— Во-вторых, вы приплыли сюда вслед за своим повелителем, как и люди с Оркни вслед за своим, не для того чтобы разграбить поселения, вырезать скот, забрать золото и рабов и отправиться домой, оставив позади дым пожарищ. Да, отчасти это был военный поход, но только чтобы закрепиться на новой земле, заключить мир со здешними племенами и создать поселения. Теперь с враждой покончено — по большей части — и пришло время строить дома; мир легче укрепить свадьбами и родством — мне сказали, что на юге уже шли разговоры о том, чтобы отдавать друг другу на воспитание своих сыновей — чем убийствами, которые никогда не прекратятся.

— Викингам не пристало выслушивать такое, — заворчал старый моряк, — мне это надоело.

Но леди Од улыбнулась ему, как старому другу:

— Возможно, ты прав, Ранальф Ормсон, но все же тебе лучше выслушать меня и запомнить мои слова — ради поселений, которые вы построите в устье реки, ради женщин и детей, которых привезете к новым очагам — вы еще не зажгли их, чтобы печь лепешки из ячменя, который только предстоит собрать. Во имя Белого Христа, выслушай и запомни мои слова, когда меня не будет рядом, чтобы напомнить их тебе.

Тревожные возгласы пронеслись по толпе. Она столько лет была частью их жизни… Эджил взволнованно сказал:

— Госпожа, вы совсем еще не старая!

Она посмотрела на него, затем на испуганные лица в свете погребальных факелов и рассмеялась, очень ласково, над их простотой и наивностью.

— Нет, нет, я не об этом. Хотя я вдруг действительно почувствовала себя слишком старой, у меня нет сил, чтобы строить мир заново. На Кейтнессе у меня нет ни дома, ни родни, как и там, на островах; но в Исландии все еще живет моя семья, мои братья, которых я не видела много лет. Поэтому весной, когда можно будет выйти в море, и здесь будет покончено со всеми делами, я отправлюсь к ним.

И все поняли, что говорить больше не о чем.

Глава 16. Корабль и темный лес

Кейтнесский лес в глубине острова не был похож ни на один лес, который когда-либо доводилось видеть Бьярни: темный ворс шепчущих сосен, покачивающихся на ветру, в окружении карликовых дубов, ясеней и кустов боярышника. Живые деревья подпирали засохшие, а под ними покоились стволы поверженных гигантов, которые упали и прогнили насквозь, так что один неверный шаг — и можно было провалиться в муравейник. И ни на минуту не покидало чувство, что лес живет собственной жизнью, наблюдает тысячью глаз, таит среди деревьев невидимую опасность.

По лесу, до каменистого берега под крепостью Дангадра петляла мутная торфяная река, достаточно глубокая, чтобы спустить по ней торговое судно, но слишком узкая, чтобы кораблю плыть самому — его пришлось бы тянуть на веревках. На западном берегу деревья уступали место неровной полянке, и там, как только последние тени позднего лета сменились пышной осенью, появился лагерь, обнесенный частоколом, — с торфяными и деревянными жилищами, притулившимися вокруг низкого длинного дома в виде лодки, который должен был стать зимним убежищем леди Од и ее домочадцев.

Никто не понимал, почему корабль, которого жаждало ее сердце, нельзя строить на берегу, у главного поселения, где госпожа осталась бы под защитой воинов Малла. Но нет, на следующий день после отпевания она приказала, чтобы «Деву-тюленя» строили в лесу, где деревья были под рукой; к тому же она сама хотела провести всю зиму с работниками, наблюдая за рождением своего корабля.

Как неразумно! Бьярни поделился своими мыслями с Эрпом, когда они работали бок о бок, перевязывая веревками торфяную крышу длинного дома, чтобы укрепить ее перед зимними бурями.

Эрп поплевал на ладони, чтобы лучше ухватиться за веревку.

— Неразумно, да, скорее всего, — сказал он задумчиво. — Но ее легко понять. Наверное, она ненавидит и даже боится поселения, которое пахнет смертью ее сына, и хочет укрыться в прохладной тьме дикого леса, как раненый зверь, — чтобы достойно уединиться в своем горе.

Бьярни удивленно взглянул на него и вернулся к работе, не сказав больше ни слова.

Когда лагерь обнесли частоколом и закончили строительство длинного дома, чтобы леди Од могла там укрыться, спешить больше было некуда. Кое-какие детали судна изготовляли в сараях корабельных плотников, но основная работа развернулась у реки, под лагерем, где берег, очищенный от зарослей кустарника, превратился в морское побережье, в лесу с раннего утра до позднего вечера стучали топоры, люди искали и валили изогнутые стволы и ветви, которые подошли бы для дугообразных боков и краспиц[82] корабля. А посреди этого шума и гама, у берега, на укрепленных сваях, лежал гигантский обтесанный ствол дуба — будущий киль судна, которое весной повезет леди Од в Исландию. Вскоре установили изогнутый нос и корму, и «Дева-тюлень» стала принимать свой облик — гордый и изящный, который покажет себя во всей красе, когда ее спустят на воду.

Осень вступила в свои права, и река окрасилась в золотистый цвет от опавших березовых листьев, и по всему берегу люди со стругами[83] и резцами разрубали и обтесывали доски, и выпаривали их над ямами с горячими камнями, и скрепляли на боках корабля, а кузнец ковал железные болты, на которых будет держаться корабль во время путешествия по северным морям.

Основную работу, под неусыпным надзором пары опытных корабельных плотников, делали те, кто вскоре поплывет на новом корабле, и команда «Фионулы», стоявшей дальше, вниз по реке, на отмели, с людьми на борту, готовыми выполнить любой приказ госпожи.

Днем звуки из лагеря и с берега заглушали шорохи леса, но ночью, когда воины засыпали, среди деревьев пробуждались голоса, и лес, казалось, надвигался на лагерь в темноте. Близилась мрачная, холодная пора года, и волки выли совсем близко, за частоколом, так что по углам лагеря стояли горящие факелы и люди, с топорами наготове, охраняли около загонов своих пони.

Зима подкралась, словно белый зверь между деревьев, с бурями и дождем, которые сменились морозным оцепенением, а затем и метелями. Строительство корабля продолжалось как только позволяла погода, и леди Од выходила из своих покоев, укутавшись по самые глаза в теплую накидку из тюленьей шкуры с капюшоном, чтобы посмотреть, как продвигается работа. Зима пришла суровая, но изменчивая — иногда река покрывалась льдом, а натоптанная грязь в лагере превращалась в гололедицу. Охотиться стало тяжело, и, несмотря на овес и соленое мясо в амбаре, к концу зимы все ходили исхудавшие и голодные. Порой выглядывало солнышко, и морские пути расчищались.

Дважды «Фионулу» спускали на воду, и время от времени вестники плавали между Оркни и Шетлендами[84], до самой прогалины в Кейтнесском лесу, где изящные очертания «Девы-тюленя» с каждым днем все больше походили на корабль. А к концу зимы леди Од, не любившая откладывать важные дела, заключила брачные соглашения для Лилы и Сигни — одно на Оркни, другое на Фарерских островах[85]. Род Торштена Олафсона не прервется еще многие годы.

