На вид он был не старше Конана. Среднего роста, узковат в плечах, но гибок и быстр, как ящерица. Темно-каштановые с рыжим отливом волосы дыбом вставали над высоким лбом, топорщились на макушке, словно шерсть испуганного зверя. Странна была обильная проседь на висках и темени, никак не вяжущаяся с молодым лицом. Глаза были кругловатые, неопределенного цвета, отливающие то зеленью, то желтизной. На впалых щеках и остром подбородке росли редкие кустики того, что очень условно можно было назвать бородой. О своей родословной Шумри умолчал, сказал лишь, что покинул родной дом в ранней юности, движимый, как он объяснил, все тем же «неискоренимым любопытством». Он исходил немало стран Запада и Востока и сейчас намеревался податься на Юг, к истокам великой реки Стикс и еще дальше.
— Зачем? — удивился Конан. — Южнее истоков Стикса ты не найдешь ни золота, ни сокровищ.
— Но я вовсе не ищу сокровищ, — возразил Шумри.
— Любопытных диковин там тоже нет. Только голые черные обезьяны, которые с удовольствием пригласят тебя на свой обед — в качестве жаркого!
Шумри внимательно взглянул на киммерийца, словно прикидывая, стоит ли ему доверять, затем решительно вздохнул и снял с шеи бронзовую цепочку с круглым медальоном. Открыв крышечку медальона, он протянул его Конану.
— Знаешь, что это такое?
На остром стержне мелко трепетала тонкая железная пластинка, один ее конец был позолочен.
— Знаю, конечно. С помощью таких кхитайских штуковин определяют курс корабля.
Шумри кивнул.
— Позолоченный ее конец указывает на юг, всегда точно на юг. А знаешь, что будет, если долго-долго идти точно на юг?
Киммериец пожал плечами.
— Пройдешь сквозь джунгли черных обезьян и окажешься на берегу Южного Океана.
— А если сесть на корабль и поплыть дальше на юг?
— Это знает и ребенок, — проговорил Конан с нарастающим раздражением. — Сначала будет великий туман, потом великая тьма, не станет ни воды, ни воздуха, и мир кончится.
— О нет, Конан! Совсем не так! — Шумри внезапно вскочил и кинулся к хозяину кабачка, а минуту спустя вернулся, подбрасывая в ладонях большую желтую дыню. — Дело в том, что наш мир круглый, как эта дыня. Один очень мудрый человек из Аргоса поделился со мной этим знанием в обмен на то, что я в течение шести лун убирал его дом и услаждал слух своим пением… Сейчас мы, к примеру, здесь, — он воткнул ноготь в бок дыни. — Если идти все время точно на юг, — он прочертил в кожуре длинную борозду, вернувшись к начальной точке, — мы вернемся туда, откуда вышли, только с другой стороны.
Несколько секунд киммериец смотрел на процарапанную ногтем Шумри окружность. Потом возмущенно грохнул кулаком по столу.
— Не считай меня полным кретином! Клянусь потрохами Нергала! Не знаю, кто из вас врет — ты или твой мудрец, но это полная ерунда! Смотри!
Он наклонил свой стакан над макушкой дыни и тоненькой струйкой вылил немного вина. Бордовые капли скатились на стол, прочертив на круглых желтых боках розовые дорожки.
— Если б наш мир был круглым, на нем не было бы воды, он был бы сухой и мертвый, как череп мумии! Да и люди могли бы удержаться и не скатиться вниз лишь на небольшом кусочке земли.
Шумри примиряюще улыбнулся.
— Он многое рассказал мне, тот мудрый человек, и отчего вода не скатывается с боков нашего мира, поведал тоже. Я мог бы объяснить тебе, Конан, но для этого нужно много времени.
— К демонам твои объяснения! Я в них не нуждаюсь. Спасибо за вино!
Конан поднялся, собираясь распрощаться со своим новым знакомым.
— Погоди! — Шумри придержал его за рукав. — Я не знаю, что за цель привела тебя в Кеми, но после сегодняшнего оставаться здесь для тебя смертельно опасно. Я еще мог бы спрятаться, затаиться, но тебе, — он выразительно скользнул взглядом по громадной фигуре варвара, — это совершенно невозможно. Тебя нельзя забыть, один раз увидев. Ты не затеряешься в толпе.
На такие речи киммериец не смог не усмехнуться с видимым удовольствием.
— Тебе все равно придется покинуть Стигию, — продолжал Шумри, — так почему бы нам не пойти вместе? Я был бы счастлив, имея такого спутника.
«Ну еще бы, — отметил про себя Конан, — отчего не заиметь дарового охранника?», но вслух лишь спросил:
— Зачем?
— Что — зачем?
— Зачем мне совершать это дурацкое путешествие, в конце которого придешь в ту же самую точку?
— Ну, хотя бы затем, что прежде ни один человек этого не делал. Во-вторых, разве не забавно было бы тебе заявиться в твою родную Киммерию, но не с юга, куда ты ушел когда-то, а с севера, и при этом — с грузом диковинок и рассказов? Наконец, то, что имеет такую ценность для тебя — золото и драгоценности — в стране черных обезьян, как ты их называешь, можно добыть без особого труда. Туземцы не знают цену всему этому. Вряд ли слитки золота в их глазах сильно отличаются от речной гальки.
Конан усмехнулся.
— Даже если мы разыщем золото в стране черных обезьян, на чем мы потащим его? На собственных двух хребтах? Или ты думаешь, что Стикс из любезности к нам будет простираться до самого Южного Океана?..
Шумри открыл было рот, но киммериец не дал ему ответить.
— Предположим, мы добрались как-то до берега и дотащили золото! Где мы возьмем корабль? Ты считаешь, что на нижнем конце нашего мира есть такие же богатые портовые города, как Асгалун и Мессантия? Что-то не попадалось мне оттуда купцов… Или черные обезьяны построят нам корабль?
Шумри опять сделал попытку вставить слово, но разгоряченный варвар несся дальше.
— Предположим, каким-то чудом, твоими молитвами мы поплыли… Предположим, он действительно смахивает на дыню, наш мир — хотя я в этом сильно сомневаюсь! Ты видел когда-нибудь ледяные поля Ванахейма и Асгарда? Ты представляешь, что это такое: лед и снег на сотни дней пути — и ничего больше?.. Каким образом я добреду в Киммерию, увешанный, как ты говоришь, диковинками и рассказами, через эти ледяные поля?
Шумри молчал, подавленный убедительностью доводов, Конан заказал еще пару кувшинов вина.
— Наверное, ты прав, — нарушил молчание немедиец. — Наверное, в моей голове не хватает чего-то основательного и прочного. Ветер, пинающий кустик перекати-поля… Но странная мечта толкает и ведет меня. Мысль, что, обойдя вокруг мира, я словно бы обниму его, познаю, сделаю своим — ручным и маленьким. Таким, что можно взять его в ладони и протянуть, подарить…
— Кому? — с усмешкой поинтересовался киммериец. Шумри словно очнулся.
— Да так, не слушай меня, — он вздохнул. — Все-таки жаль, Конан, что не удалось мне подбить тебя в попутчики.
Конан промолчал. Сказать по правде, доводы Шумри, которые он сокрушил с таким блеском, не оставили его совсем равнодушным. Да, предприятие это безумное и безнадежное, но чем-то оно захватило его, зацепило душу. Может быть, именно своим безумием?..
Какое-то время киммериец колебался, потягивая вино. Если бы Шумри сумел убедить его, что мир действительно круглый! Но мятая дыня с разводами вина не являлась весомым аргументом. Сердоликовая маска с глазами из топазов, пожалуй, надежнее.
Прикончив вино, Конан поднялся. Взглянув на него, немедиец сделал то же. Он был явно расстроен и не пытался этого скрыть. Вместе они вышли из дверей таверны.
За разговором время протекло незаметно. Солнце уже вплотную подошло к горизонту, но было еще светло. Длинные тени стелились по земле. От устья Стикса веяло морской прохладой и запахом тины. Было тихо и по вечернему умиротворенно, но что-то вдруг заставило Конана, словно почувствовав ненавидящий взгляд, поднять лицо к небу.
Распластав широкие крылья, над городом парил знакомый птичий силуэт.
— Проклятье! Мне, признаться, казалось, что ты сломал этой пташке крыло. Неужели жрецы так быстро его вылечили?
— Может, это обыкновенный коршун? — со слабой надеждой спросил Шумри.
— Как бы не так. Обыкновенный не будет…
Конан не успел договорить, так как Кээ-Ту стрелой рухнул с высоты прямо над их головами и снова взмыл вверх, не достав до них каких-нибудь двух локтей. Он издал хрипло клекочущий и очень громкий крик, явно указывая стражникам точное местонахождение беглецов.
Раздумывать было некогда. Не сговариваясь, Конан и Шумри кинулись бежать. Коршун повторил свой зловещий маневр, и киммерийцу послышались в отдалении звон копий и топот тяжело обутых ног…
— Погоди! — крикнул он своему спутнику. — Нам надо разделиться! Если что — найдешь меня в порту, на постоялом дворе!
Шумри кивнул и, резко сменив направление, помчался в сторону жалких бедняцких хибарок, прилепившихся прямо под опоясывающей город черной стеной.
Конан не сомневался, что Кээ-Ту полетит за маленьким немедийцем. Он не собирался бросать на растерзание стражников своего новоприобретенного знакомца, но отлично понимал, что без лука и стрел он бессилен.
