Ее бледная кожа была теперь почти такой же красной, как пустыня внизу. Глаза сухо блестели. Губы тряслись.
– Вы идиот! Трусливый… прислужник! Вам ясно?!
Саундер уже очень давно не видел женской истерики. На Ириске женщины были сдержанны и неэмоциональны и повышали голос только на производственных совещаниях. Да я счастливец был все эти годы, подумал Саундер.
Транспорт несся над пустыней. Впереди зеленоватой линией показался край моря.
– Там, в баре, – сказал Саундер после паузы, – есть вода, соки, бренди… Водка…
Инспекторша взяла себя в руки так быстро, что он на секунду зауважал ее. Краска с ее лица ушла, оставив только пятна на скулах. Здесь свежая ссора и длинный шлейф семейных скандалов, подумал Саундер; сколько же ей лет, двадцать пять, двадцать семь? Намного моложе своего инспектора. Какого лешего ей потребовалось отдыхать на Клипсе, где нет ничего, кроме отвратительной минеральной воды?
Полчаса – тридцать пять минут – никто не говорил ни слова. Море приближалось и заняло, наконец, половину обозримого пространства.
– Это море, – сказал Саундер, – мы его так зовем, хотя фактически оно – океан. Единственный океан Ириса.
– Мы можем здесь приземлиться? – отрывисто спросила женщина.
– Да.
Он просканировал поверхность внизу, выбрал площадку и дал команду на снижение. Качнувшись, тяжелый флаер утопил свои четыре опоры в оранжевом песке.
Саундер вышел первым. Поглядел на опоры: глубоковато садится губернаторская машина. Душевая установка, массажные панели, солярий; губернатор любит пожить. Мы на Ириске, здесь энергию не экономят.
Песок сверкал под ногами, бетонно-твердый, стеклянно-застывший. Вокруг тянулись к небу островерхие барханы: некоторые просвечивали, как фруктовое желе, другие отражали солнце гладкими желтыми склонами. Это зрелище обычно сражало неподготовленного человека наповал; инспекторша долго стояла на трапе, оглядываясь, щурясь, то снимая шляпу, то снова ее надевая.
– Это Ирис, – сказал Саундер с гордостью. – Побережье. Самое красивое во вселенной место. С вот этих вот склонов можно кататься на санках, на лыжах. Рядом со станцией есть лыжная база.
Женщина посмотрела на море.
В сравнении с барханами море казалось тусклым. Ровная зеленоватая поверхность, еле различимая рябь. Ни точки на горизонте, ни бакена, ни суденышка.
Инспекторша спустилась по ступенькам трапа и остановилась в двух шагах от Саундера.
– Здесь можно купаться?
– Только восемь месяцев в году. В месяцы, в названии которых есть буква «А». А сегодня как раз, – Саундер поглядел на запястье, – тридцать шестое мая… Прошу прощения, у нас по тридцать семь дней в месяце, так удобно.
– Значит, купаться можно?
– Можно… теоретически. Практически – я бы не рисковал. Понимаете, в сезон вода теплая и целебная, а в межсезонье прибывает кислота. В конце июня, например, пластиковая бутылка растворяется за пару минут.
– О, – сказала инспекторша, неотрывно глядя на воду. – А с виду…
– Есть простенький тест. Поселенцы… То есть ребята, которые отработали на станции и перебрались на Ирисово Поле, закидывают в воду купюру. Пятьдесят реалов, кажется. И если Будда на купюре темнеет – купаться уже нельзя.
– На купюре?
– В Ирисовом Поле печатают деньги. Наличные, бумажные. Не сувенирные.
– Это город?
– Да…
Саундер спохватился. Существование Ирисова Поля не афишировалось: собственно говоря, это было нарушение из тех, за которые губернатора могли погнать из кресла метлой. Согласно документам, на Ириске имелись жилые объекты, предназначенные исключительно для рабочих и служащих, внесенных в реестр, и членов их семей. Жители Ирисова Поля в реестр не входили, а черная геология и торговля сувенирами не упоминались ни в одном отчете.
– Это крохотный поселок, – сказал он, подумав, – филиал станции. Рекреационная зона. Люди развлекаются, как могут. Занимаются раскопками, исследуют интересные геологические явления…
– Вы говорили о храмах?
– Да. Но это не храмы, вы поймите, они просто так называются. Даже на Земле есть пещеры, потрясающие по красоте, их называют дворцами. Или пещерные города, образованные самой природой. А это – храмы Ириса. Есть легенда, – он понизил голос, – что на этой планете обитает бог. Бог Ириса, так его прозвали. Что, в отсутствие живых существ, способных ему поклоняться, он сам себе построил храмы.
Инспекторша улыбнулась кончиками губ:
– А вы, значит, запретили паломничество и лишили его адептов?
– Он миллионы лет прекрасно без них обходился.