Когда лед окончательно сошел с реки, и стали расти темные сережки ольховника «Дева-тюлень» была почти готова к плаванию — широкобокое судно для перевозки в Исландию женщин и детей с их добром, глубокое и массивное, как и полагалось, но не лишенное изящества военной ладьи, с тюленьей головой на носу, изогнутом так, будто она вытянула шею, чтобы разглядеть за верхушками деревьев ожидавшие ее морские пути.



Пять лет изгнания Бьярни близились к концу.

Долгими зимними ночами, пока «Дева-тюлень» возводилась на бревнах среди леса, Бьярни совсем не думал о мире за пределами острова, о проходящем времени. Казалось, нет ничего кроме зимы и деревьев, но теперь, с первыми проблесками пока еще далекой весны, с новым запахом ветра, пением птиц в кустарниках у реки, его охватило нетерпение, словно с пробуждением леса воскресли его собственные жизненные силы, — так дикие гуси нетерпеливо готовятся к полету на север. Но в отличие от них он не знал, куда направиться.

Настал день, когда «Дева-тюлень», покрашенная и засмоленная, была готова к спуску на воду. Под нее просунули катки и, упершись плечами ей в бока, покатили вниз по берегу и радостно закричали, когда река приняла ее, ожившую и повеселевшую. Паруса и канаты уже принесли из главного лагеря, и вскоре вместе с припасами и женскими сундуками их погрузят на волокуши, на которых таскали древесину всю зиму, и команда баграми спустит ладью вниз по реке, переправив через отмели, где уже плескался лосось, в просторные, спокойные воды, и там подготовят к выходу в море.

Волки уже не выли так близко от лагеря, как в зимние ночи, но все еще бродили неподалеку, так что лучше было не рисковать лошадьми. Сигнальные костры по краям лагеря горели всю ночь. На следующий вечер после спуска корабля на воду Бьярни и Эрп несли стражу, как и много дней назад, неподалеку от конюшни, у самого берега реки, где красовалось новое судно, которое прошлой ночью было лишь черной грудой древесины на подпорках, а теперь ожило, ожидая своей мачты и огромного паруса, который распустится над бледной водой.

На коленях у Эрпа лежала сломанная упряжь и кусок крепкой веревки, чтобы починить ее. За эти месяцы он стал чем-то вроде управляющего у леди Од; не то чтобы у нее было такое обширное хозяйство, требующее присмотра, но Эрпу поручали все, что касалось лошадей.

Бьярни показалось, что волки подошли слишком близко, и в их вое слышалось что-то новое — почти торжественное. В загоне за его спиной маленькие лошадки нетерпеливо сопели.

— Как будто они знают, — сказал он.

Эрп оторвался от веревки, которую плел в свете факелов.

— Ты про что?

— Про волков — скоро все это снова будет принадлежать им. И дикий лес покроет рубцы от костров, и торфяные стены исчезнут, как будто нас никогда тут и не было.

— Говоришь прямо как гусляр, — улыбнулся Эрп. — И, кажется, с сожалением. Неужели тебе так нравится жить посреди леса?

— Нет, нет, не в этом дело. Подошли к концу пять лет моего изгнания.

— Так радуйся, что можешь вернуться в свое поселение, к своему повелителю.

Бьярни кинул еще одну ветку в костер и неуверенно мотнул головой.

— Да. Но как же это малодушно, словно я все пять лет ждал, когда можно будет приползти обратно.

— Да уж, а ты хотел стать византийским императором, — сказал Эрп серьезно. Он отложил наполовину сплетенную веревку, чтобы все внимание уделить Бьярни. — Перед тобой столько путей. Я уверен, ты мог бы отправиться с леди Од в Исландию, или остаться в новом поселении на Кейтнессе, или вернуться на Малл — или просто взять свой меч и найти себе нового господина. Надежный клинок сейчас высоко ценится.

Бьярни молчал, уставившись на огонь. Далеко в лесу, в темноте опять завыл волк. Почему-то ни одно предложение Эрпа его не радовало, даже последнее, точнее, он никак не мог решить, какое из них верное.

— Я думал снова податься в гарнизон Дублина. Капитан велел мне сначала отрастить бороду. — Он почесал щетину на подбородке. — Не знаю, как будто я жду, когда подует попутный ветер…

Эрп молча плел веревку.

— Я скажу тебе только одно, — произнес он наконец так серьезно, что Бьярни, который сидел, обхватив руками колени и уставившись на пламя, выпрямился и посмотрел на него, переменившись в лице. — На самом деле ты не похож на остальных наемников. Они продают свои услуги, как новое седло или сноп сена, — заключают выгодную сделку и соблюдают ее до самой смерти, и больше им ничего не надо. А ты другой. Ты жаждешь иной верности. Ты один из тех глупцов, которые следуют зову сердца и предков. Пять лет прошли. Возвращайся в свое поселение.

Бьярни изумленно уставился на него.

— Три летних месяца торговать или грабить, а оставшийся год потеть на земле, чтобы она принесла урожай?

— Почему бы и нет? — сказал Эрп. — Ведь эта жизнь ждала тебя, пока ты не утопил того святого.

Гнев послышался в голосе Бьярни, хотя он знал, что Эрп прав:

— Такой совет может дать только раб!

Слова сорвались с языка, казалось, без его ведома. Он слышал, как они повисли в воздухе, и отдал бы все то немногое, что у него было, чтобы вернуть их.

Эрп непонятно взглянул на него.

Затем, все еще злясь, хотя не зная, на что, Бьярни схватил его за грудки.

— Я этого не говорил! Слышишь? Я этого не говорил.

Он стал трясти его, чтобы подчеркнуть свои слова, так что застежка на плече Эрпа оторвалась, и накидка раскрылась. Не хватало чего-то, что всегда было там… Железное кольцо раба! Свет сигнального костра упал на полоску огрубевшей кожи на шее Эрпа, где оно было раньше. Бьярни поднял на него глаза, и минуту они безмолвно смотрели друг на друга, пока гнев Бьярни не утих от удивления.

— Когда? — спросил он.

— Сегодня вечером, после ужина, — по виду спокойно и с полным безразличием сказал Эрп. — Когда «Деву-тюленя» спустили на воду.

— Значит, ты можешь не плыть в Исландию, — обдумывал Бьярни новую мысль. — И твоя матушка тоже?

— Она никогда не покинет леди Од.

— Но ты, — настаивал Бьярни, — ты свободен; мы могли бы вместе отправиться в Дублин, если хочешь.

Эрп покачал головой:

— Возможно, когда-нибудь… Но, пока я нужен леди Од, я буду служить ей, свободный или нет.

И пристально глядя на него в свете сигнального костра, Бьярни вдруг понял почему, и на его губах появилась улыбка.

— А ты еще один из тех глупцов, которые следуют зову сердца! — сказал он.

И подумал про себя:

«Все-таки к тебе стоит прислушаться!»