Киммериец огляделся вокруг, прикидывая, в каком из ближайших домов, судя по его виду, может оказаться оружие. Неожиданно он ощутил шорох крыльев над головой и услышал знакомый омерзительный крик. Кээ-Ту витал над его макушкой!
Конан почувствовал предательский холод вдоль позвоночника — довольно редкое, надо признаться, для него ощущение. Что случилось? Почему птица не полетела за выбранной ею же самой жертвой? Неужели мстительный Сет в первую очередь желал покарать наглеца, вырвавшего жертву из его пасти? А может быть, благодаря огромному росту, мощи и отваге киммериец в глазах божества являл собой более питательное и изысканное лакомство…
Конан нагнулся и подобрал с земли несколько булыжников. Когда коршун спикировал в очередной раз, широко размахнувшись, киммериец запустил в него самый крупный камень. Птица, захлебнувшись криком, ударилась о землю и заскребла крыльями, поднимая бурую пыль. С торжествующим ревом Конан бросился к ней, намереваясь задушить голыми руками, но это оказалось не так-то просто. Острый и крепкий, как туранский кинжал, клюв едва не лишил его левого глаза. Из рассеченной брови заструилась кровь. Конан отдернул руку, прикрывая лицо, но одной правой руки оказалось недостаточно, чтобы удержать злобную птицу. Глубоко процарапав когтями кисть и запястье киммерийца, коршун вырвался и каким-то невероятным усилием смог подняться в воздух. Поистине, мрачный Сет помогал своему верному слуге. Конан швырнул второй камень, но уже не так удачно. Птица лишь дернулась в полете, но не упала, и, мерно взмахивая облезшими еще больше во время схватки крыльями, потянулась вверх, в сторону центра города, где чернело квадратными приземистыми башнями здание главного храма Сета.
— Конан! Ты цел? — неведомо откуда вынырнула фигурка Шумри.
— Еще чуть-чуть — и моим друзьям пришлось бы называть меня Конан Кривой, — усмехнулся киммериец, зализывая, как собака, кровоточащие царапины на руке. — А ты откуда взялся? Я думал, ты уже в паре дней пути отсюда…
— Я вернулся, когда увидел, что он выбрал тебя. Правда… — немедиец смущенно потупился, — не успел тебе помочь: все произошло так быстро.
«Не успел или не захотел — разница, в сущности, небольшая», — подумал Конан, но вслух ничего не сказал.
Все-таки Шумри не сбежал, спасая собственную шкуру, а вернулся.
— Он выбрал тебя, Конан, — взволнованно продолжал Шумри, — значит, как я и говорил, это не просто дрессированная птица. Это ока бога, это мстительный клюв бога!
— Больше я не сделаю ни шагу из дома без лука и полдюжины крепких стрел!
— Не будь самоубийцей, Конан. Ты не забыл, что чужеземцам в Кеми под страхом казни запрещено носить оружие?
— Проклятая страна!
— Так отчего бы нам не покинуть ее?..
Конан не отказался от своего плана преуменьшить сокровища пирамид Кеми, но перенес его осуществление в неопределенное будущее. Не так часто удавалось ему вызвать на себя гнев самого божества — да еще одного из самых могучих, славящегося извращенно-изуверским нравом. Дразнить его далее было бы неразумно. Будь это полководец, вождь, чародей, колдун, даже правитель — Конан, не задумываясь, принял бы бой. Но Великий Змей?.. Пожалуй, Шумри со своим предложением оказался весьма кстати.
Хотя у киммерийца остались сильные сомнения относительно формы мира, он рассудил, что даже если знакомый мудрец Шумри и простой шарлатан, в любом случае путешествие к Южному Океану может оказаться полезным. О землях южнее Зембабве ходили самые смутные и противоречивые слухи. Возможно, там действительно ничего нет, кроме обезьян-каннибалов, но не менее возможны и развалины древних царств, хранящие под собой невиданные сокровища.
Подготовка к путешествию заняла всего три дня. Все это время Конан, поддавшись уговорам Шумри, провел в одном из самых темных и грязных притонов Кеми, где круглые сутки за большие деньги желающие могли вдыхать пыльцу забвения, отправляющую людей в иные миры, более яркие и сладкие, чем те, куда ускользает душа в сновидениях.
Шумри в это время, предусмотрительно покрыв голову широкополой шляпой из вяленой овечьей шерсти, занимался всем необходимым, имея в распоряжении монеты Конана. Он купил небольшой баркас, солидный запас провианта, нанял четырех гребцов-кушитов.
Киммериец, истомившийся за три дня безделья (вдыхание пыльцы не произвело на него впечатления: миры, в которые его выбрасывало, были слишком пресны, спокойны, и не с кем было даже ударить мечом по мечу), с искренней радостью встретил приятеля, объявившего ему, что к южному странствию все готово.
В путь решили отправиться после захода солнца, чтобы до первых его лучей успеть отплыть как можно дальше от зоркого ока божественной птички.
Глава 3. Плаванье
И вздрогнули столетние дубы, и вскрикнули буки, Ветром вздох облегченья пронесся по лесу. Пронзенный мечом, издыхал на траве демон, Змеиным виясь телом, когтя корни, слюной ядовитой плюясь, проклиная Славный меч киммерийца. О, меч киммерийца!..
Конан, опершись спиной о мачту, вытянув ноги на теплых досках палубы, полу дремал, полу слушал со слабой усмешкой о собственных подвигах. Впитав его рассказы, скупые и лишенные красок, Шумри расцветил их собственной фантазией и каждый вечер негромко, но вдохновенно напевал под перебор цитры.
Четверо гребцов с блестящими от пота шоколадными спинами зачарованно слушали его, мерно вздымал и опуская весла.
Киммериец отлично помнил свою схватку с болотным демоном в пиктских лесах, за Черной рекой. Дубы не дрожали, и буки не вскрикивали, напротив, все происходило в почти полной, настороженной тишине. Но тем не менее, баллада не раздражала. Казалось даже, что Шумри каким-то чудом увидел истинную картину битвы, взглянул на нее с высоты. А Конан — участник и главный герой — смотрел впритык и мог не заметить чего-то существенного и важного.
Иногда же, под звуками мелодичного взволнованного голоса, Конану начинало казаться, что все это не о нем. Кто-то другой — не знающий ни страха, ни поражений герой огромного роста, с синими, как полуденное небо, глазами, — крушил орды врагов, повергал черных магов, возвращал назад, в глубины мрака, вырвавшихся оттуда и облекшихся в плоть чудовищ… Он был тоже родом из Киммерии и он был его тезкой, но не более того. Настоящий же Конан — просто плывет. Плывет…
Темно-зеленые воды Стикса несли себя величаво и медленно. Гребцы не слишком выдыхались за день, и на вечернем привале у огня подолгу звучали неторопливые рассказы о странствиях, битвах, любовных победах, раскатывался смех, распугивающий ночное зверье, гремели боевые песни на разных наречиях.
Конан почти привязался к своему новому приятелю и спутнику, открыв в нем ряд несомненных достоинств: умение находить общий язык — в прямом и переносном смысле — с любым человеком, незлобивый и отходчивый нрав, массу мелких умений и навыков, необходимых в путешествии, неисчерпаемый запас баек. Недостаток у него был один, но очень, с точки зрения киммерийца, серьезный: Шумри не был воином. Он даже не имел меча, а когда Конан хотел дать ему денег, чтобы тот приобрел себе приличное оружие, он только замотал головой, оправдываясь, что все равно не умеет с ним обращаться. Правда, у немедийца был кинжал, узкий и хорошо наточенный, всегда висевший на поясе. Но Конан сильно сомневался, что клинок этот знает запах и вкус человеческой крови: скорее всего, он служил лишь для разделки дичи, снятия шкур, починки снастей и прочих мелких хозяйственных надобностей.
Первая часть плаванья протекала удивительно спокойно. Ни ночные разбойники, ни хищные звери, ни алчные сборщики путевых податей не нарушали ровного продвижения на запад, вверх по течению величавой реки, одной из самых полноводных и протяженных в мире.
Там, где русло Стикса делало резкий поворот на юг, начинались пороги. Река меняла свой неторопливый нрав, заваленная острыми валунами, она пенилась и кипела, крутила водовороты. Пришлось потрудиться: вытащить баркас на берег, разгрузить его и перетаскивать на собственных плечах до тех пор, пока река вновь не стала спокойной и безопасной.
У самых порогов, на противоположном берегу высилась крепость Файон. Семь ее гигантских башен из черного камня, соединенных стенами, нависали над бурлящей и пенящейся водой. Конан не без удовольствия встретился глазами с угрюмой твердыней стигийских жрецов. Много славных и довольно свежих воспоминаний были связаны у него с этим местом. Здесь ему легла в ладонь прохладная и надежная рукоять Небесной Секиры — волшебного и одушевленного оружия, равного которому не было и нет в мире. Отсюда он, направляясь в Иранистан, взмыл в небо на плечах огромного людоеда-кутруба. Здесь он славно впоследствии отомстил посмевшим захватить его в плен стигийским жрецам…
Чем дальше к югу, тем уже становилось русло Стикса. С берегов его исчезли селения, не стало прямых, словно вычерченных по линейке, оросительных каналов. Поля и оазисы постепенно сменились джунглями. Становилось все темнее, все душнее. Опутанные лианами деревья так низко нависали над рекой, что солнце не могло пробиться сквозь их листву. Баркас плыл в вечной тени. Впрочем, прохладнее от этого не становилось. Влажные испарения и духота доводили до изнеможения быстрее, чем слепящие лучи солнца в зените.