– Ну, зачем-то же он построил храмы? Значит, ждал, что кто-то придет?
Разговор начинал тяготить Саундера.
– Его нет, – сказал он сухо. – И храмов нет. Это выступы… скальных пород.
– Меня зовут Ирина, – помолчав, сказала инспекторша. – Я, кажется, не представилась. А вы меня не спросили.
– Очень приятно, – сказал Саундер, испытывая страшную неловкость. – Дело в том…
– Простите меня, Григорий.
– За что?
– Я вела себя с вами по-свински. Это все из-за усталости.
– Понимаю. Кстати, меня зовут Саундер.
Она наконец-то оторвала взгляд от моря и посмотрела ему в глаза:
– Как?
– Саундер. Григорьев. Губернатор представлял меня, вы, наверное, не обратили внимания…
Она покраснела, как девочка. Снова отвернулась, нахлобучила шляпу и затемнила вуаль.
– Все путают, – сказал он великодушно. – Жена звала меня Сашей. А губернатор – Гришей.
– Я хочу искупаться, – сказала Ирина резковато. – У вас есть эта их… купюра? Чтобы проверить воду?
Саундер пошарил по карманам куртки. Прошли те времена, когда он водил торговые делишки с полевыми ребятами, но до сих пор обычно брал с собой на выезд немного денег.
– Вот.
Купюра была большая, с ладонь, и почти негнущаяся. Имела семь степеней защиты, но Саундер не представлял дурака, которому понадобилось бы подделывать полевые денежки.
– А почему здесь Будда? – спросила Ирина, вертя купюру так и эдак.
– Не знаю, – честно признался Саундер. – На двадцати реалах у них Христос, на пятидесяти Будда. На ста – не помню. – Он помедлил и добавил: – Некоторых это шокирует.
– Меня – нет, – равнодушно отозвалась Ирина. – Я атеистка. Ну, проверяйте!
Он взял у нее бумажку и зашагал к воде, в самом деле чувствуя себя идиотом. Зачем понадобилось приплетать Ирисово Поле? Сказал бы коротко – нет, в море у нас не купаются, опасно для жизни. И она бы поверила.
Море наваливалось на песок, прозрачное и неподвижное, будто огромная линза. Подойдя к самой кромке, Саундер присел на корточки и, взяв купюру за уголок, опустил в воду до половины. Подержал, вытащил, сличил обе половинки Будды – сухую и мокрую. Мокрая блестела на солнце, сухая матово отсвечивала, но разницы в цвете не было.
– Выходит, можно купаться? – нетерпеливо спросила Ирина.
– Я бы не советовал, – Саундер стряхнул с купюры воду.
– Но почему? – И, не дожидаясь ответа, она подсела к морю и омыла в нем ладони. – Какая прозрачная вода… И теплая…
На мелководье проглядывало оранжевое дно, бледнело, уходя в глубину, уступало морской зелени. Ирина зачерпнула со дна песка, пропустила сквозь кулак яркой струйкой, обернулась к Саундеру:
– Будете купаться?
– Сейчас межсезонье, – сказал он скованно.
– Но с купюрой все в порядке! Кислоты пока нет! Давайте купаться, Саундер!
Прежде чем он успел ответить, она рванула застежку комбинезона, уронила на песок шляпу и, на ходу избавляясь от одноразового белья, пошла в воду.
Я ретроград, подумал Саундер и на секунду зажмурился. На Ириске нет голых пляжей. Везде есть, а на Ириске – домострой. Так это, кажется, называлось… Какая у нее кожа, не белая, не бронзовая – золотая. И какая у нее линия бедра…
Ирина бросилась в море. Брызги взлетели лениво, тяжело, всплеск прозвучал глухо. Саундер смотрел, как она плывет, явно красуясь, широко взмахивая руками, струясь вдоль поверхности, как шелковая нитка в канве. Что-то происходило с этой женщиной, что-то очень важное и трудное, именно в эти часы, минуты, сейчас.
Он вспомнил инспектора с его свинцовым выражением лица. Что нам инспектор? Даже если губернатора погонят – он, Саундер, будет нужен его преемнику. Чтобы закупать дерновое покрытие, контролировать температуру в жилых помещениях, устанавливать графики дежурств, утверждать отпуска, устраивать разносы и самому получать по шее от начальства… И по первому требованию исполнять особые поручения: развлекать инспекторш, например. У которых кризис в личной жизни.
Ирина тем временем обернулась к берегу, замахала рукой, и радужные брызги полетели веером:
– Саундер? Вы будете купаться?
Он заколебался на долю секунды. Нет, это слишком.
– Нет. Я не хочу.
– Такая вода! Такое удовольствие! – она смеялась. Вся усталость, скованность, напряжение слетели с нее в этот момент, и женщина казалась двадцатилетней.
– Я знаю, но… Я просто не хочу.