Несколько дней Бьярни раздумывал о совете Эрпа, хотя по-прежнему не чувствовал попутного ветра. Но поразмыслить все же стоило.

Он все еще не принял решения, когда пару дней спустя шел по прогалине к лагерю. Леди Од хотела передать на «Фионулу» какое-то послание, как и много раз зимой, когда теплая погода позволяла пробраться по лесу, и, как и раньше, брат Ниниан, ее капеллан, брался доставить это послание под охраной двух воинов.

На этот раз с ним пошли Бьярни и Орм Андерсон. Уже стемнело, когда они возвращались, потому что у брата Ниниана появилось непреодолимое желание помолиться с командой «Фионулы», а когда у него возникало такое желание, он терял всякое чувство времени. День быстро клонился к закату, по-зимнему ранние сумерки лежали между деревьев, словно дым, и на пенистых волнах там, где лосось выпрыгивал из воды, блестели слабые отсветы заходящего солнца. Они шли друг за другом, брат Ниниан впереди, склонив голову и по привычке спрятав руки под накидку; наверное, он все еще молится, подумал Бьярни, идя в нескольких шагах за ним; последним шел Орм, самый высокий и сильный из них, прикрывая тыл. Надо было, конечно, поставить брата Ниниана в середину, но, как сказал капеллан, он не привык следовать за людьми, а только за Божьим светом. Что ж, главное, чтобы он не упал в муравейник и не скатился в реку…

Сумерки плотно окружили их, и в лесу проснулись ночные голоса. Бьярни надеялся, что это обычные лесные шорохи; в лагере, за надежной стеной они казались совсем другими. Могучий Кейтнесский лес — неподходящее место для ночных прогулок: здесь, среди деревьев, скрывалось то, что пострашнее, чем дикие звери…

Лагерь был уже совсем близко; ему даже показалось, что он слышал лай собак, но он больше не повторился, чтобы отогнать тревожные лесные звуки. Слава Богу, он хотя бы слышал тяжелые шаги Орма за спиной и чувствовал его присутствие. Вдруг ему пришла в голову ужасная мысль, и волосы на голове встали дыбом. Откуда он знает, что это все еще Орм, а не какое-то безымянное чудище, занявшее его место? Ругая себя за трусость, он бросил взгляд через плечо. В полумраке, среди кустарников почти ничего не было видно, но фигура, шагающая за ним, своими огромными, неуклюжими очертаниями очень походила на Орма Андерсона.

Вздохнув с облегчением, Бьярни снова взглянул вперед. И почти в то же мгновение услышал, как человек сзади споткнулся и выругался.

— Что случилось? — крикнул он.

— Порвался ремень на сапоге. Идите, я вас догоню…

Бьярни помедлил минуту. Человек, завязывающий ремень на сапоге, подвергал себя в этом лесу множеству опасностей. Но Орм вполне мог позаботиться о себе, а его задача — проводить до лагеря капеллана.

Бьярни продолжил путь за темной фигурой в капюшоне, которая расплывалась в сумраке, и прислушивался, не идет ли за ними Орм. Но слышал лишь чье-то тяжелое дыхание — возможно, леса или собственного страха.

И вдруг, хрипло рыча, гигантская темная масса выросла из-под земли прямо перед ним. На мгновенье она показалась расплывчатой тьмой, как тролль — ужас диких лесов, поедающий людей и их души. Затем она вытянулась во весь рост, выше человека, и в лунном свете Бьярни разглядел могучего лесного медведя, недавно пробудившегося от зимней спячки, голодного и обезумевшего, готового растерзать все, что попадется на пути; наверное, он направлялся к реке, где плескался лосось, прежде чем почуял человеческий запах.

Бьярни увидел огромную запрокинутую голову и взмах могучей лапы. Брат Ниниан вскинул руки в тщетной попытке защититься. Бьярни не помнил, как выхватил нож, который блеснул в его руке, когда он кинулся вперед. Он оттолкнул капеллана в сторону, в куст орешника, и замахнулся на зверя.

Огромная голова с раскрытой пастью склонилась над ним, обдавая зловонным дыханием. Грохочущий рев потряс весь лес, когда Бьярни воткнул нож, и в то же мгновенье удар гигантской лапы по голове оглушил его, и изогнутые когти прошлись по щеке и плечу. Инстинктивно втянув голову, чтобы защитить место, где по венам течет кровь, сквозь яростный рык медведя и собственные крики Бьярни услышал голос Орма и других людей, продирающихся сквозь лес.

И тут могучие лапы обхватили его и придавили к горячему косматому телу, и жизнь стала покидать его. Чудом ему удалось высвободить руку, все еще сжимавшую нож, и нанести второй удар. Рев зверя перешел в хриплое рычание — и кровь полилась из его открытой пасти; затем рядом с его ножом вонзился кинжал, хватка, сжимавшая ребра, ослабла, и вся косматая масса наклонилась вперед, словно падающая гора.

Бьярни оказался под рухнувшей горой, и ее тьма покрыла его. Повсюду был запах крови, горячий и зловонный, его собственной или медведя — он не знал. Он вообще плохо понимал, что происходит. Наконец огромную, судорожно дергающуюся тяжесть подняли и вытащили его на свободу. Он не помнил, сколько времени прошло, и как все происходило, но слышал голоса Орма и капеллана, хотя и не понимал слов. Он почувствовал, как его обмыли прохладной речной водой и перемотали плечо кусками ткани, оторванной от чьей-то рубашки, — наверное, его собственной.

Затем он оказался на ногах, и земля под ним вздымалась и проваливалась, как палуба корабля во время качки, его руки лежали на плечах товарищей, они почти несли его на себе, и это что-то напомнило, но что — он никак не мог вспомнить. Голова шумела, как целый рой пчел, и думать в таком грохоте он не мог.

— Медведь, — бормотал он, — всего лишь медведь.

— Он мертв, — сказал кто-то. — Мы вернемся за ним, если волки не доберутся до него раньше. Главное, отнести тебя в лагерь.

Он не помнил, как его несли в лагерь; наконец он очутился за оградой, и в свете факелов его окружили лица товарищей и гул голосов. Вот среди них послышался ясный голос леди Од, приказывающий внести его в амбар за ее домом.

Затем он лежал на наваленных шкурах посреди горящих факелов, и Мергуд, склонив над ним свое терпеливое лошадиное лицо, обрабатывала раны на его шее, щеке и плече, а Эрп, стоя на коленях рядом с ней, держал его руки, чтобы легче было промывать раны. Его онемевшее от боли плечо заныло так, будто его жгут раскаленным железом, и вдруг гудение пчел в голове превратилось в оглушительную тьму, которая заволокла свет факелов…

Следующее, что он увидел, — пепельный рассвет сквозь дверь амбара. Голова раскалывалась, как после бурной попойки, и было такое чувство, словно по груди, ребрам и плечу прошелся корабль. Свободной рукой он нащупал перевязку и вспомнил о медведе, брате Ниниане, с его вскинутыми руками перед гигантской рычащей тьмой.

Кто-то зашевелился рядом с ним, и на мгновенье сердце ушло в пятки. Но это была всего лишь Мергуд со свежими полосками ткани в руках.