На одном из привалов случилось несчастье. Гребец кушит отошел в сумерках к реке, чтобы набрать воды для ужина. Неожиданно дикий вопль страха и боли потряс вечернюю тишину. Конан, мгновенно оказавшийся на берегу, увидел, что ногу несчастного зажал клыками огромный крокодил, буро-зеленая тварь, напоминающая поваленное бурей и поросшее осклизлым мхом дерево. Тварь, алчно подергивая хвостом, затаскивала свою жертву в воду.
Рывком вытащив меч, всегда висящий у него на поясе, киммериец несколько раз всадил острие в шею, затылок и левый бок крокодила, но шкура у него оказалась на редкость толстой и прочной. Клинок лишь царапал ее, но не мог проникнуть глубоко в тело. Крокодил сильнее забил хвостом, продолжая все так же тянуть свою отчаянно кричащую добычу. Тогда Конан упал на колени прямо в воду, возле самых раскоряченных лап, упирающихся в песчаное дно. Выждав удобный момент, он вонзил меч глубоко под левую лапу, в не защищенное крепкой кожей, светло-желтое подбрюшье. Только после этого мощные зубы разжались, и несчастного гребца удалось вытащить на берег. Буро-зеленое туловище еще долго билось в агонии, замутив прибрежную волу.
Пока Шумри промывал рваную рану гребца и перевязывая ее чистым куском парусины, остальные кушиты ловко разделали тушу. Мясо они поджарили на углях, а шкуру разрезали на несколько лоскутов, собираясь хорошо просушить ее и смастерить прочные доспехи. Пиршество продолжалось до глубокой ночи, но веселье не было безмятежным, так как его нарушали протяжные стоны раненого, становившиеся все более долгими и душераздирающими.
Несмотря на все лекарские навыки немедийца, гнилые зубы рептилии сделали свое дело: к утру у гребца поднялся сильный жар, а к вечеру следующего дня несчастный умер, поминая в бреду всех кушитских богов, а также шемитских и стигийских…
На его место за весло пришлось сесть Конану.
Еще через три дня монотонный плеск весел нарушил новый крик. Один из кушитов, бросив грести, с ужасом рассматривал на своей ладони крохотное насекомое с черно-голубыми крылышками, которое он только что пришлепнул на своей спине. Кожа его посерела и покрылась потом, огромные белки глаз грозили вот-вот вылезти из орбит.
Ужас с его лица словно бы перехлестнулся на двух остальных гребцов. Они тоже бросили весла и окружили товарища. Конану пришлось несколько раз рявкнуть на них, пока эта пара с неохотой вернулась к прерванной работе. Укушенный же продолжал рассматривать ладонь, негромко и обреченно подвывая. Киммериец хотел уже почесать свой крепкий кулак о шею нерадивого гребца, когда заметил вдруг, что плечи, бока и живот его покрылись светло-серыми, ярко выделяющимися на шоколадной коже пятнами. Пятна становились все больше, тело обмякало и распухало на глазах… Со стоном кушит повалился на палубу.
Несчастный не давал дотронуться до своего тела, каждое прикосновение причиняло ему нестерпимую боль. Поэтому его не стали переносить на берег и устроили прямо на судне. Шумри хлопотал над ним, не отходя ни на шаг, то и дело обливая его горящую кожу водой из-за борта, но все было напрасно. Противоядие от укуса маленькой мухи Сцоо не было ведомо никому — ни белым, ни черным спутникам.
Умирающий не мог даже стонать, из горла его раздавалось лишь хриплое бульканье, белки глаз стали малиновыми, а черты лица исказились до неузнаваемости. Когда, спустя сутки мучений, душа его наконец сошла в места более прохладные и спокойные, все оставшиеся испытали немалое облегчение и искренне порадовались за избавившегося от мук…
Как только распухшее тело было предано земле, два оставшихся гребца объявили Конану, что дальше они не поплывут. Никакие уговоры и убеждения не подействовали. Разъяренный киммериец пригрозил им мечом — на что старший из них ответил, что смерть от удара меча намного приятнее и быстрее, чем в гнилых зубах крокодила, либо от укуса мухи Сцоо.
Конан был в полном бешенстве. Он заплатил чернокожим вперед, заплатил не скупясь, и они обязались идти с ним до самых истоков Стикса, а если найдется другой водный путь на юг, то и дальше. Найти же новую рабочую силу в этих глухих краях невозможно!
Кушиты бросили ему под ноги, на доски палубы свое жалованье — несколько золотых. Этого киммериец снести не смог. Он выхватил меч, но Шумри, молчавший во все время пререканий, неожиданно повис у него на руке.
— Проклятье! — Конан попытался стряхнуть своего спутника, но тот ухватился крепко. — Не вынуждай меня отправить тебя к Нергалу вместе с этими черными выродками!..
— Погоди, погоди, Конан, — пыхтел Шумри, изо всех сил налегая на его мощную руку, — успокойся, от них ведь все равно толку не будет, они так или иначе сбегут — не сейчас, так ночью. И пусть уходят, пусть уходят с миром…
Кушиты не стали ждать, чем закончится спор их хозяев. Мгновенно собрав с палубы золотые монеты, схватив немудреные пожитки и недосушенные куски шкуры крокодила, они ринулись что было сил по берегу, вниз по течению, перепрыгивая через упавшие стволы, разрывая руками лианы, мелькая светлыми — по сравнению со всей кожей — пятками…
Увидев, что черные выродки сбежали от его возмездия, киммериец с утроенной яростью оттолкнул от себя Шумри, переставшего за него цепляться, да так, что тот отлетел на пять локтей и с грохотом ударился о доски палубы.
— Будь я проклят, что отбил тебя из когтей божественной птички!!!
До самого вечера приятели не разговаривали. Конан всерьез подумывал о том, чтобы расстаться со своим нелепым спутником. Он осмелился встать на его пути, возражать и навязывать свою волю! Будь это могучий воин, боец — тогда другое дело, тогда можно было бы поговорить на равных. Но бродяга-бард, чья ладонь никогда не сжимала рукояти славного, тяжелого меча или копья, или секиры?!..
Не лучше ли идти дальше на юг одному? Баркас куплен на его деньги, ни гвоздя на нем не принадлежит Шумри. Медальон с дрожащей стрелкой можно без труда у него отобрать… Он, Конан, даже даст ему денег на обратный путь — и на еду, и на лодку, — пусть возвращается в город пирамид и черной магии.
Пока киммериец предавался мстительным раздумьям, — Шумри неторопливо разгружал судно. Мешки с мукой, — солью, вяленой рыбой, мотки веревок, свертки парусины — все это он выносил из трюма и складывал на берегу. Когда на траве образовалось нечто вроде склада вещей и продуктов, Конан, словно очнувшись и разглядев происходящее, удивленно присвистнул.
— Что это значит, копыта Нергала тебе в задницу?! Шумри примиряюще улыбнулся.
— Нам ведь придется теперь грести вдвоем. Я просто облегчил судно. Не беспокойся, самое необходимое я оставил. Думаю, нехватка еды нам не грозит: и дичи, и рыбы, и сладких плодов здесь полным-полно.
— Ну, конечно. А также крокодилов, мух Сцоо и ядовитых змей, — усмехнулся Конан. — Не последовать ли — тебе за столь милыми твоему сердцу чернокожими ребятишками, а? Пока не поздно?..
Шумри ничего не ответил на тираду киммерийца. Он повернулся и зашагал к реке, возобновив прерванное занятие и тихонько мурлыкая что-то себе под нос.
Глава 4. Дети Ба-Лууун
Из-за сильной влажности кольчуга Конана пришла в негодность: кольца проржавели, а скрепляющие их кожаные петли прогнили и разорвались. Пришлось отправить ее на дно мутно-зеленого Стикса. Каждый вечер киммериец тщательно просушивал над огнем свой меч и кинжал и смазывал их маслом — если ржавчина съест оружие, можно прямиком отправляться в пасть крокодила, либо, спрыгнув с борта, отдать себя на обед небольшим, невзрачным с виду рыбкам с фиолетовыми плавниками, стая которых в пять минут обгладывала тело до костей.
Впрочем, будь кольчуга цела, надеть ее на здешней жаре смог бы разве что вендийский отшельник, один из тех чудаков, что месяцами стоят, воздев руки к солнцу, либо до полусмерти хлещут себя плетьми из гиппопотамовой кожи. Давно уже Конан и Шумри не носили ничего, кроме полотняной набедренной повязки, и тела их по цвету уже почти не отличались от тел недавно покинувших их кушитов.
Плыли они обычно рано утром и поздно вечером, дневную же жару пережидали на берегу, в душной полудреме, закутавшись во влажную высокую траву.