– Вам же хуже!
Она нырнула, блеснув круглыми ягодицами.
Беда в том, что я совершенно не понимаю свою роль в этом деле, подумал Саундер. Губернатор отправил меня, потому что я молодой и «выгляжу привлекательно». Входят ли в программу экскурсии плотские радости? И как отнесется к этому инспектор? И неужели я, леший побери, гожусь на эту роль?!
Он скептически поджал губы. Нет, конечно, губернатор имел в виду только то, что сказал: прогулка, развлечения, легенды. Губернатор не мог знать некоторых нюансов, существующих между инспекторшей и ее инспектором. Да и нюансы эти, судя по всему, обнаружились совсем недавно, может, пару часов назад.
Женщина вынырнула и поплыла вдоль берега в ритме вальса, раз-два-три, сверкая попеременно мокрым затылком, бедрами и пятками. Саундер сел на песок, скрестив ноги.
Ни краба не водилось на этом побережье, ни рыбешки, ни единой медузы. Водилось два каких-то невероятных микроорганизма, приспособившихся к жизни в кислоте, но никак не умеющих скрасить человеку его одиночество. Ни птицы не показывалось в небе над цветными барханами, ни змейки не струилось в песке. Саундер давно привык, но иногда ему снилось море с чайками и дворик с назойливыми воробьями; его родители участвовали в национальной программе «Демовзрыв», но вместо пятерых детей сподобились родить только одного. Тогда их вышибли из проекта, отселили с космической станции, и Саундер провел детство в квартире бабушки, в тесноте и шуме приморского городишки, в полнейшем счастье и прекрасных мечтах.
Вернуться бы в те времена.
– Саундер?
Инспекторша царственно выходила из воды. Ее короткие волосы торчали ежиком, открывая великолепие шеи и линию ключиц, единственная длинная прядь небрежно падала на лицо. На гладком теле не было ни волоска; Ирина шагала, глядя Саундеру в глаза, и он задумался на секунду: она в самом деле провоцирует? Или, привыкший к консервативным нравам Ириски, он принимает за эпатаж естественное поведение свободной женщины?
Две тени, прилипшие к пяткам инспекторши, струились по оранжевому песку: покороче от Пса, подлиннее от Щенка. Саундер торопливо поднялся навстречу.
– Я приму душ в этом… вертолете, хорошо? – Женщина небрежно поправила длинную мокрую прядь.
– Конечно. Массаж, терморегулятор, панель ароматов, интуитивно понятное управление…
Она улыбнулась, не двигаясь с места.
Высокая, ростом почти с Саундера, она смотрела теперь с неприкрытой дерзостью. Капли воды скатывались по ее коже, и каждая, преломляя свет Пса и Щенка, мерцала зеленой или желтой искрой. Длинная прядь пересекала губы.
Саундер обнаружил, что дышать трудно.
Поднял руки, коснулся мокрых плеч, потянулся к губам. Все это в воображении; стоял неподвижно, зная, что через секунду поднимет руки, коснется плеч, потянется…
Длинная прядь, влажная, мягкая, покачивалась у ее лица на едва ощутимом ветру.
На ветру!
Исчезла женщина, исчезли ее губы, грудь, маленькие розовые уши. Саундер смотрел на прядь; Ирина перестала улыбаться:
– Что с вами?
– Все отлично, – сказал Саундер.
– Я что-то не так делаю?
– Нет, все хорошо. Идите в душ, пожалуйста. И плотнее закройте дверь блока.
После коротенькой паузы она повернулась и пошла к транспорту, на ходу подобрав комбинезон и шляпу. Саундер послюнил палец; никакого ветра быть не могло, тем не менее вот оно: еле заметный, нарождающийся поток воздуха коснулся влажной кожи и остудил ее. Мерещится?!
Купюра в пятьдесят реалов, которую он оставил сушиться на песке, вдруг шевельнулась. Медленно перевалилась на ребро, снова опрокинулась, потом вдруг завертелась волчком, открывая то Будду, то храмы и пальмы на другой стороне. Саундер хотел наступить на нее – но купюра вдруг взлетела, не переставая вертеться, высоко в небо и оставила на песке две тени, мутнеющие с каждой секундой.
…Когда он ворвался в кабину, женщина уже скрылась в душевом блоке и заперла за собой дверцу. Плотно, как и было сказано. Хорошо.
Он взобрался в пилотское кресло. Открыл метеосводку; на экране ничего не изменилось с того момента, как флаер покинул станцию. Даже часы не двигались и секунды застыли. Батюшки, да ведь у нас висит система…
Саундер отдал команду на перезагрузку. Вытащил коммуникатор. На пульте мигала красная лампочка.
– Борт ноль-шесть, вызываю центр…
– Борт ноль-шесть, где тебя носит?! Возмущения на Щенке! Штормовое предупреждение по всему южному полушарию!