— Брат Ниниан? — захрипел он.

Леди Од, стоявшая за ней, ответила:

— С ним все хорошо, и он до сих пор благодарит Бога за свое спасение.

В ее голосе послышались веселые нотки:

— Я тоже благодарю Бога за жизнь моего капеллана, но, сдается мне, часть благодарности причитается и тебе.

Бьярни пробормотал что-то в ответ, но вряд ли понял, что она сказала, оставив это на потом.

Позже, в середине дня, когда Мергуд перевязала его разодранное тело и накормила ячменной кашей с чем-то горьким, и он немного поспал, он вдруг проснулся с ощущением удивительной тишины и покоя, как тогда, в последнее утро на Айоне. Маленький светильник с тюленьим жиром горел в углу амбара, а сквозь дверной проем виднелся голубой закат и первая звезда, висящая над темными очертаниями дикого леса. Плотная, ярко-голубая, но при этом прозрачная, как будто свет падал на нее с другой стороны. Бьярни никогда не видел такой голубизны, но это напомнило ему… Как давно это было…

Он задумался и вдруг вспомнил дельфина из голубого стекла, которого закопал в долине пять лет назад. Он вспомнил всю долину, с березами и плеском бурной речки. Пять лет, и два святых человека — один, убитый им, другой спасенный. И теперь этот покой, и голубой закат за дверью амбара…

Потом он думал, может, эта умиротворенность и ощущение близости другой жизни возникло, потому что недавно он был на волосок от смерти, и теперь мог передохнуть немного, прежде чем начать жить заново. Но воины не раз встречаются со смертью: скорее всего, Мергуд подмешала что-то в кашу. Он решил не думать, а просто принять это как должное.

Сон одолел его, и когда он вновь открыл глаза, мир опять стал таким, как прежде. Но он ничего не забыл…

Он пролежал в амбаре четыре дня, много спал, а Мергуд и Эрп ухаживали за ним, пока шли последние приготовления к отплытию в Исландию. Он окреп, раны от когтей на щеке и плече заживали, а от дикой головной боли, с которой он просыпался, остался лишь неприятный отголосок. На пятое утро он стал нетерпеливо требовать рубашку, чтобы встать.

— Еще рано, — сказала Мергуд. — Полежи еще денек.

И Бьярни ворчливо уступил. Скоро он останется один и встанет, закутается в тюленью шкуру и пойдет искать рубашку. Но, может, Мергуд, которая раньше ухаживала и за другими юношами, поняла, что значит эта неожиданная покорность. Как бы то ни было, Бьярни очень редко оставался один.

После полудня приехали воины из поселения Торштена, и леди Од вышла к ним, чтобы обсудить дела, пока Мергуд накрывала на стол, а Эрп занимался лошадьми. Бьярни решил воспользоваться этим, но вдруг маленькие фигурки Лилы и Сигни появились в дверях и присели на корточки в ногах его самодельной постели. Они и раньше заходили несколько раз, приносили еду и держали лечебные мази, когда Мергуд обрабатывала его плечо: они уже достигли того возраста, когда к такому надо было привыкать. Но на этот раз они не собирались уходить быстро.

Бьярни сверкнул глазами:

— И зачем вы пришли, интересно?

— Мергуд и бабушка попросили нас посидеть с тобой, — добродушно объяснила Сигни, старшая. — Мы должны оставаться здесь, пока кто-нибудь не придет, чтобы ты не встал с постели. Мергуд сказала, тебе надо полежать еще один день.

— А если я все-таки встану?

— Но ты же не встанешь, правда? — сказала Сигни.

А Лила добавила умоляюще:

— Пожалуйста, не вставай, ведь нам поручили заботиться о тебе.

Бьярни подтянул колени к подбородку под одеялом из тюленьей шкуры, сел и уставился на них, а они смотрели на него. Одно мгновенье он все-таки собирался встать. Но если бы он это сделал, дети почувствовали бы себя маленькими и глупыми, потому что не справились даже с таким пустяковым заданием. Несмотря на все свое безрассудство, он не мог так поступить с ними — на это и рассчитывали леди Од и ее служанка.

Лила откинула полы накидки и достала гусли.

— Мы принесли это. Мы подумали, ты расскажешь нам что-нибудь интересное или споешь песню, и время пройдет незаметно. — Она наклонилась и положила гусли ему на колени.

«Это лучше, — подумал Бьярни, — чем сидеть и смотреть друг на друга, пока не придет помощь».

Он взял маленький потертый инструмент и устроился поудобнее, облокотившись на здоровое плечо. Он играл не хуже других и даже с больной рукой мог бренчать довольно сносно. Но все песни и рассказы, которые он знал, они слышали уже сотни раз.

— Расскажи о троллях, — попросила Лила.

— Расскажи о себе, когда ты был маленьким, — сказала Сигни, почувствовав, что он в затруднении и желая помочь.

И вот, извлекая из расстроенных гуслей странный рой звуков, когда надо было усилить впечатление, Бьярни стал рассказывать о том времени, когда он был мальчишкой в Норвегии, задолго до того, как приплыл на запад; о том, как он и его друг Арва решили разбогатеть и вломились в древнее захоронение на пустошах, прямо над поселением, где, как говорили, покоился конунг, а вокруг него — золотые драгоценности и прекрасное оружие. На самом деле приключение было не такое уж веселое, потому что, спрятавшись за кустами дрока, копали они долго, но нашли только горшок обуглившихся костей и древний кинжал, весь изъеденный ржавчиной.

Увидев восторженные лица Лилы и Сигни, он решил приукрасить рассказ. Он добавил битву с троллихой для Лилы, и грозу, наполнившую небо биением темных крыл, а кости и ржавый кинжал превратились в скелет конунга в кольчуге — блестящей, как чешуя лосося, и шлеме с темно-красным медным забралом, а вокруг него — кубки, и мечи, и лошадиные сбруи из чистого золота — столько, что им пришлось сходить за корабельным навесом, чтобы унести все это богатство. Рассказ все больше обрастал невероятными подробностями, и Бьярни обнаружил в себе дар рассказчика, о котором не подозревал.

— А что стало с сокровищами? — спросила Сигни, когда он закончил.

— С сокровищами? — сказал он медленно, чтобы потянуть время.

И ответ возник сам собой.

— Конунг Харальд Прекрасноволосый прослышал о них — и они исчезли.

Девочки грустно закивали головами. Они знали как отзываются о Харальде Прекрасноволосом те, кто приплывал в западные моря, чтобы одолеть его. И Лила сказала:

— Даже дельфин из голубого стекла?

Бьярни забыл, что упоминал о дельфине, когда перечислял сокровища. Наверное, он сделал это неосознанно, просто потому что никогда не забывал о нем, хотя за последние пять лет почти и не думал.

— Вовсе нет, — сказал он, — я спрятал дельфина и, когда поплыл на запад, взял его с собой.

— Он все еще у тебя? — сказала Лила, а Сигни тут же попросила:

— Покажи нам!