Киммериец опускал весло в воду плавно, без всплеска, и Шумри приучил грести так же. Он ни на минуту не переставал прислушиваться к лесным шумам, пискам и шорохам. Правая ладонь почти все время касалась лука; главное — успеть выстрелить первым. Если пропустить врага, не расслышать его движения, его дыхания, из прибрежных зарослей может вылететь, свистя и поигрывая на солнце ярким оперением, несколько стрел с каменными наконечниками. Если стрелы ядовитые — хвала Крому! — значит, их владельцы не едят вражеской плоти, и переход в сумрак Серых Равнин будет достаточно быстрым. Если яда на наконечниках нет — хвала суровому божеству! — значит, есть возможность померяться силами, вдоволь поработать мечом, отстаивая свое право быть человеком — живым, могучим, смеющимся, а не поджаренными на закопченных камнях кусками мяса…
Звериные слух и чутье не изменили Конану. Он вскочил и натянул лун, направив острие стрелы в кусты у левого берега — так быстро, что ничего не заметивший Шумри продолжал еще какое-то время работать веслом. Из кустов раздались вопли, не то угрожающие, не то молившие о пощаде, а затем появились три мужские фигуры, разрисованные с головы до ног белой и красной глиной, с яркими перьями в волосах. Они кричали и протягивали ладони, показывая, что не держат оружия. Конан дал знак немедийцу грести к берегу, сам же по-прежнему не спускал с туземцев нацеленной стрелы.
Трое темнокожих мужчин, лопоча на своем языке, отрывистом и звонком, напоминавшем звон бронзовых чаш на веселой пирушке, помогли втащить нос баркаса на берег и прочно закрепить его. Быстро оправившись от первоначального страха, они подпрыгивали, смеялись так, что у Конана вскоре зазвенело в ушах. Что-то странное было в их лицах — словно на них навсегда застыла одна и та же гримаса. Присмотревшись, киммериец понял, что такое впечатление производили множество колец, деревянных и костяных, продетых сквозь нижнюю губу и оттягивающих ее так, что обнажались зубы.
Спустя несколько минут путники были уже в туземной деревушке, в двух шагах от реки, представлявшей собой несколько хижин, сложенных из тонких пальмовых стволов и покрытых ворохом глянцевых листьев. Они были сооружены вокруг утоптанной площадки, в центре которой горел огонь.
Все невеликое население — человек тридцать-сорок — устроило чужеземцам бурную встречу. И зрелые мужчины, и юные девушки, и дети, и старухи роем москитов кружились вокруг невиданных прежде в этих краях, огромных и светлоглазых незнакомцев. Они робко дотрагивались до их плеч, лопаток, бровей, волос, тут же смущенно отдергивая ладони.
Конан заметил, что дикари смотрят на них по-разному. Если во взорах, бросаемых на Шумри, читалось удивление, восхищение, неприкрытая детская радость, то в глазах, обращенных к киммерийцу, те же чувства перекрывало нечто другое, больше смахивающее на благоговение. Казалось, еще секунда — и они бросятся перед Конаном в пыль, поползут на коленях, низко пригибая к земле курчавые головы.
В щебетанье мужчин и женщин внезапно влился рев барабана — радостный, зажигательный ритм — и визгливые крики тростниковой флейты. Подчиняясь этому ритму, тела туземцев задвигались, задергались, завихрились в танце. Поразительно, но танцуя, они умудрялись заниматься хозяйственными делами: мужчины тащили тушу освежеванной антилопы и подбрасывали в огонь толстые ветви, женщины что-то перетирали в выдолбленных деревянных мисках и костяными ножами быстро чистили овощи. Голые дети шныряли между ногами взрослых, ничуть не раздражая и не мешая им.
Маленькое племя, называющее себя Дети Ба-Лууун, в честь прибытия чужеземцев устроило настоящий праздник…
Ни Конан, ни Шумри не имели ничего против того, чтобы несколько дней пожить в гостеприимном селении. Многодневное путешествие изрядно вымотало их. После изнурительного махания веслом отрадно было ничего не делать, но только с интересом оглядываться вокруг, принимая всевозможные знаки почтения, оказываемые хозяевами.
Немедиец, обладавший поразительными способностями к языкам, уже на второй вечер бойко объяснялся с туземцами, помогая себе жестами, рисунками на прибрежном песке и бесконечно выразительной мимикой. Всеми новыми знаниями о племени он тут же делился с Конаном.
Маленькое племя уже несколько поколений ни с кем не воевало и не имело врагов. Все соседние племена боялись портить с ними отношения, так как никто в округе не имел такого сильного бога-покровителя, каким был Ба-Лууун, таинственное существо, обитавшее в озере вверх по течению Стикса. Ба-Лууун был добрым божеством, он давал жизнь племени и охранял его, не требуя взамен человеческих жертв. Каждое утро на восходе солнца двое туземцев отвозили к озеру лодку, доверху наполненную бананами, кокосами, плодами манго, сладкой травой — чтобы озерный бог, обычно питавшийся рыбой, мог вдоволь полакомиться.
Поскольку племя не вело войн, оно не нуждалось и в вожде. Все главные вопросы решали трое старейшин.
Каждый из старейшин заведовал чем-то одним. Самый молодой и крепкий из них был ответствен за то, чтобы у племени всегда было вдоволь еды. Благодаря его заклинаниям, молитвам, притоптываниям и приплясываниям, в реке всегда водилась рыба, насекомые откладывали множество личинок в прибрежные кусты, а звери и птицы не вынуждали в поисках себя бродить по джунглям слишком долго. Второй старик, с мудрыми лучистыми глазами, решал все спорные вопросы, возникающие между членами племени. От двух-трех его спокойных слов стихали самые яростные споры, становились покладистыми и кроткими самые необузданные и сварливые женщины. Наконец, третий старик, самый древний, чьи ноги напоминали узловатые корни дерева, а желто-белые волосы спускались до самых колен, был связующим звеном между предками племени и его потомками. В чем конкретно выражалась эта связь, Шумри не понял. Этот древний патриарх почти все время молчал, погруженный то ли в себя, то ли в неслышимые разговоры с духами уже умерших и еще не родившихся Детей Ба-Лууун. О его желаниях и повелениях догадывались по слабым движениям губ и пальцев рук.
Тот восторг, который вызвало у туземцев появление белокожих путников, и то благоговение, испытываемое ими к Конану, объяснились довольно скоро. Как только Шумри научился более-менее понимать их язык, стало ясно, что киммериец в их глазах является не кем иным, как явившимся к ним с неведомых высот Сыном Неба, существом божественного происхождения, либо, по крайней мере, полубогом.
В божественности Конана их убеждали не только светлая кожа и огромный рост (самый высокий мужчина племени не доставал ему до плеча), сколько прозрачная синева глаз, сразившая этих наивных детей джунглей наповал. Особенно впечатляло, когда голова киммерийца оказывалась на фоне начинающего вечереть неба. Такие глаза — два маленьких небесных осколка — могли быть только у сына верховного божества и ни у кого больше.
Один из старейшин, отвечающий за мирную жизнь племени, рассказал Шумри, что когда-то давно, на самой Заре Творения Земля и Небо так любили друг друга, что не могли разомкнуть объятий. Проходили века и тысячелетия, а дети Земли, которых она производила то и дело на свет, пребывали в духоте, тесноте и тьме. Нельзя было ни пробежаться, ни встать во весь рост, ни взмахнуть руками. Так продолжалось до тех пор, пока могучий герой Тонгу не отважился разорвать объятия божественных родителей. Он напряг все свои силы, высоко поднял руки и отделил Небо от Земли. Страшно закричала Земля, разлученная с Небом. Она кричала и тряслась от горя много дней и ночей. На месте гор образовались моря, на месте океанов распростерлись пустыни. Не меньшим было и горе Неба. Ливни слез проливались из его очей, молниями гнева пытался он настичь и поразить отважного Тонгу. Небо и сейчас порой гневается, грохочет и сверкает молниями, стоит лишь ему вспомнить оскорбление, полученное им на Заре Времен. А Земля от тоски и горя с тех пор часто рождает чудовищ. Люди убивают животных, животные нападают на людей, разные племена враждуют друг с другом, москиты пьют кровь, змеи и мухи Сцоо безжалостно жалят — и все это лишь оттого, что разлученная с Небом Земля гневается и тоскует. Но очень редко, раз в тысячу лет, у Неба рождается Сын — могущественный и прекрасный герой с синими глазами. Небо посылает своего любимого сына на землю, чтобы напомнить Земле о своей любви, чтобы утешить ее в горе и отчаянии. Сын Неба совершает великие подвиги, чтобы вселить радость в сердце отца, путь его отмечен небывалыми и славными делами… И как же счастливы Дети Ба-Лууун, что их племя посетил божественный гость, сходящий на землю раз в тысячелетие!
К чести киммерийца надо сказать, что поклонение туземцев быстро утомило его. Он не привык к назойливому благоговению. К тому же Шумри то и дело приходилось объяснять им на пальцах, что: Сын Неба и его друг не едят ни белых червей, ни вяленую саранчу, ни толстых зеленых гусениц. Возможно, все это очень вкусно и питательно, но так уж они привыкли; — не нужно заставлять молодых девушек мелко пережевывать пищу, прежде чем подать ее гостям. Сын Неба и его друг обладают отличными зубами, и зубы эти оскорбятся, если не будут сами жевать то, что кладется в рот, от начала и до конца; спать высокие гости предпочитают в одиночестве, в отдельной хижине, и вовсе необязательно пригонять туда на ночь толстую, сопящую от одышки старуху, чтобы та до утра обмахивала их опахалом, отгоняя кровососущих тварей; если каждый член племени будет просить у Сына Неба маленькую прядку волос, или обрезок ногтя, или ресницу, чтобы сделать себе амулет, защищающий от всевозможного зла, то в конце концов божественный гость разгневается и покинет племя…
Помимо назойливого обожания туземцев, духоты, жары и излишней экзотичности здешнего питания, настроение Конана существенно портили еще два обстоятельства. Во-первых, он был сильно разочарован, не встретив среди украшений и предметов быта ни одного драгоценного камня, ничего похожего на золотой слиток или не отшлифованный рубин. Дети Ба-Лууун очень любили себя украшать, но в дело шла цветная глина, перья райских птиц и попугаев, клыки и кости зверей, сухие стручки растений.