– Возвращаюсь на станцию, – Саундер сглотнул.
– Немедленно! Чтобы сейчас был здесь, так тебя растак!
Диспетчер был взвинчен, его голос трещал, перекрывая атмосферные помехи. Саундер спрятал коммуникатор и перевел дыхание; возмущения на Щенке случались на его памяти дважды, всякий раз – внезапно. Похоже, инспектор застанет интересное зрелище; хорошо это или плохо для карьеры губернатора?
Он щелкнул по экрану, устанавливая связь с душевой:
– Ирина, я прошу прощения, мы вынуждены взлетать сию минуту. Пожалуйста, одевайтесь скорее.
Система тем временем перегрузилась. Саундер открыл экран с метеосводкой – и разинул рот; над пустыней Ириски черными жгутами тянулись области повышенного давления, ветвистой сетью расползались аномалии, и, что самое неприятное, большой грозовой фронт надвигался с северо-востока.
– Ирина, я прошу, скорее!
Щелкнула дверца душевой. Вошла инспекторша, чистая, сухая и отстраненная, как дорожный знак:
– В чем дело, Саундер?
– Нам надо возвращаться. Испортилась погода.
– Погода прекрасная, – она позволила себе холодную улыбку.
– Посмотрите.
Он указал за широкий иллюминатор. С верхушек острых цветных языков срывались песчинки – десятками, сотнями. Пригоршнями. Экскаваторными ковшами. Ветер медленно вылизывал карамельные барханы, цветной песок наполнял собой воздух, создавая картину за картиной: объемные воронки… Леса и горы… Лепестки… Видения фантастических замков, галактик, цветов. Во внешних микрофонах отчетливо слышался шелест песка.
Прошла секунда, а может, секунд пятнадцать. Саундер смотрел на игру песка, как смотрят в бездну; инспекторша молчала, завороженная.
– Что это?
– Это ветер… Здесь не бывает ветра, я имею в виду, в нормальное время. Нам нужно…
Новый порыв ветра прошелся по пустыне, будто щеткой, и все песчаные холмы, абсолютно все, вдруг дрогнули и разом изменили очертания. Воздух сделался непрозрачным. Исчезло море. Гладкая поверхность, на которой стоял флаер, опора, твердая, как бетон, вдруг зашевелилась, будто со всей пустыни сползались, извиваясь, змеи.
– Пристегнитесь!
Транспорт пошатнулся, глубже увязая в песке. Саундер дал команду на взлет. Транспорт завибрировал, трясясь, как желе, вместе с баром, массажной установкой, гипносном и солярием. Прошла секунда, потом вторая, полная для Саундера тихого ужаса, и наконец транспорт взлетел, будто муха, в последний момент оборвавшая паутину.
– Ничего себе, – сказал Саундер вслух.
Транспорт пробил слой мутного воздуха и через несколько мгновений оказался в чистом небе. Внизу клубилась песчано-воздушная масса: голографическая картинка менялась с каждой секундой, показывая то поверхность, изрытую кратерами, то гладкий лед, то волнующиеся верхушки леса. Сверху, как ни в чем не бывало, сияли Пес и Щенок; опустились автоматические заслонки, затемнявшие окна.
– Это потрясающе, – хрипловато сказала инспекторша.
– Редкий человек это видел, – отозвался Саундер, тоже хрипло. И добавил про себя: «Видел – и остался в живых».
– Теперь мы возвращаемся?
– Да, – Саундер нервно засмеялся. – Возьмите в баре что-нибудь… И мне воды, пожалуйста. Наша экскурсия неожиданным образом подошла к концу.
Инспекторша подхватила его смех. Хохоча, открыла дверцу бара:
– Ой, здесь столько всего… Какой вам воды?
– Без газа, обыкновенной, этикетка «Родник»… Нет, ну вы видели? Видели?!
– Живые картины, – она посмотрела вниз. – Люди, тени, дворцы какие-то… Неужели у меня такая богатая фантазия?
– Выходит, да, – Саундер кивнул. – Пристегнитесь, нас может болтать…
Сразу же, будто подтверждая его слова, транспорт дернулся и затрясся, угодив в зону турбулентности.
– Это опасно? – Ирина расплескала воду.
– Нет… Подождите, сейчас пройдем этот участок, тогда можно будет разливать…
На изменчивой пелене внизу лежали теперь две тени флаера. Автопилот справлялся безукоризненно. Саундер еще раз просмотрел метеокарту: грозовой фронт ускорялся и, кажется, менял направление.
– Вы такое уже видели?
– Точно такое – нет. Похожее видел однажды.
– Теперь понятно, откуда берутся легенды… Бог Ириса, теперь он разгневался, да?
– Что-то в этом роде.
Саундер вытащил коммуникатор. Монитор оставался темным, индикаторы не мигали; коммуникатор был глух и нем, не реагировал ни на что и представлял собой бесполезный кусок пластика.
