Ему не пришлось описывать Флавию увиденное им из окна. Центральная дверь, не выдержав натиска, поддалась в тот момент, когда он спустился в зал. Сквозь треск раскалывающихся досок и звон сошедшихся клинков, сквозь рев голосов нападающих и защитников, столкнувшихся в дымном проломе, он услыхал, как кто-то крикнул, что саксы с тыла рвутся в судебный зал.

С мыслью о том, что Флавий командует в одном опасном месте и поэтому его долг быть сейчас в другом, Юстин, не колеблясь, ринулся навстречу новой опасности, за ним следом горстка Потерянного легиона.

Наружная дверъ судебного зала была схвачена пламенем, и облако едкого — дыма нависло над головами бойцов. То, что базилика горит, Юстин понял, когда бросился в зал на помощь горожанам. Навстречу ему двинулся великан с рыжей развевающейся гривой, боевой топор с длинным топорищем уже был занесен для удара, но Юстин ухитрился увернуться и проскочить мимо, за ним Майрон и Эвикат со своим глубоко разящим копьем. Бой посреди расколотых остатков громоздкой мебели судебного зала был отчаянный и кровавый. Дым все сгущался над головами сражающихся, и красные блики вспыхивали все ярче на крылатых шлемах и занесенных клинках. Многие из защитников пали после первой же атаки. Что же касается саксов, было ощущение, что на смену каждому убитому через зияющий дверной проем или через выбитые окна тут же выскакивают двое других. Юстину, который отчаянно бился за каждый дюйм и все равно вынужден был отступать, казалось, что им не удастся сдержать варваров и они прорвутся в главный зал, где находились женщины, дети и раненые. Но вдруг сквозь грохот ухо его уловило тонкий, нежный, насмешливый перезвон колокольчиков, и Куллен, императорский шут, вывернувшись у него из-под локтя, нырнул в самую гущу сражения, а затем неожиданно в клубящемся мраке, в отсветах горящей Каллевы, возник красно-золотой орел.

Одни лишь боги знают, что подвигло Куллена на этот шаг, но орел подействовал на всех, как вино, как огонь. Не только отряд, но и горожане воспрянули духом. Это потрепанное знамя придало им твердости, словно они получили целую когорту в подкрепление.

Однако мгновение спустя Юстин увидел, как Куллен в схватке с желтоволосым варваром пытается отстоять орла. Он поспешил ему на выручку, но маленький шут бесследно исчез в общей давке. Сакс взревел в бешенстве, и тут вверх поднялось белое ясеневое древко — поперечина была целая, но… орла на ней не было.

Каким-то уголком сознания Юстин понял, почему когти птицы, полуразрушенные временем, не выдержали и обломились. Вокруг раздались гневные возгласы, но в этот момент сквозь шум опять прорвался тоненький перезвон колокольчиков, и маленькая фигурка выскользнула из водоворота. Сильно хромая, Куллен побежал к перевернутому столу, прыгнул на него и стал карабкаться вверх — не прошло и мгновения, как он уже цеплялся за большую балку под потолком, крепко прижимая к себе орла. На коленях он пополз вдоль балки, затем сел, пригнувшись, и высоко поднял знамя; он был весь охвачен красным отсветом пламени, и орел в его руках пылал, словно огненная птица. Крики ярости перешли в торжествующий вопль, и защитники, еще раз сомкнув свои редеющие ряды, бросились вперед.

А в следующий миг ловко пущенное копье ударило в плечо маленького шута. Он качнулся и весь как-то съежился, будто птичка, когда, подбитая камнем, она вдруг превращается в кучку ярких перышек; но каким-то чудом Куллен удержался на месте и успел водрузить орла на плоский конец балки. И только после этого свалился головой вниз, в самое пекло сражения.