Вторая причина была связана с женщинами. За время пути киммериец истосковался по женским ласкам. Со времени последней его любовной игры прошло уже не менее двух лун. Казалось бы, женщины окружали его со всех сторон! И совсем юные, и зрелые, они были в большинстве своем очень стройны, с крепкими, черно-блестящими бедрами, высокой грудью, озорно и призывно окликающими глазами… Но — нелепый дикарский обычай! — у каждой из них нижняя губа оттягивалась многочисленными кольцами, отчего лицо приобретало неприятное застывшее выражение и слегка смахивало на демоническую маску. Конан, хотя и был неприхотливым варваром, не мог обладать женщиной только ради примитивного утоления потребности тела. Каждая мимолетная его подружка должна была ему нравиться — хоть немного…
Особенно мучительным было то, что чернокожие женщины — стройные, знойные, темпераментные — недвусмысленно одаривали его знаками своего внимания: словно случайно касались, проходя мимо, плечом или бедром, вспыхивали глазами на каждый обращенный к ним взгляд, жестами предлагали помассировать спину и плечи или расчесать спутанную гриву вороных волос…
На четвертую ночь в пальмовой хижине Конана разбудил жалобный вопль Ба-Лууун. Этот вопль прервал сновидение, унесшее киммерийца в детство, сладкое и болезненно-тревожное одновременно.
Наутро, плохо выспавшийся и раздраженный, Конан объявил своему спутнику, что пора двигаться дальше. Отдохнули, отъелись, насмотрелись праздничных танцев в их честь — хватит! Пора грузить баркас.
— А может, останемся еще ненадолго? — попросил Шумри. — Здесь очень славно. К тому же, в нашем путешествии по джунглям пригодится язык, что я здесь учу. Не говоря уже о туземных навыках, которыми они со мной охотно делятся. А если бы ты знал, какие у них сказки и мифы!.. Я обязательно перескажу тебе их все!
— Если тебе тут так нравится, можешь оставаться, — сказал киммериец. — Можешь даже поселиться здесь насовсем. Да, это как раз для тебя: не нужно ни с кем сражаться, качества воина ни во что не ценятся, главное — уметь хорошо трясти задом в ритме там-тама да подвывать их дикарские песни!..
Шумри не обиделся.
— Но тебе-то, тебе-то чем плохо здесь? — спросил он. — Кажется, самого Митру не обхаживают так в его небесном дворце, как тебя в этом селении!
— Я не думаю, чтобы вокруг Митры все время вертелись женщины, специально изуродовавшие себе лицо, и при этом еще призывно подмигивали!
— Ах, вот оно что! — Шумри рассмеялся. — Даже не знаю, что тут тебе посоветовать…
— В советах я не нуждаюсь, — отрезал Конан. — Я согласен остаться здесь, но не больше, чем на три дня. И то если мне будет давать высыпаться ночами их любимое божество. Кстати, ты не мог бы разузнать поподробнее, где живет этот их Ба-Лууун?
— Зачем? — насторожился Шумри. — Его нельзя трогать! Он и в самом деле является для них прародителем и божеством.
— Кто тебе сказал, что я собираюсь его трогать? Просто посмотрю… Неужели твое хваленое любопытство тебе изменило?
— Да нет, — Шумри улыбнулся. — Я уже видел его.
— Когда?
— Позавчера. На рассвете — ты еще спал — я попросился в лодку к туземцам, которые отвозили ему фрукты. На обратном пути попросил их высадить меня, сказал, что хочу поохотиться в одиночестве, и вернулся к озеру.
Конан удивленно приподнял брови, но промолчал. Немедиец не дождется, что он станет расспрашивать его, как выглядит божество и очень ли оно большое. В скором времени он узнает это сам.
Глава 5. Айя-Ни
В тот же день после обильного и разнообразного, как всегда, обеда (на этот раз их угощали запеченными в листьях крокодиловыми яйцами, тушеными бананами и нежным мясом речных рачков) путники уединились на берегу Стикса. Не верилось, что маленькая илистая речка, до противоположного берега которой можно было с легкостью доплюнуть, и широкая величавая громада воды, по которой они плыли в начале и середине пути, — одно и то же.
Конан и Шумри негромко совещались, прикидывая детали своего дальнейшего пути и перечень вещей и продуктов, которыми необходимо будет запастись у предупреждающих каждое их желание дикарей, как вдруг послышался шорох, и из зарослей, отгораживающих селение от реки, появилось поразительное создание. В первый момент они даже не сообразили, что это человек, женщина — настолько обильно существо было украшено перьями. Яркие перья свисали у него с талии, заменяя набедренную повязку, спереди короче, сзади — почти касаясь земли, напоминая настоящий птичий хвост. Зеленые и красные перья веером расходились вокруг запястий и лодыжек. С высокой шеи спускалась гирлянда крупных белых цветов, такие же цветы были вплетены в волосы, черной копной встававшие вокруг головы. Создание было обворожительно. Конан не сразу понял, отчего от этой туземки невозможно отвести глаз, а поняв, восхищенно расхохотался. На лице девушки было нечто вроде полумаски из нежных, ярко-лазоревых и голубых перьев птицы Лу, закрывавшей всю нижнюю часть и тихо колыхавшейся от ее дыхания.
Девушка, позвякивая костяными браслетами на руках и ногах, покачивая яркой головкой, прошлась вокруг них на цыпочках, имитируя походку болотной птицы, гордой и чванливой. Затем, встряхнув плечами и выгнув спину, превратилась в дикую кошку, выслеживающую добычу, ^ подкрадывающуюся к ней на мягких лапах. Снова птица — что-то заслышав, настороженно оглядывается по сторонам, стоя на одной ноге и втянув голову в плечи. Грациозный и длинный кошачий прыжок, довольное рычанье-мяуканье… Птица беспорядочно машет крыльями, запрокинув клюв, но тщетно — вырваться из цепких когтей хищника невозможно…
Покончив с птицей, хищная кошка одним прыжком перенеслась к сидящему на траве Конану и, встав перед ним на одно колено, протянула варвару руку. В черных искрящихся глазах было не раболепие, но веселый вызов. И киммериец принял вызов. Он взял ее ладонь и слегка притянул к себе. Искреннее восхищение читалось на его обычно таком бесстрастном лице. Пусть в этой маленькой пантомиме ему предназначалась роль птицы, а не хищника — Конан рад был попасть в сладкий и терпкий плен…
Вечером того же дня племя опять устроило праздник. Гудели барабаны, звенели браслеты, лился рекой перебродивший пальмовый сок. Девушка, чьей добычей стал сам Сын Неба — как оказалось, ее звали Айя-Ни — была героиней праздника: самая нарядная и счастливая, она кружилась в центре людского хоровода, извиваясь и шурша перьями, и имя ее — «Айя-Ни!» — то и дело звенело в ритмичных напевах туземцев.
Конан наблюдал за танцем, сидя на земле, похлопывая ладонями по коленям в ритме тамтама. От его дурного настроения последних дней не осталось и следа. Будь он не сыном божества, а простым смертным, он с удовольствием ринулся бы тоже в общий круговорот, притоптывание и вращение бедрами.
— Клянусь Кромом, славная пляска! Узнай-ка, отчего они так веселятся, — попросил он Шумри, сидящего рядом и также подпрыгивающего на месте.
— Очень просто, — ответил тот. — Они радуются, что у Айя-Ни родится сын от самого Сына Неба. Он вырастет и станет вождем, таким великим и славным, какого никогда не бывало в этих краях. Они поют, что он объединит все племена, чтобы они не враждовали больше.
Киммериец иронично хмыкнул, но не сумел потушить горделивой искры в глазах.
Благодаря сообразительности, отваге и обаянию девушки-птицы, продолжение путешествия было отложено на неопределенный срок. Шумри, конечно же, не возражал.
Конана немало позабавило, когда на следующий день после праздника, посвященного будущему великому вождю, все женщины племени, вплоть до грузных матрон с выводком голых детей и даже старух, красовались друг перед другом яркими полумасками из перьев, прикрывающими оскал нижних зубов.
К чести их надо сказать, никто не предпринимал попыток отнять у Айя-Ни ее божественного кавалера, и новое веяние женской моды было вполне бескорыстным: если Сын Неба предпочитает смотреть на женщин, прикрывающих нос и губы красивыми перьями птицы Лу, — пусть будет так, пусть Сын Неба чаще смеется и радуется.
И Сын Неба был вполне радостен и безмятежен.
Сутками напролет не расставался он со своей дикаркой. Ему было интересно с ней, на каждом шагу она поражала, открывала что-то удивительное в первозданном мире джунглей, либо же в себе самой.