Тряска прекратилась.
– Ух, – Ирина стряхнула капли воды с колен. – Вот это приключение!
– Да, – отозвался Саундер, не глядя на нее.
Коммуникатор должен был работать; если отрублены все частоты, связь через спутник, луч, зеркалка… Что там еще? Не может обыкновенная гроза отрезать сразу все ниточки, так?
Значит, это не обыкновенная гроза.
Он вызвал метеокарту во всех возможных проекциях. Магнитная, радиологическая, инфракрасная… Требуется время для обработки: пять секунд. Четыре. Три.
Обрыв связи. Динамическая картинка сменилась обыкновенной картой, неподвижной, безмятежной. Ну, разумеется; Саундер в раздражении провел ладонью по сенсору.
Впереди по курсу флаера вдруг вырос, вытягиваясь к небу, песчаный столб. Сложился на долю секунды в колоссальных размеров человеческую фигуру, потом верхушка его сплюснулась шляпкой гриба. Саундер перехватил управление и изменил курс.
– Это тоже фантазия? – шепотом спросила Ирина, Саундер еле расслышал ее. – Вы видели?
– Воображение, – сказал Саундер сквозь зубы.
Данных достаточно, грех жаловаться. А времени нет. Ровно пять секунд, чтобы сообразить: что, собственно, теперь делать?
Падала скорость. Губернаторский транспорт уже несколько минут пер против чудовищной силы ветра. Разумеется, до станции теперь не дотянуть: против того, что надвигается с северо-востока, флаер все равно что муха против цунами.
– Саундер? Что-то не так?
– Придется лавировать. Скорее всего, придется сворачивать к Ирисовому Полю…
– Но мы ведь возвращаемся на станцию?
– Расклад не позволяет, – признался Саундер. – Мы попали в самум. Это буря, сопровождаемая рядом аномалий.
– Что значит…
– Одну минуту.
Поток ветра не был однородным. Автопилот прокладывал маршрут пунктиром; Саундер перехватил управление и начал маневр.
Вниз, к песчаному мареву. Здесь встречный ветер местами слабел. Саундер разворачивал флаер, мысленно благодаря губернатора за все его излишества, за блок с душевой и массажем, за солярий и каждую бутылку в баре: масса транспорта была союзником пилота.
Маневр походил на путь в зыбучем лабиринте, на дорогу в сыре, ежесекундно меняющем очертания. Саундер то и дело промахивался мимо пунктира, намеченного автопилотом: иногда сознательно, делая поправку на изменение обстановки, иногда случайно, не в состоянии погасить инерцию. Вверх; щелкнул автоматический экран, затеняя окна. За стеклом, теперь с другой стороны, снова взошли два солнца – Пес и Щенок. Транспорт перестал трястись и трещать: ветер подхватил его и понес обратно, прочь от станции, как щепку в потоке.
Чувствуя, как пот катится по лбу, Саундер переключился на автопилот. Флаер тряхнуло, но только один раз.
Ирина молчала. Саундер, не глядя, чувствовал ее взгляд. Она молча налила воды, протянула ему; Саундер выпил до дна, не отрываясь.
Песчаное марево внизу представлялось теперь растрескавшейся коркой глины с редкими скалами. Если долго смотреть на него, начинали мерещиться человеческие фигуры, бредущие с низко опущенными головами. Но лучше не смотреть.
– Куда теперь? – тихо спросила Ирина.
– Теперь навестим Ирисово Поле. Заодно спросите, почему у них Будда на пятидесятке.
– У нас дикая скорость, – Ирина поглядела на экран.
– Да. Но у нас приличный запас прочности.
– Саундер, я прошу прощения.
– За что?
– Да за все… Если бы не я, вы бы вообще не полетели.
– Никто не знал, что будут возмущения на Щенке. Это редчайшее явление. Иногда его удается спрогнозировать, чаще – нет.
Он потихоньку расслабился, прислушиваясь к флаеру. Двигатель вроде бы звучал как всегда. Корпус вибрировал даже меньше обычного. Можно подключить программу энергосбережения, вот так. Потому что будь у нас запас энергии, мы могли бы вообще на все наплевать и лететь пока летится, к морю, за море, и болтаться там над кислотной гладью, дожидаясь, пока угомонится ветер. Включить экран на случай дождя; экран, зараза, жрет энергии в три раза больше, чем движок…
– Саундер, – торопливо сказала женщина. – Я давно живу по инерции. Как в вате. Ничего не испытываю, кроме скуки и иногда – омерзения… Вы меня извините, Саундер. Такие, как я, не должны портить жизнь таким, как вы. – Она замолчала, и по ее лицу было ясно, что она сожалеет о сказанном.