Бьярни покачал головой; он устал, и очарование вымысла больше не радовало его. Он вернулся к правде:

— У меня его нет. Когда я взял свой меч и покинул Рафнглас, я закопал его в укромном местечке, о котором никогда не забуду, — в маленькой долине под пустошью, со славной землей.

— Но ты же вернешься за ним когда-нибудь?

— Возможно, — сказал Бьярни, задумчиво перебирая струны.

Незаметное движение в дверях заставило его обернуться. Эрп стоял со сбруей в руках и прислушивался, слегка склонив голову набок.



В последний вечер перед спуском «Девы-тюленя» на воду, когда уже разложили бревна, а западный ветер с дождем покачивал верхушки деревьев, Бьярни пришел в покои леди Од, чтобы поговорить с ней. Плечо еще ныло, и его не покидало чувство, будто по нему проехалась целая ладья, но земля уже не уходила из-под ног, и он мог стоять перед своей госпожой, не раскачиваясь из стороны в сторону.

Она сидела у очага, среди сундуков и узелков, ожидавших утреннего плавания. Мергуд и Сигни с Лилой готовились к отплытию в глубине комнаты, а леди Од смотрела в огонь, и руки ее лежали на коленях ладонями вверх. Кажется, впервые он видел ее, сидящую у очага без работы в руках.

Несколько минут он простоял в ожидании, и наконец она взглянула на него.

— Бьярни Сигурдсон, ты хотел мне что-то сказать?

— Госпожа, — начал Бьярни, — я был вам верным слугой и останусь им до того дня, как мы спустимся на берег, но когда вы отплывете в Исландию, верните мне мою свободу.

Леди Од посмотрела на него, слегка приподняв резко очерченные брови.

— Тебя тянет в неведомые моря?

— Нет, домой — в родную землю.

— В Исландии много хорошей земли, или ты хочешь остаться на Кейтнессе?

— Пять лет моего изгнания прошли, и я могу вернуться в свое поселение, — сказал Бьярни.

— Вот оно что. Тоскуешь по дому. Многих гложет эта тоска — временами.

— К тому же на Малле ждет мой пес, и вот уже три года я обещал доставить одно послание.

— Веские причины, — кивнула леди Од. — Что ж, приди ко мне перед отплытием «Девы-тюленя», и ты получишь свою свободу и плату.



Несколько дней спустя на берегу под крепостью Дангадра, где расположились леди Од и ее прислужницы, пока на «Деву-тюленя» и «Фионулу» грузили провиант и готовили их к отплытию, собралась целая толпа — пиктов и северян. Сам Дангадр спустился из своей крепости с боевой дружиной, чтобы попрощаться, а с ним и Гроа, и другие женщины. Гроа, в расстегнутой накидке, несмотря на легкий весенний ветер, несла себя гордо, как корабль, чей парус надувал бриз. До конца лета в доме вождя появится новый житель.

И вот в последний раз Бьярни стоял перед леди Од — она отозвала его в сторону, чтобы вернуть свободу.

— Ты не передумал? — спросила она.

— Нет, госпожа.

— Что ж, вот твоя плата.

Она дала ему мешочек из мягкой темно-красной кожи, который приятно зазвенел в его руках.

— Спасибо, госпожа, — сказал он и хотел заткнуть его за пояс, но она остановила его, улыбнувшись:

— Открой и проверь. Никогда не бери деньги, не глядя.

Бьярни открыл мешочек и высыпал содержимое на ладонь. Там оказались три золотые монеты — на одной была изображена голова, покрытая лавровым венком, серебряная цепочка и несколько маленьких монет и камней. Не слишком щедрая, но справедливая плата для наемника. От Рыжего Торштена он получил бы примерно столько же.

— Справедливо? — спросила она.

— Справедливо, — согласился он, засунув монеты обратно в мешочек и заткнув его за пояс.

— А теперь подарок, — сказала леди Од, — воину, который верно служил своему господину.

И из складок своей тяжелой накидки она достала свернутую промасленную овечью шкуру. Она развернула ее и вложила в его руку меч: железная рукоятка, обвитая серебряными нитями, и навершие из огромного желтого янтаря; а когда Бьярни вынул его из потертых кожаных ножен, клинок, выкованный по древним магическим обрядам, зазвенел, скользнув по их железной оправе — мастерская работа кузнеца.

Бьярни взглянул на него с восхищением. Он вдруг почувствовал укоры совести и перевел взгляд на свой добрый меч, висящий на ремне.

— У меня уже есть хороший меч, — сказал он. — Одного меча достаточно тому, кому придется заботиться только о себе.

— Да, но когда он построит себе дом и задумается о будущем, возможно, ему понадобится и второй, — сказала леди Од. — Один — для себя, а другой — для сына.

Бьярни вложил новый меч в ножны. Ремни немного поистерлись и нуждались в починке, прежде чем вешать меч на пояс. Он стоял, держа меч в руке, и смотрел на нее с мрачной серьезностью, и вдруг его лицо просветлело.

— Благодарю тебя, госпожа, — я и мой будущий сын.



Позже, днем, когда брат Ниниан благословил плавание, и женщины вместе с оставшимся грузом уже были на борту, и весла подняты, Бьярни стоял среди тех, кто делил с ними зимние месяцы в лесу, но покидал их в этом путешествии, и смотрел, как они ушли с мелководья — «Дева-тюлень» впереди, а «Фионула» следом за ней — на мгновенье он пожалел о своем выборе, и чувство утраты больно кольнуло сердце.

Вдруг чья-то рука опустилась на его плечо, и сначала он подумал, что это Эрп. Но ведь они только что попрощались. Бьярни обернулся и оказалось, что это просто один из корабельных плотников.

— Пойдем, парень, нас ждет бочонок эля; выпьем за спокойное море и попутный ветер для старой госпожи. Бьюсь об заклад, Исландия и не подозревает, что ее ждет, — усмехнулся он.

Бьярни подошел к откупоренному бочонку эля с ощущением, будто стоит на пороге чего-то нового, и когда он опять взглянул в море, «Дева-тюлень» и «Фионула» почти исчезли в утреннем тумане, который обволакивал волнующиеся воды Пентленд-Ферта.

Глава 17. Морская буря

Спустя несколько дней после отплытия леди Од в Исландию небольшая команда из нового поселения направилась вдоль Грейт-Глена к Маллу, чтобы привезти женщин, детей и скот. И с ними, собрав свое небогатое имущество и повесив меч на плечо, отправился Бьярни Сигурдсон.

Скоро люди освоят путь между новым поселением на Кейтнессе и островами — смогут свободно бороздить длинную цепь заливов, а потом перебираться по суше, через лес и пустоши. Но сейчас дорога была тяжелой и опасной, и продвигались они медленно. Трое воинов погибли, и лето сменило весну, когда в воздухе появился знакомый мягкий запах Вест-Коста, и они наконец-то подошли к синим водам пролива Ферт-оф-Лорн[86].

