. Ожидая девушку, Синдзи стоял на пороге, держась одной рукой за дверь. Когда вышла Хацуэ, он смущенно опустил глаза и, шаркнув ногой в гэта, пробурчал:
— Комаров тьма!
— И правда что.
Они радостно поднимались по каменной лестнице, перескакивая через ступеньки; добравшись до сотой, вспомнили с грустью, как поднимались в прошлый раз. Они охотно бы взялись за руки, если бы не рыба в руках у Синдзи.
Природа была благосклонна к ним. Достигнув вершины, влюбленные оглянулись на залив Исэ. На ночном небе высыпали крупные звезды, лишь над полуостровом Тита нависли низкие облака. Время от времени их раздирали беззвучные вспышки молний. Прибой не был шумным — издали слышалось спокойное сонное дыхание моря.
Пройдя между сосен, юноша и девушка вошли в простой храм, звонко хлопнули в ладоши. Их хлопки отозвались громким эхом, и влюбленные обрадовались. Они хлопнули еще раз. Хацуэ опустила голову, стала молиться. Синдзи залюбовался затылком девушки. Ее шея казалась еще белее, чем днем, — из-за воротника кимоно.
Молитва наполняла сердца влюбленных счастьем. Они просили богов о том, чтобы сбылись все их желания. Синдзи и Хацуэ молились долго. Они не сомневались, что боги покровительствуют им.
В канцелярии храма ярко горел свет. Синдзи позвал священника. Распахнулось окно, оттуда высунулась голова. Юноша завел беседу, умалчивая о важном деле, которое привело их в храм. Наконец он отважился и признался. Синдзи преподнес богам подарок — морского окуня. Священник взял рыбу, сердечно поблагодарил его и пообещал лично прийти к ним на свадьбу.
Выйдя на задний двор храма, молодые поднялись по дороге к сосновой роще. Ночью стало прохладно. Было совершенно темно, но цикады продолжали стрекотать. Дорога на маяк была крутой, и Синдзи взял девушку за руку.
— Я, это… — произнес Синдзи. — Собираюсь вот сдавать экзамены на судоводителя, стану первым помощником капитана. Лицензию можно иметь с двадцати лет…
— Вот оно что!
— Мы поженимся после того, как я получу лицензию.
Хацуэ ничего не сказала в ответ, только смущенно засмеялась.
Они обошли Ведьмину гору, за которой вскоре показались огни в доме смотрителя маяка. Когда молодые приблизились к дому, то увидели, как за стеклянной дверью двигается тень хозяйки — та готовила ужин. Синдзи окликнул ее.
Хозяйка открыла дверь и увидела в вечернем сумраке паренька с невестой.
— Ах, батюшки! Вдвоем пришли, рука об руку!
Юноша протянул рыбу. Помедлив, хозяйка взяла в обе руки морского окуня, громко воскликнула:
— Муж, а муж! Глянь, с каким прекрасным уловом пожаловал к нам Синдзи!
Смотритель маяка, ленивый, даже не удосужился выйти навстречу гостям. Лишь прокричал из комнаты:
— Завсегда спасибо! И поздравляю вас! Заходите в дом!
— Проходите, проходите, — вторила мужу хозяйка. — Завтра должна приехать Тиёко.
Синдзи не догадывался, что Тиёко неравнодушна к нему, что она из-за него переживает, поэтому пропустил слова ее матери мимо ушей.
Молодых силой усадили за стол, ужин затянулся почти на час. Когда они стали откланиваться, хозяин вызвался напоследок показать им маяк. Хацуэ на маяке никогда не бывала.
В первую очередь смотритель провел их в сторожку.
От казенного жилья пришлось пройти вдоль небольшого поля, только вчера засеянного редькой, затем подняться по бетонной лестнице.
В сторону сторожки бил луч прожектора, который двигался справа налево, точно столб тумана. Смотритель открыл дверь, первым вошел внутрь и зажег лампу. Огонь осветил аккуратно прибранный треугольный столик у подоконника; на нем — вахтенный журнал; напротив окна — треножник с подзорной трубой.
Смотритель распахнул окно, настроил подзорную трубу под рост Хацуэ.
— Красиво! — воскликнула девушка.
Она протерла рукавом линзу и еще раз посмотрела в окуляр.
Синдзи и так все хорошо видел, а потому стал рассказывать ей о фонаре, которым заинтересовалась девушка. Затем, не отнимая глаз от подзорной трубы, Хацуэ показала пальцем на юго-восток. Они насчитали там с десяток огней.
— Вон то, что ли? А, так это огни моторных лодок из префектуры Аити. Они ловят рыбу донным неводом.
В море горели огни судов, в небе мерцали звезды. Эти огни словно перемигивались друг с другом. Прямо напротив них, на мысе у пролива Ирако, светил прожектор маяка, за которым зажигались огни городка; а по левую сторону были едва заметны огоньки острова Синодзима.
Левее находился полуостров Тита, где на мысе Ямадзаки тоже горел маяк. Справа светились огни городка Тоёхама. В самом центре пылал красный фонарь дамбы. Еще правее, на вершине Большой горы, мерцал авиамаяк.
Хацуэ вскрикнула. В подзорной трубе появился огромный океанский лайнер. Невооруженным глазом его можно было рассмотреть с трудом, поэтому юноша и девушка по очереди наблюдали в подзорную трубу. Корабль двигался величаво.
На палубе отчетливо виделся застеленный белой скатертью стол. Вокруг не было ни одного человека.
Окна и переборки были выкрашены белой краской. Вероятно, там был ресторан. Вдруг в объективе появился мальчик-слуга в белом кителе…
Вскоре судно с зажженными зелеными огнями на носу и бизани прошло через пролив Ирако и скрылось из виду в Тихом океане.
Смотритель проводил гостей на маяк. На первом этаже грохотал электрогенератор. Сильно пахло машинным маслом. Все поднялись по узкой винтовой лестнице наверх. Комната выглядела сиротливо, и казалось, что луч света был ее единственным обитателем.
Остановившись у окна, юноша и девушка наблюдали, как луч бороздит справа налево шумящий темными волнами пролив Ирако. Смотритель догадался оставить молодых наедине и спустился по винтовой лестнице.
Стены этого маленького круглого помещения были обиты деревом. На латунных деталях механизма, работающего с прошлого столетия, играли блики. За толстой линзой горела стоваттная лампа. Свет расходился кругами по всей комнате и падал на спины влюбленных. «Динь, динь, динь, динь», — работал механизм.
Юноша и девушка чувствовали, как стали близки друг другу. Их щеки вспыхнули, едва не соприкасаясь… Внезапно перед ними возникла тьма. Луч прожектора переместился в сторону. Свет преломился в складках белой рубашки и белого кимоно на спинах юноши и девушки.
Синдзи подумал, что боги берегли их в дни тяжелых испытаний и в конце концов даровали любовь.
Вдруг, повернувшись к нему, Хацуэ рассмеялась. Она вынула из рукава маленькую ракушку цвета персика:
— Вот, помнишь это?
— Да, помню.
Синдзи улыбнулся. Он тоже достал из нагрудного кармана рубашки маленькую фотографию девушки и показал возлюбленной. Хацуэ лишь слегка прикоснулась к собственному снимку.
Она была горда, ее глаза сияли. Она думала, что Синдзи все-таки сумел сберечь ее фотографию. Юноша нахмурился. Он вспомнил, чего стоило ему это мгновение счастья.
4 апреля 1954