– Я прилетел сюда много лет назад, – сказал Саундер. – Уж точно не затем, чтобы вертеться как винтик и всегда думать только об уровне масла, капремонте, рабочих графиках или уборке помещений. Я хотел изменить себя и мир. Хотел, чтобы меня услышал бог. Пусть не большой, творец Вселенной, но хотя бы маленький – бог Ириса.
– Вы…
– Я паломником сюда прилетел! Такое счастье… А потом оказалось, что наш организатор тура – мошенник. Эти шустрилы подделывали чудеса – в промышленных масштабах! Запускали голоса в храмах, иллюминацию… Я тогда отбился ото всех, сам бродил… Все бродил вокруг этих храмов и внутри, в темноте, все молился: бог Ириса, дай мне знать о себе, дай мне знак, дай мне… И ничего он мне не дал, конечно. – Он перевел дыхание. – И теперь я тоже живу по инерции. Это не так плохо.
Искоса глянув на него, Ирина открыла бар. Позвенела бутылками, налила себе на два пальца бренди:
– Это ведь опасно, да? То, что с нами происходит, – мы можем разбиться?
– Не волнуйтесь, – сказал Саундер. – Острый момент прошел, теперь все будет хлопотно, но совершенно безопасно.
Он говорил – и всматривался в темную полосу, проступавшую далеко впереди на чистом небе.
* * *
Когда флаер дотянул до Ирисового Поля, ветер ослаб. Песчаное марево внизу полнилось смерчами, они слонялись, как скучающие туристы, сливались, расходились, опадали и взмывали снова. Для флаера, снова набравшего высоту, смерчи не представляли большой опасности, в отличие от туч, занявших уже полнеба.
Ирисовое Поле скрывалось в песчаной взвеси, только главный шлюз выглядывал, будто крышка погреба. Коммуникатор поймал ближнюю связь.
– Поле? Здесь борт ноль-шесть со станции. Дайте посадку.
– Извини, Григорьев. Не будет тебе посадки. Мы уже задраились.
– Мужики, у меня пассажир.
– Хрен тебе, Григорьев, вместе с твоим пассажиром, – сказал непреклонный голос. – Дуй в глубь материка и садись на Поребрик. Включай экран и жди: после дождя авось кто-нибудь дозаправит.
– Губернатор вам припомнит, – сказал Саундер сквозь зубы.
– Хрена! – рявкнул голос в коммуникаторе. – Губернатору лучше, чтобы ты навернулся вместе с пассажиром, чем мы тебя приняли!
Саундер, не тратя больше слов, изменил маршрут. Ветер слабел, и теоретически можно было бы повернуть к станции. Практически это означало попасть под дождь над песчаной равниной, без единого горного кряжа, без единого выступа.
Диспетчер с Поля дал циничный, но точный совет: Поребриком называли горную цепь на севере. Там, если повезет, можно найти твердое место для посадки, сесть и развернуть защитный экран. Энергии – Саундер покосился на монитор, – энергии должно хватить на пару часов, а дождь не может быть долгим…
Вскоре после того, как Саундер начал работать на станции, пропал без вести разведывательный катер. Его нашли потом на Поребрике – ребята попали под дождь, сели и развернули защитный экран, но запаса энергии в аккумуляторах не хватило. Саундер, наделенный живым воображением, против воли представлял, как это было: отключился экран. Дождь забарабанил по крыше, и крыша зашипела, растворяясь. Разведчики легли на пол и укрылись всем, что было: сдирали со стен панели, отгораживались от неба сиденьями. Но дождь не переставал; когда их нашли, от катера остались только шасси и фрагменты днища.
– Саундер? – тихо спросила Ирина. – Почему они нас не приняли?
У него не было сил врать.
– Они не совсем… легальны. Они не хотят, чтобы жена инспектора наведалась в Ирисово Поле.
– Они знают, что я здесь?!
– А как же. Связь со станцией прекратилась совсем недавно.
– Да я ведь никому не скажу! Закрою глаза, уши заткну, будто и нет меня… Скажите им, Саундер, что я буду молчать!
– Ничего страшного, – сказал он через силу. – Мы переждем дождь на Поребрике.
– Дождь?
– Кислота…
Ирина побледнела. Она не удосужилась даже краткий путеводитель прочесть, подумал Саундер. Географические особенности Ириски, климат, осадки. Правда, и самум и дождь сами по себе невероятно редки, а уж сочетание их…
– Почему мы не можем приземлиться прямо здесь и здесь переждать?
– Потому, – Саундер смотрел вперед, – что песок во время дождя становится зыбким. На поверхности не удержится ни транспорт, ни человек, ни даже контактная линза. Все утонет в песке.
Флаер начал круто набирать высоту. Краем глаза Саундер видел, как Ирина нервно сглатывает, растирая уши.