Юстин, с неожиданным боевым азартом, какого он в себе даже не подозревал, с криком «Куллен! Спасем Куллена!» ринулся в схватку, увлекая за собой остальных. Однако не он, а Эвикат со своим длинным копьем, на древке которого белые лебединые перья окрасились алым, первым пробился к маленькому, скорчившемуся тельцу, чтобы защитить его, пока остальные, отбивая атаки саксов, следовали за ним.

И в это самое мгновение сквозь грохот битвы до них донесся далекий, но необыкновенно чистый и мелодичный голос римских труб.

Варвары тоже его услыхали и подались назад. С каким-то всхлипом или рыданием Юстин вновь бросился в атаку.

Когда все было кончено, Эвикат еще продолжал стоять возле тела маленького шута, под орлом на потолочной балке, — большой, устрашающий, с головы до ног залитый кровью, которая сочилась из многочисленных ран, он походил на героя преданий его родного народа. Сделав последнее усилие, он вдруг неожиданно выпрямился и послал копье вдогонку убегающему врагу. Но рука уже утратила уверенность, и огромное копье, пролетев мимо цели, ударилось со всего маху в каменную колонну — по мощеным плитам разлетелись куски железа, дерева и перепачканные кровью лебединые перья.

— Да, это хорошо, — сказал Эвикат. Он вскинул голову, и в голосе его зазвенело торжество. — Мы вместе уходим обратно к нашему народу, мое копье и я. — И с этими словами он рухнул на пол. У маленького Куллена на теле не оказалось никаких увечий, кроме раны от копья на плече и пореза над глазом. Когда его вытащили из-под трупа Эвиката, он уже, тихонько поскуливая, возвращался к жизни.

Юстин поднял его на руки — он был такой маленький и такой легкий — и направился к внутреннему дверному проему. Словно в дурмане, он слышал, как кто-то спросил про орла.

— Бросьте о нем думать. Он сослужил свою службу и теперь должен уйти в забвение, — сказал он в ответ и внес Куллена в зал.

Неф базилики был наполнен дымом, и в дальнем конце уже горели балки. Битва здесь тоже затихла, и Флавий, с рубленой раной на щеке, из которой струйкой сбегала кровь, сзывал свой отряд, как охотник скликает собак:

— Оставьте их коннице. Оставьте их, ребята. У нас тут дел и так хватает.

Юстин пронес Куллена через весь зал к северному трибуналу и положил рядом с другими ранеными. Он увидел тетю Гонорию, спешившую ему навстречу, и девушку, похожую на белый цветок, — она по-прежнему сидела, поджав под себя ноги, возле парня с Выдрового Брода, и голова его покоилась у нее на коленях.

Базилика быстро пустела — женщины и дети уходили в разрушенный форум. Однако рев огня все усиливался, и, чтобы не допустить огонь к архивам и сокровищнице и успеть вынести городских богов, высокий человек, тот самый, что узнал Флавия, придумал передавать ведра по цепочке от колодца снаружи. Больше ничего нельзя было сделать — пламя захватило уже большую часть пространства. Юстин, забинтовав плечо Куллену, сказал лекарю, который теперь, когда битва кончилась, взял себя в руки и пришел к нему на помощь:

— Становится жарковато. Пожалуй, пора вытаскивать отсюда раненых.

Добровольцев оказалось много, и с делом быстро справились, сам же Юстин оставался внутри, пока последний раненый не был вынесен из базилики. Только тогда он двинулся к выходу. Вдруг перед ним что-то упало с галереи, откуда уже давно убрали стражу, и шлепнулось на пол у его ног. Взглянув, он увидел алую розу, которую Пандар сорвал в храмовом саду так недавно. Не долго думая, Юстин нагнулся и поднял ее — пальцы сразу окрасились кровью.

В следующее мгновение он уже карабкался, задыхаясь, по лестнице, громко выкликая имя гладиатора.