В рыбацкой деревушке ниже по берегу им удалось раздобыть несколько обшитых шкурами лодок, на которых они добрались до родной бухты Малла. Первое, что заметил Бьярни на берегу, когда, покачиваясь на волнах, они миновали остров Кальф и вошли в спокойные воды, — знакомые широкобокие очертания «Морской коровы».

А затем — дикий и радостный лай, и черная фигура, подняв брызги, вбежала на мелководье навстречу лодке. Бьярни выпрыгнул за борт вместе со всеми, чтобы вытащить легкое суденышко на берег, а Хунин то бросался на него, то кружил вокруг, как черный тюлень. Бьярни отошел от лодки — остальные могли легко управиться с ней — и позволил, чтобы пес изо всех сил приветствовал его, чуть не утопив от радости.

Он уселся прямо в воде, среди водорослей, закрыл глаза и обнял вертлявое, восторженное существо, а Хунин бросился на него и облизал ему лицо. А когда радость пса немного поутихла, и Бьярни открыл глаза, он увидел над собой капитана «Морской коровы», он стоял широко расставив ноги и ухмылялся.

— Хериольф! Какая встреча! Не знал, что увижу тебя еще до заката дня.

— Зато я знал, — отозвался торговец, — этот твой черный дьявол с самого рассвета сидел на берегу и смотрел в море.

К этому времени на берег вытащили все остальные лодки, и собралась толпа, где были почти одни женщины — они расспрашивали о сыновьях и мужьях, потому что не получали почти никаких известий после смерти повелителя. Бьярни отвечал, как мог, на нетерпеливые и тревожные вопросы. Но заботы поселения на Кейтнессе его больше не касались; он взял дорожный сундук, перекинул через плечо свое небогатое имущество и направился с Хериольфом в пивную на дальний конец берега.

Позже, когда остальные моряки разбрелись по своим хижинам или ужинали в усадьбе вождя — люди еще собирались там, передавая друг другу гусли, и Эджил, бывший предводитель дружины Торштена, сидел теперь на резной скамье — и весть об их возвращении уже пронеслась до самых отдаленных поселений Малла, Бьярни отдыхал с командой «Морской коровы» в пивной возле горящих поленьев, а Хунин спал у его ног.

Некоторые лица в свете факелов казались ему чужими, но большинство он знал и был весьма доволен тем, что его старая жизнь протягивала дружескую руку новой жизни, в которую он вступил.

Они передавали друг другу кувшин с элем и обменивались новостями за последние три года. Так, Бьярни узнал об утомительном плавании «Морской коровы» на юг и восток, в Средиземное море за темнокожими рабами для дублинского рынка, и рассказал о том, как Онунд Деревянная нога приходил к ярлу Сигурду с Оркни, и как заполучил право наполнить свой корабль пресной водой из его колодцев, и о смерти двух вождей еще до того, как они устроили поселение на Кейтнессе, и об отплытии леди Од в Исландию. Но они уже много раз слышали об этом и больше интересовались его собственными подвигами.

— Какую же награду ты получил от леди Од за убийство того, кто лишил жизни ее сына? — спросил один моряк, подавшись вперед в свете факелов.

— Нет-нет, я просто первым вонзил нож, — поспешно ответил Бьярни. Он слишком хорошо помнил лицо молодого пикта, и ему было не по себе. — Когда я сказал ей, что прошу вернуть мне свободу, она заплатила мне столько же, сколько заплатил бы вождь.

Он помедлил, бросив взгляд на меч в кожаных ножнах, висящий на боку.

— А еще она дала мне меч. Так что теперь у меня их два.

Он вынул его наполовину из ножен, радуясь звону клинка по железу, и свет заструился по мастерски выкованному лезвию.

— Ну что ж… Один для тебя, а второй для сына. Теперь у тебя целое состояние, — дружески усмехнулся Хериольф и нагнулся, чтобы получше рассмотреть меч.

— Славный клинок. И куда, интересно, ты с ним направишься? Опять в Дублин? — его маленькие темные глаза сузились в улыбке. — Борода у тебя — что надо.

Бьярни покачал головой.

— Прошли пять лет моего изгнания, и долг я отплатил. Хочу вернуться в Рафнглас со своим черным дьяволом. Ты случайно не туда направляешься?

Он и не надеялся на это, но Хериольф, разглядывая языки пламени, произнес не спеша:

— Знаешь, я думал, не отправиться ли мне на юг, к островам, перед тем как моя старушка вновь поплывет в дальние моря. Скорее всего, на Рафнгласе можно хорошо поторговаться….

Бьярни хлопнул по мешочку на поясе.

— На этот раз я смогу тебе заплатить.

Хериольф отпил из кувшина и передал его дальше.

— Не стоит! Ты уже дважды охранял меня в плавании, и, похоже, Норны, плетущие судьбу человека, замыслили это и третий раз. Так что давай не будем нарушать традицию!



«Морская корова» отплыла два дня спустя. Обычно Хериольф гораздо дольше оставался на Малле, потому что в здешнем поселении было выгодно торговать шкурами и драгоценностями, но теперь весь остров был в нетерпении, готовясь взлететь, словно дикие гуси весной, и жители были слишком увлечены ожидавшей их новой жизнью, чтобы уделять внимание великолепной бронзе и янтарю, диковинным украшениям с восточных базаров или толстым шкурам белых медведей.

— Когда Эджил наведет тут порядок, торговля вернется, — заметил Бьярни.

Но Хериольф сомневался.

— Может быть, со временем. Если Эджил удержит поселение и защитит его от пиратов…

«Морская корова» вышла в залив и, минуя остров Кальф, направилась на юг. Погода была спокойная, и они держались поближе к берегу, потом бросили якорь у белых берегов Айлея[87] и торговали там целый день, а затем направились на юго-запад, к Аргайлу, чтобы закупить превосходные шкуры диких кошек с лесистых земель. Потом на Арран, а когда острова остались позади, они вышли в открытое море — с пустынными водами залива Солуэй-Ферт[88] на востоке и голубоватой дымкой ирландских берегов, окаймлявших мир с запада.

А дальше, на юго-востоке, еще невидимые — но Бьярни учуял их, как лошадь родную конюшню, — тянулись побережье и поселения Лейкланда. За пять лет своего изгнания он плавал и этими путями, но теперь все было по-другому — он плыл к родному поселению, домой — если вообще какое-то место на земле можно считать домом — к небольшой укромной долине над Эскдейлом[89], где он построит себе домик и его жена будет прясть у камина, и родится сын, которому он везет новый меч. Славное будущее, и все же, подплывая к родным берегам, он не чувствовал, как ожидал, бурной радости.

Рафнглас был самым северным поселением Лейкланда. Осталось совсем немного, они успеют доплыть задолго до темноты…

И тут их настигла буря. Сначала это были внезапные порывы ветра, которые кружили следом за ними и временами утихали до мертвого штиля. Но как только они вышли из пустынных вод Солуэй-Ферта в открытое море, с северо-запада, под рваными грозовыми облаками, бегущими низко над волнами, на них обрушилась буря.

Море изменилось на глазах.