Ласки ее для познавшего страстные игры женщин многих племен и народов киммерийца оказались неожиданными и ошеломительными. Они напоминали молодое вино, настоянное на соке неведомых тропических фруктов — чуть грубоватое, но очень крепкое, опьяняющее и новизной, и силой, и разнообразием ощущений.
Их любовь была лишена поцелуев и слов, но чуткие, нежные и стремительные пальцы девушки, ее говорящие глаза, внимательное и вдохновенное тело вполне заменяли их.
После неистовых объятий, не в силах расстаться, разойтись по своим хижинам, они подолгу бродили вдоль берега, прислушиваясь к шорохам, посвистам, визгам и воплям ночных джунглей.
Однажды Айя-Ни, знаками велев Конану не дышать и двигаться как можно бесшумнее, привела его к месту, где на противоположном берегу любили отдыхать и утолять жажду крупные кошки — леопарды, пумы, пантеры, В густой темноте ярко светились их глаза, и это было дивное зрелище: словно зеленые звезды попарно скользили над высокой травой, издавая утробное, расслабленное рычание. Раза три Конан вместе с другими мужчинами племени уходил на охоту на крупных животных: слонов, носорогов, тигров. Шумри, остававшийся в селении, со смехом рассказывал потом приятелю, как тщательно следили женщины за тем, чтобы никто в отсутствии охотников ненароком не заснул (в тот же миг заснет на тропе ее муж или брат и не успеет увернуться от бивня или когтей зверя!), не споткнулся (охотник упадет на тропе!), не чихнул (в миг опасности чихнувший воин может не удержать свою душу, в испуге вылетевшую изо рта)… И строже всех следила за соблюдением этих правил Айя-Ни. Весь день, до самого возвращения охотников не выпускала она из крепко сжатой ладони каменный нож: что бы ни случилось, Конан не выронит свое оружие…
Как-то девушка спросила киммерийца, не хочет ли он поохотиться вместе с ней. Конан не имел ничего против. Только, предупредила она, охотиться они будут не топорами, стрелами или мечом, а с помощью Шохи.
— Что это? — удивился Конан.
— Увидишь, — засмеялась девушка. — Айя-Ни покажет тебе.
Они долго шли по еле видной тропинке, продираясь сквозь густые кусты, пока девушка не остановилась у толстого дерева с очень светлой и гладкой, похожей на кожу северянки, корой. Подняв с земли ветку, она несколько раз постучала ею по стволу. Неожиданно откуда-то сверху сбежал огромный паук. Величиной он был с добрую собаку, темно-фиолетовый, с жесткой шерстью на жутких конечностях, с когтями подлиннее собачьих.
Конан выхватил было свой меч, желая прикончить омерзительное создание на месте, но Айя-Ни схватила его за руку.
— Шохи, Шохи, это Шохи, — успокоительно повторяла она.
Киммериец с неохотной убрал меч. Такой подручный ему вовсе не нравился.
Девушка между тем вынула из плетеной корзины, которую несла с собой, крупную рыбу, лучшую часть своего утреннего улова. Она протянула ее пауку, нисколько не боясь его мощных челюстей, кривых когтей и больших восьмиугольных глаз с бессмысленным, как у всех насекомых, выражением. Паук схватил рыбу двумя лапами и на оставшихся шести быстро побежал вверх по стволу — видимо, прятать добычу в свое убежище.
— Шохи очень любит рыбу, — объяснила девушка. — Шохи не может сам ловить себе рыбу.
Спустя несколько мгновений паук вернулся. Он сбежал с дерева и быстро засеменил вперед по тропинке. Айя-Ни показала знаком, что нужно спешить за ним. Отбежав не слишком далеко, паук остановился, повернулся кругом, словно оглядываясь и примериваясь, затем стал плести паутину, вытягивая из желез на брюхе клейкую нить, застывавшую на воздухе. Совсем скоро между двумя деревьями по обе стороны тропинки выросла прочная серебристая сеть, надежно перегораживающая путь. Нити ее были очень тонки и почти невидимы.
Закончив работу, паук отбежал в сторону и затаился в кустах. Айя-Ни с Конаном последовали его примеру. Киммериец не успел даже соскучиться в засаде, как в силок уже попалась добыча. Молодая пантера, кравшаяся по тропе на согнутых лапах, принюхиваясь и прислушиваясь, не заметила серебристой сети и угодила в самый ее центр. Зверь был силен, он бешено извивался, работая когтями, клыками и хвостом, и, несомненно, порвал бы сеть, но паук выскочил из своего убежища, вцепился в жертву, превышающую его размерами в несколько раз, и вонзил в нее челюсти. Пантера рванулась еще два-три раза и затихла.
— О Кром! — пробормотал Конан, вспомнив, как тонкая рука Айя-Ни, протягивавшая рыбу, была возле самой пасти страшной твари.
— Шохи хороший! Шохи умный! — К ужасу киммерийца девушка вновь протянула к пауку руку и слегка коснулась фиолетовой шерсти на выпуклой круглой спине.
Паук, никак не отреагировав на ласку, повернулся и быстро побежал назад, очевидно торопясь к оставленному им вкусному завтраку.
— Клянусь Нергалом! — сказал Конан, выпутывая тело пантеры из липких сетей. — Клянусь Сетом! Клянусь вашим озерным чудовищем! — никогда больше ты меня не заманишь на эту свою охоту. Добрый лук и стрелы — вот оружие мужчины!
Не понимая слов, но отлично догадываясь о смысле сказанного, Айя-Ни тихонько смеялась, закидывая голову и позванивая кольцами на губах…
Однажды во время прогулки они забрели дальше обычного. Конан хотел уже поворачивать назад, чтобы не опоздать к дневной трапезе, ибо солнце миновало свою самую высокую точку на небе, и желудок внятно напоминал о себе и пустоте в нем. Но Айя-Ни двигалась целенаправленно и уверенно, на его просьбы вернуться она лишь покачала головой и, вытянув руку, указала на розовую скалу в пяти сотнях локтей от них. Киммериец, поняв, что скала и есть цель их путешествия, смирился, поскольку идти до нее оставалось не так уж много. Дойдя до розовой глыбы гранита вплотную, девушка указала варвару на вход в пещеру. Его зеленой портьерой прикрывали лианы, плющ и колючий кустарник — будь Конан один, он вряд ли заметил бы его.
Согнувшись в три погибели, они вступили в прохладную сырую тьму и некоторое время двигались на ощупь, осторожно переставляя ступни и проводя ладонями по влажным стенам. Затем своды пещеры поднялись, можно было выпрямиться и идти во весь рост. Тьма тоже утратила свою непроницаемость: какие-то странные, светящиеся пятна виднелись вдоль стен. Присмотревшись, киммериец увидел, что это были живые существа, нечто среднее между большой улиткой и морским полипом. Они медленно ползали по шершавой поверхности гранита на одной ноге-присоске. Большие глаза их, величиной с плод киви, освещали пространство перед собой красноватым светом.
Айя-Ни, с усилием оторвав одно из этих существ от стены, протянула его Конану.
— Раппи! — объяснила она.
Видя, что киммериец не знает, как с ним обращаться, она посадила раппи ему на плечо, затем посадила на свое плечико еще одного полипа.
Животное сидело спокойно, лишь влажная и упругая его нога слегка щекотала кожу. Хотя света от них было немного, но все же ориентироваться с живыми тусклыми факелами стало значительно легче.
Вскоре перед ними заблестела гладкая поверхность воды. Не говоря ни слова, девушка шагнула вперед, медленно, без всплеска погрузилась по шею и поплыла, стараясь, чтобы ее плечо, на котором сидел раппи, не заливало водой. Конан последовал ее примеру. Вода была мягкой, ласкающе-прохладной, черной и блестящей, как глаза туземки. Айя-Ни плыла, то и дело подымая голову и осматриваясь вокруг. Увидев знакомый знак, она осторожно сняла раппи с плеча, прикрепила живой факел к скользкой стене и, оглянувшись на киммерийца, нырнула. Конану ничего не оставалось, как проделать то же самое я нырнуть вслед за ней. Под водой она схватила его за руку и потянула к узкому входу, куда вплыла первая. Мощные плечи варвара едва-едва смогли протиснуться в это отверстие. К счастью, воздуха в его мощных легких хватило, чтобы преодолеть недлинный проход в каменной толще, соединяющий одно подземное озеро с другим.
Выплыв на поверхность и отдышавшись, киммериец в первый момент не понял, где он и что с ним. Тьмы не было. В овальном отверстии прямо над головой сияло полуденное небо. Мягкий свет, льющийся сверху, отражался от гладких стен, переливался голубым и жемчужным. Все стены грота были из полупрозрачного камня. Его длинные зигзагообразные потеки напоминали застывшие, взметнувшиеся снизу вверх волны.
Конан слабо разбирался в самоцветах. Возможно, то был опал, но с необычным для него голубым оттенком; возможно, лунный камень или что-то еще. Казалось, руки множества мастеров отшлифовали его, настолько гладкой и блестящей была поверхность стен. Видимо, шлифовкой занимались дожди. Потоки воды за тысячи лет превратили затерянную в джунглях расщелину в невиданное нерукотворное чудо.
Когда прошел первый момент оцепенения, Конан стал прикидывать в уме, какое количество камней можно вывезти отсюда и погрузить в баркас с тем, чтобы не утопить его и не надорваться, работая веслами. Он обошел кругом весь маленький грот, постукивая ногтем по жемчужной поверхности стен. Легко ли будут откалываться самоцветы под ударами каменных топоров? Не раскрошатся ли они, не потеряют ли при этом своего блеска?..