Ему послышался стон, и он бросился в узкую галерею. Западные окна за нефом пылали, и в этом ослепительном свете перемешались краски пожара и заката: последние лучи солнца врывались внутрь, превращая дым в слоистый желто-бурый туман. Решетка на ближайшем от него окне была выбита, и под ним лежал мертвый сакс — волосы разметались по залитому кровью полу, а рука все еще сжимала короткий меч; рядом с саксом, опершись на руку, лежал Пандар — он, вероятно, замешкался, когда все уходили; из рваной дыры под ребром лилась кровь, и с кровью уходила из него жизнь.

Он поднял голову и криво усмехнулся, когда подошел Юстин:

— Смотри! Пальцы опущены! Меня освистали.

Юстину было достаточно одного взгляда, чтобы понять: рана смертельна и бывшему гладиатору отсчитаны мгновения. Он ничем уже не мог помочь Пандару, он мог только остаться с ним до конца. Юстин опустился на колено и подтянул гладиатора к себе.

— Вовсе нет. Освистывают побежденных, — сказал он с горячностью и, поглядев на мертвого сакса, добавил: — Молодец! Отличный удар!

Огонь гудел уже совсем рядом, и жар становился нестерпимым. Едкий дым душил, не давая вздохнуть. Взглянув через плечо, Юстин увидел, что пол галереи охвачен пламенем и огонь уже подбирается к ним. Ниже, под окном, крыша колоннады рухнула, и туда уже не пройти, если загорится лестница… Сердце его учащенно забилось, лоб покрылся испариной, и, как он чувствовал, не только от жара. Вот уж поистине ловушка, и из нее ему не выбраться, пока жив Пандар.

Он наклонился над умирающим гладиатором, стараясь защитить его своим телом от жара и горячей золы, которая дождем сыпалась на них с горящей крыши, полой плаща он отмахивал дым. Пламя ревело, как в горниле, но сквозь рев он уловил какой-то отдаленный звук — топот лошадиных копыт.

Пандар слегка повернул голову.

— Уже темнеет, — прошептал он. — Почему такой шум?

— Люди рукоплещут тебе, — ответил Юстин. — Все, кто п-пришел посмотреть, как ты выиграешь свой величайший бой!

Подобие улыбки осветило лицо Пандара, подобие горделивой улыбки. Он выбросил вперед руку в победном гладиаторском жесте, приветствуя ликующую толпу. Но жест не получился, и он в изнеможении откинулся на колено Юстина — последняя битва была окончена.

Юстин осторожно опустил его на пол и, заметив, что все еще держит в руке алую розу, положил ее мертвому гладиатору у плеча, со смутным чувством, что Пандару подобает взять розу с собой.

Когда он поднялся, первые ряды конницы Асклепиодота как раз ворвались в разрушенный форум.

Ему послышалось, что кто-то его зовет. Он отозвался и, пошатываясь, побрел к лестнице, перед глазами все плыло. Узкая лестница уже горела, когда он торопливо стал спускаться, защищая руками лицо. Дым, пронизанный язычками пламени, рвавшимися вверх, поднимался к куполу, жар заполнял всю лестничную клетку, опаляя легкие, затрудняя дыхание, пока он, спотыкаясь на каждой ступеньке, пробирался вниз. Дойдя почти до нижней площадки, он наткнулся на Флавия, спешившего наверх искать его.

Он услыхал вздох облегчения, но так и не понял, чей это был вздох — Флавия или его собственный.

— Кто там еще остался? — прохрипел Флавий.

— Никого, кроме Пандара, но он мертв. — Юстин с хрипом вздохнул.

Они теперь стояли у подножия лестницы, пригнувшись, чтобы глотнуть хоть немного воздуха, идущего вдоль пола.

— Орел в зале суда на крыше. Это ничего?

— Все в порядке, — полузадушенным голосом ответил Флавий.

Вся базилика была окутана клубами дыма, а дальний конец ее скрывала завеса ревущего пламени; огненная балка обрушилась вдруг с грохотом на расстоянии копья от них, и во все стороны полетели куски раскаленного докрасна дерева.

— Давай скорее отсюда! Больше ничего нельзя сделать, — прохрипел ему Флавий в самое ухо.