– Но на Поребрике из-под песка поднимаются скальные породы, способные удержать грузовой челнок с полным грузом, – сказал Саундер. Голос его звучал скрипуче – оттого, что какие-то мышцы в горле сократились и не желали расслабляться. – Вообще все, что есть на Ирисе, строится на древних скальных платформах. Станция, например, или то же Ирисово Поле…
Единый поток ветра распался на множество хаотических воздушных струй, верховых, низовых, закрученных смерчем и вертикальных, как лифт. Автопилот не успевал обрабатывать данные. Транспорт снова затрясся, зазвенели бутылки в баре, по приборной стойке поползла, невесть откуда выбравшись, смятая гигиеническая салфетка.
Затрещал коммуникатор. Вернулась связь – по крайней мере, фрагментарно. Саундер мельком увидел метеокарту – пустыня покрыта была, как бордовыми лишаями, областями высокого давления, а с моря напирала темно-фиолетовая зона – область низкого давления, собирающая, как пылесосом, все, что летает без мотора.
– Циклон формируется над океаном, – все тем же сдавленным голосом сообщил Саундер. – В центре его…
– Да замолчите вы! – крикнула женщина. – Смотрите на приборы!
Коммуникатор запищал, призывая Саундера к диалогу, но в эту минуту флаер вознесло, как на огромном эскалаторе, на страшную высоту, вырвало из зоны связи, и писк оборвался.
Ирина хватала воздух ртом. Саундер стабилизировал давление в салоне; он понятия не имел, когда транспорт успел подняться так высоко. Похоже, его подхватило потоком, будто взлетевший пластиковый пакет; Саундер помнил грозы в приморском городке, когда хлам, вовремя не утилизированный, взлетал выше крыш и выше крон, и местная экологическая инспекция штрафовала всех подряд…
С самого начала не надо было лезть вверх. Саундер ошибся, автопилот закрепил его ошибку. Хотелось поскорее уйти от закрытого шлюза Ирисового Поля – эмоциональная, спонтанная реакция, как будто этот закрытый шлюз отвергал не только Саундера с его пассажиркой. Закрытый шлюз отрицал священность человеческой жизни, утверждал такой мировой порядок, где ради благополучия группы людей кое-кем можно пожертвовать.
– Сволочи, – пробормотал Саундер сквозь зубы.
Транспорт провалился, будто под ним разверзлась яма. Три или четыре секунды в невесомости; короткие волосы Ирины стояли дыбом, длинная прядь взмыла под потолок кабины. В баре что-то разбилось. Транспорт ухнул в песчаную муть, удержался, выровнялся, и тогда только стало заметно, что туча песка перестала быть непрозрачной.
Они продвигались, будто в речной воде. Звук мотора полностью утонул в низком гуле, похожем на утробный рев. Внизу, в нескольких сотнях метров под брюхом флаера, штормили пески.
Пустыня волновалась. Вздымались красные и желтые валы, опадали, вздымались снова. С гребней, как пена, срывались песчинки. Ирина смотрела в окно, полуоткрыв рот. Саундер глядел на приборы: скоро должен был показаться Поребрик.
– Саундер?
– Тихо!
Флаер покачнулся и просел. Высокая волна прошла внизу, чуть не коснувшись его брюха.
– Господи, защити нас! – вдруг громко сказал Ирина.
Саундер мельком взглянул на нее.
– Господи… Бог Ириса! Кто-нибудь…
Саундер хотел успокоить ее, сказать, что все не так плохо, что транспорт надежен и энергия есть, но тут флаер снова угодил в турбулентность над бушующими песками, и говорить стало некогда.
Ирина бормотала и бормотала свою сбивчивую молитву, но за ревом пустыни уже невозможно было различить слова. Впереди показался Поребрик; к этому моменту Саундер был покрыт горячим потом от макушки до пальцев в ботинках.
– Все хорошо, – сказал он сквозь зубы. – Уже все хорошо.
Песок накатывался на подножие гряды, рассыпался нежной пляжной россыпью, на секунду замирал и снова накатывался. Транспорт повернул и пошел вдоль Поребрика; автопилот сканировал поверхность, пытаясь вписать четыре опоры губернаторского флаера в многоугольники плоских выемок и выступов.
– Вот…
Флаер пошел на посадку. Саундер сжал зубы; место было удачное, с двух сторон прикрытое скалами, стало быть, удастся сэкономить на площади защитного экрана.
Четыре опоры скрежетнули о камень. Прошла секунда. Саундер готов был с облегчением выдохнуть, но скрежет возобновился. Флаер перекосило, он потерял равновесие и скользнул вбок, Ирина почти выпала из кресла и повисла на ремне; Саундер дал экстренный взлет. Чиркнув по песку, транспорт взмыл; скала, где Саундер собирался переждать непогоду, не выдержала гнета массажных панелей, солярия, душевого блока и прочих радостей жизни.
Он выругался, не заботясь, слышит его Ирина или нет.