— Что же ты сразу не привела меня… — начал он, оборачиваясь к девушке, и запнулся.
Айя-Ни смотрела на него странным взглядом. Сияющим и строгим одновременно, Непривычная, неожиданная сила исходила из ее глаз. Подчиняясь этой властной силе, Конан вдруг почувствовал, что не станет что-либо здесь разрушать, раскалывать, увозить с собой.
— Что же ты… я не знал ведь… — пробормотал он, путаясь в словах и мыслях и отступая назад, словно — взгляд ее обладал физической силой.
Айя-Ни тихонько засмеялась. Она запрокинула голову, и из горла ее вырвался громкий крик. Хрустальное эхо запрыгало, отразившись от высоких стен. Чудесная пещера приветствовала их.
Видимо, туземцы обладали какими-то навыками расчета времени и определения положения солнца в небе. Только этим можно объяснить, что не успел киммериец как следует оглядеться вокруг, как в синем отверстии наверху показался край диска солнца. Первый же ворвавшийся внутрь луч светила рассыпался на мириады искр. Расщелина, похожая на узкую причудливую вазу из серо-голубого камня, взорвалась светом. Все вокруг них засияло, заиграло чистыми и яркими красками, заискрилось до боли в глазах.
— Кром!.. — прошептал киммериец. — Подобного я не видел даже во льдах Ванахейма. Такой дворец подошел бы самой богине Иштар!
— Сюда приходят очень редко, — сказала Айя-Ни. Она почти не подкрепляла своих слов жестами, но Конан отчего-то хорошо ее понимал. — Когда очень болен и хочешь выздороветь. Когда очень устал и хочешь умереть. Когда очень счастлив…
Прошла почти целая луна беспечной и праздной жизни в гостях у бесхитростных детей озерного бога, когда снова встал вопрос о продолжении путешествия — на этот раз инициатором выступал Шумри. Через две луны начнется период дождей — до этого времени разумнее было бы пройти самую глухую часть джунглей. Дождь в тропиках — многодневная стена воды без проблеска солнца, без глотка воздуха — не позволит плыть или идти пешком дальше. Впрочем, если Конану по душе другой путь: переждать период дождей здесь, среди гостеприимных услужливых туземцев, он, Шумри, возражать не будет.
— Да, но это займет не меньше пяти-шести лун, — хмуро пробормотал Конан.
Он колебался. Маленькая туземка незаметно, но прочно привязала его к себе. Но не в привычках киммерийца было менять первоначальные планы в зависимости от состояния своих сердечных дел. Хватит с него того, что он послушался ее, как ребенок, в опаловом гроте. Ни одного, даже крохотного камушка не вынес он оттуда!
Брюхо баркаса по-прежнему пусто, как съеденный червями орех… К тому же его славный меч уже давно вынимается из ножен лишь затем, чтобы быть смазанным кокосовым маслом. Еще немного, и боевое оружие совсем позабудет веселый звон стали о сталь и пьянящий вкус вражеской крови!
Жаль покидать малышку Айя-Ни, но… это, скорее всего, не навсегда. Конан был почти уверен, что пересечь океан им не удастся и возвращаться придется тем же путем. Вот и славно! Вот и будет у него радость на обратном пути.
Чтобы избежать прощальных торжеств, волнений и объяснений, путники договорились объявить туземцам, что покидают их, но ненадолго. Сыну Неба захотелось прогуляться по окрестностям и вдоволь поохотиться. Они скоро вернутся и погостят здесь еще неопределенно долгое время. В подтверждение своих слов они оставили под присмотром племени свой баркас (река становилась все уже и непроходимей), взамен попросив одну из пирог, выдолбленных из цельного ствола дерева. Пирогу дали с радостью, загрузив ее фруктами, сушеным мясом, безделушками из кости, шкурами и каменными ножами.
Без прощального праздника все же не обошлось. Дети Ба-Лууун, казалось, рады были любому поводу, чтобы застучать в барабаны, задуть в тростниковые флейты, задергаться и затрясти плечами и бедрами в танце.
На этот раз было особенно много цветов. Ими не только украшали себя, размахивали в танце, бросали под ноги, но и ели. Ароматные нежные лепестки таяли во рту, от запаха их голова погружалась в тонкий и радостный хмель.
Айя-Ни не отходила ни на шаг от Сына Неба. Она была очень нарядной и очень бледной, отчего кожа на ее лбу и скулах казалась пепельной.
Один из трех старейшин, самый разговорчивый, улаживающий ссоры и споры племени, знаком подозвал к себе Шумри и заговорил, произнося слова медленно и отчетливо и помогая сухими подвижными пальцами, чтобы тому легче было его понять:
— Сын Неба покидает Детей Ба-Лууун. Его ждет впереди много подвигов. Мы знаем, что он не вернется к вам, как обещает. Он говорит, что вернется, чтобы мы не слишком горевали, но это не так. Что ему делать здесь?
Дети Ба-Лууун очень благодарны за то, что он почтил нас, погостив какое-то время. Еще больше они благодарят его за то, что он оставил среди нас своего сына.
— А вдруг родится девочка? — перебил его Шумри и, смутившись, залился краской.
— Родится сын, — возразил старик, убежденно и мягко, словно спорил с ребенком. — Если родится девочка, значит, их будет двое. И девочка станет мудрой, всезнающей женщиной, великой Матерью… Когда Сын Неба совершит здесь, на земле, все, что он должен совершить, и вернется к своему Отцу, пусть он передаст ему, что Дети Ба-Лууун были с ним добры. Пусть великий Бог Неба не сердится на них, не сжигает молниями их хижины, не уносит ветром крыши, не заливает дождем. Он передаст это?
— Он передаст, — кивнул немедиец. — Он обязательно передаст.
В ночь прощания Айя-Ни долго убеждала Конана взять ее с собой. Ее сердце не верило, что они скоро встретятся, что они встретятся вообще когда-нибудь. Она не плакала. Туземцы не знают слез: от сильной боли они подвывают или кричат. Айя-Ни молчала, но снова и снова быстрыми жестами маленьких рук показывала, как незаменима она будет в пути, как много умеет делать: охотиться, приготовлять пишу, любить, сшивать шкуры, залечивать раны, драться с врагами, залезать на деревья, плести сети, баюкать младенца… Именно последнее ее умение погасило в душе киммерийца огонек колебаний — а не взять ли и в самом деле ее с собой? Как мог, он попытался объяснить ей, что путешествие с ними может оказаться вредным и даже гибельным для будущего великого вождя, которым она готовится осчастливить свое племя через несколько лун.
— Великий вождь не родится, если Сын Неба уедет без Айя-Ни, — обреченно сказала девушка.
— Это еще почему?!
— Айя-Ни не знает. Она мало знает — но она чувствует.
— Клянусь Кромом, это глупые чувства! Сын Неба вернется, и если до этого с великим вождем в животе Айя-Ни что-нибудь произойдет!.. — Конан выразительно помахал огромным кулаком.
Он хотел рассмешить девушку, но у него это не получилось.
— Великий вождь не родится, — повторила она. — Об этом сказал мне твой Отец вчера ночью.
— Мой отец?.. — не понял киммериец.
Перед его глазами на миг вспыхнул образ отца — угрюмого кузнеца со сведенными бровями и темными от въевшейся сажи ладонями. О чем бы он мог разговаривать с Айя-Ни?..
— Бог Неба сказал мне, — объяснила девушка.
— Ах, мой Отец! Я думаю, ты не поняла его. Или плохо расслышала.
Айя-Ни покачала головой. На фоне ее побледневшего пепельно-серого лица огромные печальные глаза казались совсем черными. Они напомнили Конану ласковые воды пещерного озера, куда они нырнули, прежде чем увидеть чудо, всего несколько дней назад.
Глава 6. Битва без победителя
В озере, из которого начинал свой путь в виде небольшого ручья великий Стикс, жил Ба-Лууун. Конан так до сих пор и не видел таинственного бога или демона, или зверя, не раз будившего его по очам странными жалобными криками. Айя-Ни на просьбы познакомить его с покровителем племени всегда отвечала отказом.
— Ба-Лууун нельзя видеть! К озеру могут приближаться лишь те, кто отвозит ему фрукты. Они приезжают рано, пока Ба-Лууун еще спит, и быстро уходят, чтобы не побеспокоить его.
— И даже Сын Неба не может его видеть?
— Сын Неба может, — неуверенно ответила девушка. — Сын Неба может все. Но будет страшно, если Сын Неба и Ба-Лууун поссорятся. Нет, Айя-Ни не поведет тебя.
Конан не слишком настаивал, так как знал, что в их дальнейшем пути на юг они не смогут миновать озера, и значит, рано или поздно, но он увидит божество племени.