Боковая дверь, ближайшая к подножию лестницы, была перекрыта пылающими обломками мастерской по изготовлению цветочных гирлянд, и Юстин с Флавием, спотыкаясь на каждом шагу, побежали к главному входу. Каким длинным показался им этот путь, как далеко было до выхода из огненного тоннеля…

Неожиданно, откуда ни возьмись, появился Антоний, а с ним и остальные — и вот они все наконец на воздухе, и можно дышать. Воздух, настоящий воздух, а не черный дым и красное пламя, — Юстин жадно втягивал его в легкие. Потом, шатаясь, он сделал несколько шагов и, заметив впереди какой-то лопнувший тюк, сел на него. Как сквозь сон он видел людей, лошадей, большую толпу, форум, чернеющие руины, слышал шум сражения в горящем городе, топот конских копыт, замерший вдали, когда всадники проскакали мимо, преследуя сакских волков. Кто-то громко крикнул: «Схвачен предатель Аллект!» — но Юстину было все равно. Он с удивлением обнаружил, что солнце еще не село и что где-то в своей клетке поет птичка, так сладко и заливчато, будто запела звезда в небе. Но вся эта сцена куда-то стала проваливаться, уходить, делая круги, словно большое колесо.

В его помутившееся сознание вплыла заостренная мышиная мордочка Майрона и озабоченно нависла над ним… Флавий, Флавий, обняв его за плечи, поднес к его губам осколок чаши с водой, и он высосал ее всю до капли. И тут же его вырвало — в желудке, кроме воды, ничего не было, так как он не ел с рассвета. И только тогда мир вокруг начал приходить в равновесие.

Усилием воли он заставил себя встать.

— Мои раненые, — пробормотал он все еще не очень отчетливо. — П-пойду погляжу, как там мои раненые.

Глава 18. Триумфальные венки

Спустя ровно месяц, знойным июльским днем, весь Лондиний ожидал приезда императора Констанция. Город и горожане принарядились для императорского триумфа. А вдоль широкой мощеной дороги, идущей от реки к форуму и дальше через город, выстроились для поддержания порядка легионеры — воины Второго Августова легиона и других британских легионов, пришедших сюда вновь присягнуть на верность Риму. Легионеры стояли по обе стороны улицы, сдерживая праздничные толпы, — две узкие линии: бронзовые, ржаво-красные, они прерывались в одном лишь месте, месте почета, примерно на полпути от Речных ворот к форуму, где и находились Флавий с Юстином и Антоний с горсткой доблестных оборванцев — все что осталось от Потерянного легиона.

На всех троих по-прежнему была грубая варварская одежда, которую они бессменно носили это время. Спаленные брови Флавия только начали отрастать, а Юстин лишился спереди большей части своей шевелюры, и на правом предплечье у него ярко розовела блестящая новая кожа на месте заживающей раны. И их маленький удалой отряд, тоже с отметинами горящей Каллевы, был под стать им: грязный и оборванный. Но, как это ни странно звучит, на улицах Лондиния в тот день не нашлось людей, гордых собой более, чем они.

Юстин стоял опершись на копье и глядел на длинный бревенчатый мост за Речными воротами, через который проходила дорога из Рутупий, глядел на сакский берег, на сверкающую на солнце реку и нос военного корабля, украшенный зелеными ветками. Весь Лондиний сегодня был в гирляндах. Даже дико было подумать, что город могла постичь участь Каллевы, той Каллевы, какой они видели ее напоследок — почерневшей, заброшенной, поливаемой летним дождем.

Асклепиодот оставил там солдат — помочь очистить город, а сам с остальной армией поспешил к Лондинию. Туда отходили саксы, бежавшие с поля боя, и банды наемников, хлынувшие из лесов и прибрежных крепостей. Поэтому, несмотря набыстрый марш, легионеры могли не успеть спасти от огня и разрушения этот самый богатый и крупный город британской провинции. Но к счастью, пропавшие грузовые суда Констанция, после того как их помотало штормом у Таната, вынесло в устье Тамезы, и они, поднявшись по реке, подошли к Лондинию как раз в тот момент, когда до его стен докатилась первая волна варваров. Тут и настал конец волкам Аллекта.