После пяти лет плавания среди островов Бьярни достаточно хорошо угадывал погоду по облакам и крикам птиц, чувствовал таинственный запах надвигающейся бури, но это был один из тех редких штормов, которые возникают без предупреждения, застигая врасплох даже самых опытных моряков, как будто боги грозы неожиданно разжали руки и выпустили ветры — просто от скуки.

— Отведи собаку вниз и привяжи ее, — сказал Хериольф. — Не нравится мне эта погода.

Бьярни схватил Хунина за ошейник и потащил его, лающего и упирающегося, вниз, под дощатую обшивку палубы, и привязал к мачте на короткой веревке — чтобы не придавило грузом во время качки. Корабль раскачивался все сильнее, и когда Бьярни вернулся на палубу, он увидел, как сильно изменилась погода всего за пару минут. Небо стало темным и грозным, море помутнело, а косматые волны покрылись пеной. Команда убирала паруса, ветер протяжно выл в снастях, паруса бились, как громадные неуклюжие крылья, а соленая вода заливала вздымавшуюся палубу.

— Не доплыть нам сегодня до Рафнгласа, — крикнул кто-то.

Вскоре стемнело, хотя до заката было еще далеко. И фигура Хериольфа — он привязал себя к рулевому веслу и стоял широко расставив ноги — растворилась во мгле. Из темноты доносился только голос, выкрикивавший приказы. Наконец они свернули паруса, и теперь ветер гнал корабль с голыми мачтами.

Наступила глубокая ночь, а они все еще сражались с морем. Хериольф нащупывал путь между гребнями волн, которые, будь у него меньше опыта, давно потопили бы их. Целые горы воды, с великими долинами между ними, обрушивались на палубу. Временами «Морская корова» неуклюже покачивалась на подъеме, но всегда достигала вершины, замирала там на мгновение и подхваченная ветром, запертым между волнами, скользила вниз по склону.

Так они и плыли по могучим волнам, доверившись невидимому человеку у рулевого весла. Однажды, когда из-за облаков появилась луна, далеко на западе что-то мелькнуло — видимо, южный выступ острова Мэн[90], а потом все опять погрузилось во мрак очередной волны, и еще одной, и еще…

Они не знали, сколько плывут и куда, им оставалось только вычерпывать воду, припав к палубе и подставив согнутые спины под удары волн. Они всматривались в грозную пучину в поисках малейших признаков берега и верили, что человек у рулевого весла не даст очередной волне, несущейся, словно табун диких лошадей, разбить корабль в щепки. Они напрягали последние силы, чтобы быть готовыми ко всему и молились Белому Христу и Тору, чтобы они вывели их к берегам Уэльса, а грозу направили в открытое море.

Вскоре появились новые звуки — глухой рев, который мог значить только одно — волны ударялись о берег. Бьярни, примостившись на своем месте у кормы чувствовал, как Хериольф навалился всем телом на рулевое весло, пытаясь направить корабль на запад. Напряжение все усиливалось, и вдруг, почти одновременно произошло два события. Хунин выкарабкался из укрытия: с его ошейника свисала перегрызенная веревка — он словно предчувствовал, говорил потом Бьярни, вспоминая об этой ужасной ночи, — и, разъезжаясь лапами по скользкой палубе, уткнулся в ноги хозяина; а луна, внезапно выплыв из-за облаков на клочковатое озеро расчистившегося неба, осветила гигантские волны, бившиеся о каменистый берег — огромный мыс, который вытянулся, чтобы поймать их словно ловушка.

— Весла на воду, — пытаясь перекричать ветер, велел Хериольф. — Если сможем удержать ее подальше от скал, доберемся до западного мыса, там спокойные воды!

Но прежде чем все бросились исполнять приказ, на них обрушились исполинские волны, смыв с корабля все, что не было привязано и всех, кто не успел ни за что зацепиться. На миг перед Бьярни мелькнула темная фигура Хунина, отчаянно пытавшегося плыть против могучей волны, подбросившей его в воздух, потом волна схлынула, чуть не утопив «Морскую корову». А Хунин исчез.

Послышался крик, — вычерпывайте воду! — и люди отчаянно принялись за дело, еле удерживаясь на вздымавшейся палубе. Но Бьярни видел только темную, как у тюленя, голову Хунина в бурных, блестевших под луной волнах. В мгновенье ока он оказался у борта корабля.

— Забудь о собаке, глупец! — закричал ему вслед Хериольф.

Бьярни спрыгнул. Мокрый до нитки, он почти не чувствовал холодных объятий моря, только безудержную силу огромных волн. Он пытался позвать:

— Хунин! Хунин! — Но его рот наполнился соленой водой.

Хунин изо всех сил пытался не отставать от корабля. И Бьярни поплыл за ним. Вскоре он дотянулся до дрожащей собаки и ухватился за обгрызенный конец веревки.

— За мной! — крикнул он и потянул пса в обратном направлении, туда, где волны ударялись о берег. Может, в такую погоду на каменистом берегу их ждала страшная смерть — но другого выбора у них не было. Корабль им ничем не мог помочь.

Держась одной рукой за ошейник Хунина, Бьярни пытался доплыть до опасного берега. Но штормовое течение подхватило их и унесло на восток, далеко от мыса, к пологим берегам. И когда, целую вечность спустя, Бьярни вдруг почувствовал дно под ногами, большая волна вынесла его и пса на берег, и он рухнул без сил на мягкий песок.

Глава 18. Ангарад[91]

Очередная волна чуть не унесла его обратно в море, но прежде чем накатила следующая, ему удалось встать на ноги и выйти за уровень прилива, волоча за собой Хунина. Только что начался отлив, и за ним тянулись янтарные морские водоросли, а песок под ногами был сухим и мягким. Он смутно видел огромные дюны, поднимавшиеся ему навстречу. Но вдруг он упал, и его стошнило. Хунин лежал, вытянувшись во всю длину рядом с ним, обмякший, холодный и неподвижный, словно куча водорослей. Бьярни подумал, что пес захлебнулся, но тут все вокруг закружилось и потемнело, и холодная соленая вода — целый океан — вылилась у него изо рта, и ему показалось, что он умирает. Он лежал на животе, положив руку на мокрое тело собаки. И тут он перестал сопротивляться, и тьма поглотила его.

Когда он снова открыл глаза, то увидел, что лежит на спине, а Хунин стоит над ним и облизывает лицо. Ветер немного поутих, и шел дождь, но дюны кое-как защищали от холода, и он лежал и смотрел на высокие холмы, покрытые песчаным тростником, побитым грозой. Он не знал, день сейчас или вечер, потому что солнце скрылось за летящими облаками. Но, судя по отблескам, скоро стемнеет, так что им с Хунином нечего разлеживаться на берегу, надо искать укрытие и пищу.

Пока он лежал, то чувствовал, что силы вернулись к нему, но как только сел, каждая мышца в теле заныла, и дюны поплыли перед глазами, и на мгновенье нежно-желтые маки на склонах показались единственным, что имело смысл в этом мире.