Теперь этот момент настал. Он увидел…
Сначала над ровной, сине-голубой поверхностью воды показалась голова. Она была величиной с голову гиппопотама, и Конан про себя усмехнулся: он ожидал, что чудище будет гораздо больших размеров. На гладкой темно-коричневой коже выделялись глаза — большие, продолговатые и блестящие. Показалась шея, довольно тонкая по сравнению с головой. Шея удлинялась и удлиннялась, росла из воды, словно гигантская черно-блестящая змея, вставшая на хвост. Только когда голова зависла над водой на высоте сорока локтей, появилась верхняя часть туловища. Казалось, озеро внезапно обмелело и выступил остров — гладкий, словно полированный, играющий бликами солнца на крутых берегах…
Конан и Шумри, затаив дыхание, наблюдали с берега, укрывшись на всякий случай за бортами своей, доверху нагруженной подарками, пироги. Шагах в тридцати от них у самого истока Стикса лежала груда бананов, кокосов и прочих лакомств, привезенная и выгруженная, как обычно, на рассвете туземцами — Ба-Лууун явно направлялся именно к ней.
Черный остров все рос. Вода ручьями скатывалась с его боков, округлые мышцы вздымались утесами. Сзади угадывались очертания мощного хвоста, по обе стороны которого вихрились водовороты. Но на берег животное-холм не вышло — видимо, на суше его ноги могли не выдержать тяжести туши. Как только голова дотянулась до груды фруктов, живая гора остановилась и присела, подогнув ноги, смутно видневшиеся под водой — четыре толстенные колонны из плоти.
Как ни странно, ел Ба-Лууун медленно, понемногу, словно смакуя.
Киммериец неожиданно бесшумно поднялся.
— Что ты задумал? — встревожено спросил Шумри. — Не подходи к нему!
— Я просто хочу посмотреть на него поближе.
— Отсюда прекрасно видно. Не смей!
Конан оглянулся на своего спутника. Мгновенный гнев зажегся в его синих глазах: неужто ему не послышалось, и кто-то осмелился сказать ему: «не смей!»? Но киммериец сдержался, и лишь легкая усмешка искривила его губы.
— Клянусь Кромом, я хочу посмотреть на болотное чучело, так часто не дававшее мне спать! Неужели ты осмелишься запретить мне сделать это?!
Не дожидаясь ответа, он отвернулся и легкими прыжками достиг подножья кокосовой пальмы, которую давно приметил. Затем стад быстро взбираться вверх по стволу, ловко перебирая руками и ногами. Конан рассчитал правильно: под его весом тонкий ствол начал прогибаться, и постепенно киммериец оказался зависшим как раз над тем местом, где чудовище поедало принесенные ему дары.
Ба-Лууун, услышав шорох, настороженно поднял голову. Всего в нескольких локтях от Конана, прямо под его ногами была макушка чудовища. Ушей у него не было, лишь два небольших отверстия за глазами. Черные округлые ноздри трепетали, принюхиваясь.
— Взгляни-ка на меня, гора мяса! Я тут! — подчиняясь бездумному порыву, крикнул Конан.
Чудовище выгнуло шею и посмотрело на киммерийца. Глаза его поражали: шириной в две ладони, окруженные прямыми черными ресницами, каждая из которых могла бы служить небольшой стрелой. Словно в двух черных зеркалах, Конан увидел себя: маленькая дерзкая фигурка с мечом за поясом, по-обезьяньи распластавшаяся на стволе пальмы.
В черных зеркалах не было ни злобы, ни страха. Казалось, Ба-Лууун смотрит на киммерийца с доверчивым интересом и в то же время с печалью. Странная мысль мелькнула в голове Конана: возможно, в легендах племени, называющих чудовище своим прародителем и отцом, что-то есть. Взгляд его неуловимо напоминал выражение черных, блестящих, доверчивых глаз туземцев…
— Конан! Остановись! Киммериец посмотрел вниз.
Шумри тоже вышел из своего укрытия и сейчас стоял у подножья пальмы, на которой лежал, обхватив руками и ногами ствол, варвар. Лицо его было бледным, круглые глаза смотрели чуть ли не с ненавистью. Киммериец не смог не отметить взрыва незаурядной отваги, мало свойственной прежде этому щуплому человечку. Совсем близко от немедийца вздымалась из воды шея чудовища, но он смотрел только на Конана.
Желая поддразнить спутника, Конан потянулся рукой к рукояти меча.
— Будь ты проклят!!!
Киммериец вздрогнул. Пока он смотрел в глаза древнего, довременного зверя, он твердо знал, что не хочет, не будет его убивать. Но дерзкий и отчаянный крик Шумри словно подстегнул в нем что-то. Выпустил наружу извечное, с малых лет живущее в его груди стремление — разить и побеждать! Не важно, что на подобного врага ему еще не приходилось поднимать меч — тем славнее будет победа! И ни один из живущих на этом свете не смеет препятствовать ему и навязывать свою волю Конан осторожно вытащил меч из ножен и занес его над головой. Блик солнца скользнул по клинку, отразился в глазах зверя, и чудовище моргнуло. Пронесшийся от взмаха ресниц ветер коснулся разгоряченного лица киммерийца. Казалось, Ба-Лууун знал, что его ждет: такой печалью веяло от его древних глаз и всей морды.
Конан отпустил ствол дерева, оттолкнулся ногами и прыгнул, рассчитав так точно, что оказался верхом на шее зверя, возле самой его головы. Крепко сцепив ноги, чтобы не съехать вниз, он ухватился двумя руками за рукоять меча и нанес удар, мощный, точный — туда, где на широком и выпуклом затылке что-то пульсировало под кожей, где нервные окончания, почти не прикрытые костью черепа, ближе всего подходили к поверхности.
Чудовище закричало и затрясло головой. Крик его — безысходный стон боли, безадресная и отчаянная жалоба — разнесся по джунглям, ломая кусты, швыряя наземь гроздья спелых и неспелых кокосов и испуганных обезьян, выворачивая с корнем ветхие деревья.
Киммериец не удержался на извивающейся в судорогах шее и полетел в озеро. К счастью, в нем была достаточно глубины для того, чтобы не разбиться. Вынырнув, он быстро поплыл к берегу. От агонии громадного тела по озеру ходили высокие волны, сбившие его с ног, когда он хотел, достигнув мелководья, подняться на ноги — удалось ему это только с третьей попытки.
На берегу стоял Шумри. В руке у него был кинжал. Он как-то нелепо держал его, вытянув в сторону Конана, словно то был не кинжал, а боевой меч.
Мысль, что Шумри собирается с ним драться, вызвала у киммерийца пароксизм смеха.
— Ты убил его, — сказал Шумри.
— Я убил его, верно! — подтвердил Конан. Смех сотрясал его с головы до ног. — Я убил его!!!
Огромный хвост чудовища, бешено извивающийся, осыпающий обоих каскадом брызг, неожиданно хлестнул варвара по спине. Конан услышал негромкий хруст и сразу же за этим почувствовал необъяснимую слабость в ногах. Тяжело волоча ступни, словно налившиеся горячим чугуном, он сделал несколько шагов по берегу, затем рухнул на локти. Задирая голову, прополз еще несколько шагов, упираясь в скрипящий под потными ладонями песок…
Глава 7. Последний танец
Голоса барабанов звучали глухо и размеренно. Но ритм их был странным — медленным и словно изнемогающим. Казалось, у бьющих в тугую кожу ладонями и пятками туземцев постепенно иссякают силы. В центре хоровода стояли три старца с длинными седыми космами, те самые, советом которых вершились все важные дела племени. Образовав треугольник, спинами друг к другу, старики медленно переступали ногами. Их лица были запрокинуты к небу, глаза зажмурены, губы что-то невнятно шептали. Вокруг старейшин кружился хоровод мужчин. Черные и белые перья мотались в курчавых волосах, тела были раскрашены белой глиной, по которой вились причудливые узоры из сажи, напоминающие змей, ящериц, длинные лепестки черных цветов. Третьим кругом, в противоположную сторону, шли женщины. С каждым шагом они взмахивали опахалами из перьев черного орла, то вздымая их высоко над головой, то подметая землю. Каждый взмах сопровождали мелодичные причитания, больше похожие на стоны и всхлипывания. В танце были задействованы все, даже малые дети — они образовали внешний крут, где подскакивали, вздымая босыми ногами фонтанчики желтой пыли. Самые маленькие улыбались, не очень понимая, что происходит; у тех, что постарше, на круглых мордашках застыло непривычно серьезное выражение.
Только один человек на поляне не танцевал, но сидел в стороне, напряженно впитывая происходящее — Шумри.
Он все еще был оглушен случившимся на озере. Предсмертный крик озерного бога, от которого ломались, словно сухие веточки, стволы пальм. Буря агонии, выплеснувшая озеро из берегов… Затихший навек черный монолит, только что бывший одушевленной плотью, лакомившийся дарами своих наивных чернокожих детей… Хохот Конана и сразу за этим — его молчание, распластанное, подбородком в песок, застывшее тело первым порывом Шумри было бежать прочь, оттолкнуть от берега пирогу — и дальше, дальше, все равно куда. Но Конан был жив. Он не мог двигаться — видно, хвост чудовища переломил ему позвоночник, но он дышал, глаза его были открыты, и взгляд был осознанным.
Конан не издал ни звука, ни стона, когда немедиец тащил его огромное тело к пироге и — с еще большим трудом — затаскивал через борт. Не особенно могучий, Шумри совсем выдохся и взмок, прежде чем неподвижный торс победителя свалился на заваленное мягкими шкурами дно.
Отогнав пирогу вдоль берега на такое расстояние, где ее нельзя было бы заметить от туши убитого гиганта, он сказал, стараясь не смотреть в лицо своего спутника:
— Я дойду до селения и сразу же вернусь. Будет лучше, если ты не станешь подавать голос и как-либо привлекать к себе внимание.