Да, Рим сполна отомстил за Караузия. Юстин хорошо помнил казни там, на разоренном форуме Каллевы: сначала — Аллект, а за ним — остальные, и среди них Серапион. В характере Юстина не было мстительности, но все же смерть Серапиона его порадовала. Однако, оглядываясь назад на события, связанные с Аллектом, он чувствовал, что они как бы утратили реальность, зато реальным осталось в памяти все то, что происходило незадолго перед ними: он отчетливо помнил, как оторвался от работы и взглянул наверх, когда лицо неожиданно опалило жаром, словно из раскаленной печи, увидел, что крыша базилики медленно падает внутрь, будто снедаемая огнем парусина; стало очень тихо, мир, казалось, затаил дыхание, затем все вокруг задрожало и крыша рухнула с оглушительным грохотом. Базилика теперь напоминала черную раковину, наполненную до краев огнем, как винная чаша — красным вином. Вдруг возле него оказался Флавий. Перекрикивая шум, он воскликнул: «Смотри! Отличный погребальный костер для орла!» Вот это все было как живое. Он помнил большой дом неподалеку от базилики, чудом уцелевший от пожара, туда они перенесли раненых; помнил он и тетю Гонорию с остатками размазанных румян на сером лице, и ее редкий по красоте голос, когда она, узнав о том, что ее дома больше нет, воскликнула: «Ну и пусть, у меня всегда была мечта жить в Аква-Сулисе, теперь эта мечта сбылась». Он вспоминал людей, умерших в ту ночь у него на руках, и людей, что выжили; вспоминал, как вели через город Аллекта в походный лагерь, чтобы обеспечить ему надежную охрану, и как вдруг ярко вспыхнул почти угасший огонь в Каллеве, будто она узнала того, кто поджег ее, и приветствовала таким издевательским образом. На мгновение мелькнул королевский пурпур, вернее лохмотья от него, мелькнуло белое напряженное лицо, на котором неотразимая когда-то улыбка превратилась теперь в злобный оскал уязвленной гордости и отчаяния.

Он вспоминал перевернутые и разбитые кувшины с розами под колоннадой большого дома, и красную розу, валявшуюся на мостовой и на мгновение выхваченную из темноты качающимся светом фонаря; эта роза вдруг заставила его с болью осознать — раньше у него не было на это времени, — что Пандара больше нет в живых… Ни Пандара, ни Эвиката, и уже год, как нет толстячка Паулина да и многих других. Но воспоминание именно об этих троих наполнило его глаза слезами.

Полосатый шмель, прожужжавший над ухом, вернул его к действительности. Украшенные гирляндами улицы ждали императора Констанция, когда-то вынужденного вернуться в Гезориак из-за того, что его судам так и не удалось соединиться с ним, теперь же император сам ехал сюда, с тем чтобы взять на себя правление утраченной провинцией, которая снова стала частью Рима.

Юстин перенес вес затекшей ноги на другую и нащупал спрятанный на груди под потрепанной туникой тонкий свиток папируса, первое за два года письмо из дома. Оно было также и первым письмом от отца, которое его не огорчило. «Известие о тебе принесло мне облегчение, — писал отец. — В своем последнем письме ты заверил меня, что не сделал ничего такого, из-за чего я мог бы тебя стыдиться. Я очень рад, что это целиком подтверждается и сообщением о тебе, которое я получил от моего старого друга, а твоего бывшего командира Фульвия Лициния. Поверь мне, я никогда не допускал мысли, что мне придется стыдиться тебя. Было время, когда ты меня разочаровал, ибо ты не смог поддержать семейную традицию, но я всегда знал: ни при каких обстоятельствах ты не дашь мне повода стыдиться тебя…» И дальше: «Я надеюсь, когда мы в следующий раз встретимся, мы постараемся узнать друг друга лучше, чем это было до сих пор».