Он замотал головой, чтобы прийти в себя, и с трудом поднялся на ноги. Все расплывалось перед глазами, но идти он мог, а Хунин встряхнулся так, что песок и морская вода полетели во все стороны. И он побрел вглубь острова, плохо понимая, что делает: главное — подальше отойти от волн.

За дюнами росли ковыль и дрок, а дальше начиналась возвышенность — край холмов и равнин. Впереди, на западе, еле видимые сквозь ливень — за дюнами долгими заунывными порывами все еще дул сильный ветер, — высились могучие горы, покрытые сумраком и белыми полосами последнего зимнего снега. Но Бьярни, склонив голову под дождем и еле передвигая ноги, ничего не замечал, а черный пес жалко волочился за ним.

Сколько он брел в поисках хоть каких-нибудь признаков жизни — он не знал. Он понимал только, что идет по лесу и что вокруг много поваленных деревьев. Вдруг он споткнулся о ветку и упал, стукнулся головой, опять встал на ноги — кровь заливала глаза. Он был словно в дурмане или во сне и даже не выругался. Вскоре он вышел из тонкой полоски леса на опушку и, вытерев кровь тыльной стороной ладони, увидел перед собой небольшую долину, а в начале нее — усадьбу, где можно было укрыться.

Между порывами ветра по-прежнему шел дождь, но небо над западным склоном горы расчищалось, и длинный бледно-желтый луч света проникал сквозь облака. Спустившись с холма, Бьярни направился к дому в надежде обсохнуть и утолить жажду. Есть ему не хотелось, но иссушенное солью горло не отказалось бы от сладкого, нежного молока. Подойдя ближе, он увидел, что усадьба совсем заброшена. На пастбище не было ни овец, ни иного скота. Никаких признаков жизни; только над крышей дома стелилась под порывами ветра тонкая струйка дыма. Значит, кто-то есть, раз в камине горит огонь. Он поплелся к дому.

Когда Бьярни добрался до ворот в терновой изгороди, окружавшей двор, из-за угла дома появился человек и направился к полуразвалившемуся коровнику. Мальчик со связкой сена на плече и ковшом в руке, в вязаном колпаке, низко надвинутом на лоб, чтобы защититься от дождя.

Он остановился, заметив Бьярни в воротах, и уставился на него, подозрительно, как дикий зверь. Когда же Бьярни медленно подошел, мальчик что-то спросил.

Но Бьярни не понял его. Он покачал головой и с мукой во взгляде указал на ковш.

— Пить, — сказал он.

Мальчик протянул ему ковш и повторил:

— Пить.

Бьярни взял его и отхлебнул. Это было вода, а не молоко, но чистая и сладкая, и он жадно пил, а потом вернул обратно. Мальчик положил ковш и сено в дверях конюшни, что-то сказал теням внутри — оттуда донесся топот нетерпеливых копыт и знакомый лошадиный запах. Затем повернулся к Бьярни и осмотрел его с ног до головы, нахмурив брови. Внезапно он словно принял решение, и складки у него на лбу разгладились; указав на дверь дома, он сказал:

— Идем.

Бьярни поплелся за ним. Внутри было тепло от света факелов, и он вдохнул торфяной дым, заволакивающий комнату. Бьярни закашлялся и, пошатнувшись, потерял равновесие, и, если бы мальчик не поддержал его, упал бы прямо в гудящую, кружащуюся темноту.

Когда Бьярни открыл глаза, он лежал у огня, и кто-то склонялся над ним с чашкой. Прищурившись, он увидел, что это тот самый мальчик. Он сунул ему руку под спину и приподнял, поднеся чашку ко рту, а после заботливо, хоть и резко, сказал:

— Пей, а потом спи и набирайся сил; не смей умирать под моей крышей. У меня и без тебя забот хватает.

Бьярни плохо соображал, что ему говорили, но он понял первое требование и послушно проглотил то, что ему предлагали. Это было похоже на теплую, водянистую овсянку с ложкой меда и горьким привкусом трав. Неподалеку Хунин чавкал над миской такой же овсянки с объедками от ужина. Они закончили свою трапезу почти одновременно, огромный пес поднял вымазанную в каше морду и тревожно заскулил.

Мальчик протянул руку, чтобы почесать его за ухом:

— Все хорошо, — сказал он.

Бьярни пробормотал:

— Осторожно, он не любит чужих.

Хунин потерся головой об руку и замахал хвостом.

— Все звери любят меня, — сказал мальчик. — Именно поэтому… — Он не закончил. — Спи теперь, — повелительно сказал он.

Теплая каша и травы погрузили Бьярни в сладостный туман, и он заснул.



Когда он проснулся, уже рассвело; сил у него было не больше, чем у захлебнувшегося щенка, но чувствовал он себя бодрее, и голова, казалось, просветлела, по сравнению с прошлой ночью. И сразу же он обратил внимание на то, что лежит совсем без одежды под теплой, потертой накидкой, а его рваные штаны и рубашка дымятся над остатками вчерашнего огня. Наверное, мальчик раздел его, пока он спал, и повесил одежду сушиться. А меч? В тревоге он отдернул накидку и обнаружил его у своей руки — левой. Он сжал рукоятку и облегченно вздохнул. Но тут заметил и другое: за ним наблюдают.

Хунин сидел рядом и смотрел на него, нетерпеливо помахивая хвостом, но был еще кто-то, чье присутствие он ощутил. Бьярни огляделся вокруг и в дальнем углу, где прошлой ночью смог различить только тени, увидел старика, неподвижно лежавшего на вересковом настиле под одеялом, натянутым до самого подбородка, словно на погребальном костре. Старик повернул голову к Бьярни и уставился на него блестящими, все еще полными жизни глазами.

Бьярни чуть не вскрикнул от неожиданности, но ответа не последовало. А несколько минут спустя мальчик появился в дверях, и утренний свет залил комнату.

— Это Гвин, мой пастух, — объяснил он. — Он очень болен и не может говорить, но понимает, что происходит.

Мальчик говорил медленно, четко выговаривая слова, похожие на норвежские, но с диковинным акцентом, понять который было трудно.

Он подошел к огню, взял греющуюся на торфяных углях миску и пристроился рядом с ним. И, взглянув на него, Бьярни обнаружил, что это вовсе не мальчик, а девушка, в штанах и рубашке вместо платья, с туго завязанными в узел волосами, — когда буря кончилась, она сняла колпак — как завязывают конский хвост, чтобы не мешал.

— Ты девушка! — сказал он.

— Да, я знаю, — ответила она серьезно, но ему показалось, что она посмеивается.

— А почему в штанах?

— Мужскую работу легче делать в мужской одежде, — сказала она.

— Ты здесь одна? — нахмурился Бьярни.

— Да, если не считать Гвина. А теперь ешь.

Она помогла ему приподняться. В миске была роговая ложка, и она стала кормить его сама. Он ел с жадностью; это была уже не вчерашняя водянистая каша, и, кажется, туда добавили еще что-то — может, яйцо.

Потом, она стала расспрашивать, решив — раз ему хватает сил задавать вопросы, он сможет и отвечать на них:

— Кто ты? Как ты здесь оказался?

— Бьярни Сигурдсон. Из моря.