С каждой минутой делалось темнее. Песчаная муть рассеивалась, зато небо, уже покрытое тучами, чернело слой за слоем, уходило в глубокую фиолетовую тень. Транспорт шел вдоль Поребрика, тщетно выискивая место для посадки, беспомощно шаря сканером по крутым, изломанным склонам. Будь на месте губернаторского гроба нормальный легкий флаер – давно угнездились бы, а может, нашли бы и укрытие под нависающей скалой…
Стихал рокот песчаного моря; Саундер прислушался.
Первая капля ударила по обшивке: тяжелое «бах» и шипение. Ирина не обратила внимание – смотрела вниз, на пустыню.
Сразу три капли упали на ветровое стекло. Взвился белесый дымок и сразу же исчез. Остались три мутные лунки, будто оспины.
– Бог Ириса, – без отчаяния, но с дикой злостью сказал Саундер. – Это какой же надо быть сволочью…
– Там храм, – сказала Ирина.
– Где?
– Да вон же! – Она указывала пальцем вперед, за ветровое стекло. – Там скала – видишь? Это храм!
Саундер понял, что она права. Здесь, у Поребрика, уходящего в глубь материка, стоял самый большой из пустынных храмов – мерзавцы из Ирисового Поля звали его, кажется, Черным.
И сейчас этот храм проступал перед ними сквозь дождь. Колоссальное нагромождение, из одной точки казавшееся пирамидой, из другой – замком со многими шпилями, а сейчас, в бурю – статуей фантастического животного с единственным рогом на лбу.
Саундер мигнул. Не было, конечно, статуи. Форма храмов очень трудно поддавалась описанию.
– На чем он стоит?!
– На скальном выступе, – Саундер развернул транспорт. – Отлично, Ира. Секунду…
Хлынул дождь, и видимость исчезла полностью. Внешние экраны ослепли через минуту.
– Только не энергоустановка! – пробормотал Саундер. – Только не экранирование! Боги Ириса, что угодно, только не это!
Свет в кабине померк: это раскрылся силовой экран. Столбик энергозапаса начал опадать, как подорванная высотка.
Четыре опоры ударили о твердь: две передние, потом две задние. Одна, вероятно, сломалась. Транспорт перекосило. Ирина сдавленно вскрикнула. Саундер только вякнул: ремни перехватили грудь.
– Отстегивайтесь! – Он вытащил из аварийного пакета две маски. – Закройте лицо! Не дышать, пока я не скажу!
Ирина никак не могла отстегнуться – затянулся ремень. Саундер выцарапал ее из кресла, как мидию из раковины.
Дверь кабины не желала открываться автоматически. Он отодрал от стены панель и двумя руками схватился за ярко-красный рычаг:
– Вдох! Выдох! Вдох! Не дышать! Пошли!
Отъехала в сторону дверь.
Транспорт стоял на самом краю узкого выступа, выдававшегося от храма в пустыню, будто причал. На черном пирсе с прожилками золота дымилась кислота, пожирая занесенный ветром мусор. Экран, выставленный на максимальную мощность, позволил Саундеру и его спутнице добежать до скального навеса над входом в храм – закрывал от неба тонкой пленочкой, похожей на стрекозиное крыло.
А через несколько секунд затрещал и исчез.
* * *
– Дальше мы не пойдем.
– Почему?
– Здесь можно спокойно дышать. Здесь безопасно.
– Почему нам не войти внутрь?
Они сидели в узкой проходной пещере, которую Саундер назвал про себя тамбуром. Из коридора справа, ведшего наружу, пробивался свет. Коридор слева, проход в недра храма, был черным. Негромкий гул исходил от стен.
– Потому что, – Саундер тщательно подбирал слова, – в храмах пропадают люди.
– Как это?
– Полностью сохранившихся храмов известно четыре: Южный, Синий, Третий и вот этот, Черный. Он самый большой. Мерзавцы с Ирисового Поля выгребают все, включая засохшее дерьмо первых разведчиков. Но они никогда не входят в действующие храмы.
– Опять какие-то сказки, – неуверенно сказала Ирина.
– Группа исследователей уходит в храм и не возвращается. Группа спасателей ищет их неделю, не находит ни живых, ни мертвых, зато выносит из храма фото известковых потеков, удивительно похожих на настенные изображения. Другая группа исследователей, в восторге от этих снимков, уходит в храм и не возвращается. Группа спасателей не возвращается тоже. Вторая группа спасателей ищет их две недели, не находит ни живых, ни мертвых, зато выносит фото сталагмитов, чудесным образом похожих на скульптуры… И все повторяется снова. Пока губернатор, предыдущий я имею в виду губернатор Ириски, не пресек все эти походы, постоянно находились желающие проверить на своей шкуре. Сфотографировать якобы росписи, которых никто не видел. Помолиться у тайных якобы алтарей…