И Юстин, снова и снова перебирая в уме эти сухие, формальные строчки, ясно сознавал: отец больше не считает его неудачником. Думать об этом было приятно и радостно, и он в душе даже немного посмеялся над ними обоими, но в основном над собой, чего никогда бы не сделал два года назад.

За рекой вдалеке началось какое-то движение, послышался ритмичный, будто пульсирующий, звук, который тут же перешел в звонкий цокот ног приближающейся армии. Возбуждение пробежало по толпам людей, запрудивших улицы, где сельские жители в клетчатых штанах и горожане в римских туниках со смехом и шутками расталкивали друг друга, чтобы оказаться поближе к происходящему. Теперь и мост ярко запестрел белыми и разноцветными пятнами; легионеры, стоящие вдоль дороги, взялись за руки, крепче сомкнув цепочку. Головная часть передней колонны уже миновала гигантскую статую Адриана у ближайшего конца моста и входила под арку Речных ворот, увитую гирляндами; приветственный рев толпы разорвал воздух, когда первая шеренга ступила на широкую мощеную улицу, перед шеренгой шли важные должностные лица Лондиния, встретившие армию в миле от города.

Величаво шествовали отцы города в своих тогах с пурпурной полосой; тяжелая солдатская поступь отдавалась мерными ударами, которые не мог заглушить даже рев толпы. Люди, ринувшись вперед, бросали на дорогу ветки. Юстин всеми силами сопротивлялся натиску толпы, грозившей вытолкнуть его на середину дороги: одной рукой он сжимал руку Флавия, другой — руку Антония; какой-то возбужденный горожанин с силой молотил его между лопаток, а еще один орал в левое ухо благословения спасителю Британии. Отцы города уже прошествовали вперед, за ними трубачи, по четыре в ряд, и солнце сверкало на огромных крутых витках бараньих рогов[16].

Подняв голову, Юстин мельком увидел над темной конской гривой весьма примечательное лицо в низко надвинутом императорском шлеме, увенчанном орлом, почти такое же бледное, как у Аллекта, и сразу же вспомнил, что в армии из-за этой бледности Констанция прозвали Зеленолицый. Император уже приехал, и волна приветственных криков прокатилась перед ним до самого форума. Юстин увидел Асклепиодота, как всегда полусонного, и худого, смуглого Лициния, а за ним плыл большой среброкрылый орел Восьмого легиона Клавдия, прочный как скала, весь увешанный золочеными боевыми наградами, — его прямо и гордо нес знаменосец, сопровождаемый эскортом с обеих сторон. Распростертые крылья птицы, яркие на фоне летнего неба, живо вызвали в памяти воспоминание об изувеченном обрубке когда-то гордого знамени, под которым умер Эвикат, об их покалеченном орле, погребенном навеки под обугленными развалинами базилики. Но тут же воспоминание заглушила тяжелая поступь шагающих легионов.

Как и было задумано, летний день проходил в празднествах. Лондиний жаждал излить свою благодарность и радость в великом пиршестве, но император Констанций велел оповестить горожан, что он не намерен пировать в такое время. «У нас на севере дел выше головы, а если набить желудки, нам туда вовремя не поспеть, — гласило послание. — Попируем на славу, когда вернемся». Поэтому, как только отцы города закончили свои речи и в конце дня в базилике перед алтарем Юпитера был заколот жертвенный бык, император удалился в форт в северо-западном углу городских стен, вместе со своим штабом и старшими командирами.

Перед фортом был разбит походный лагерь для легионов, стоящих за городскими стенами. В тихих летних сумерках один за другим зажигались лагерные костры, и солдаты постепенно веселели от обильного вина, розданного по случаю торжества. Вокруг одного из таких костров, неподалеку от места расположения конницы, горстка отряда, оставшаяся от Потерянного легиона, тоже наслаждалась досугом, отсутствовали лишь Юстин и Флавий, которых срочно вызвали, и теперь они стояли в залитом светом претории форта перед очень усталым человеком в императорском пурпуре.

Император Констанций уже успел снять с себя кирасы и большой, увенчанный орлом шлем, оставивший алую полосу на лбу. Он сидел вполоборота к ним на устланной подушками скамье и беседовал с Лицинием, стоящим почти прямо за его спиной, но как только они, отсалютовав, вытянулись перед ним в положении «смирно», Констанций повернулся к ним лицом, которое, несмотря на его бледность, не было, как у Аллекта, лицом человека, выросшего в темном подвале. Мановением руки он ответил на приветствие. — Это и есть те двое, центурион Лициний? — спросил он.

— Да, это они, — подтвердил стоящий у окна Лициний.

— Приветствую вас. Кто же тут центурион Аквила?

Флавий выступил вперед, чеканя шаг:

— Приветствую цезаря!

Констанций перевел взгляд на Юстина:

— А ты, значит, Тиберий Юстиниан, армейский лекарь?

— Так точно, цезарь.

— Я послал за вами потому, что давно наслышан о некоем отряде нерегулярных войск, и мне захотелось увидеть его командиров, поблагодарить их за донесения разведки и… то подкрепление, которое время от времени доходило до нас из этой провинции в последние полтора года.

— Благодарю, цезарь, — в один голос ответили Флавий и Юстин, однако Флавий тут же торопливо добавил: — Эту работу начал и отдал за нее жизнь бывший секретарь Караузия. Мы ее только продолжили, не больше.

Констанций скорбно склонил голову, но у Юстина создалось впечатление, что, несмотря на скорбную позу, императора слегка позабавили слова Флавия, — Боитесь, что вам достанутся лавры, предназначенные другому человеку? Не бойтесь, ведь вы продолжили его дело… с благой целью и потому заслужили благодарность империи. Позже я обязательно потребую от вас полного отчета об этих полутора годах, думаю, ваша история достойна быть выслушанной… Но пока она может подождать. — Он оперся грудью на скрещенные руки и принялся внимательно изучать лица юношей: сначала одного, потом второго. От долгого спокойного взгляда на душе у Юстина стало тревожно: казалось, этот человек с бледным тонким лицом видит насквозь его нутро и знает, чего он стоит, словно снимает с него шелуху, как с луковицы.

— Ну что же, — произнес император так, будто увидел все, что хотел, и вынес свое суждение; затем он поднялся, опираясь рукой о стол. — Вы заработали долгий отпуск, и я уверен — отдых вам необходим. Но снова полыхает север, в опасности сам Вал — все это вам, безусловно, известно. Так должно было случиться, ибо половину войск отозвали и направили сюда сражаться за Аллекта. Через два дня мы отправляемся на север, чтобы погасить пожар, и нам, конечно, нужны люди. — Он спокойно перевел взгляд с одного на другого в ожидании ответа. Юстин вдруг заметил на письменном столе две запечатанные таблички с их именами.

В ярко освещенной комнате было очень тихо. Слышалась перекличка часовых на крепостном валу и негромкий идущий вверх, а потом ниспадающий звук — голос города, как голос моря где-то далеко-далеко внизу. А затем Флавий, который тоже увидел таблички, спросил:

— Это приказы о нашем назначении, цезарь?

— Вас это ни к чему не обязывает. В данном случае я не приказываю. Я предоставляю выбор вам. Вы заработали право отказаться.

— А что будет, если мы откажемся? — помолчав, снова задал вопрос Флавий. — Если мы скажем, что преданно служили императору Караузию и уже не можем так же преданно служить еще раз?

Император Констанций взял со стола одну из табличек:

— Тогда я вскрою ее, растоплю воск прямо здесь над лампой и сотру то, что там написано. И дело с концом. А вы вольны с честью покинуть Орлов. Но я надеюсь, вы этого не скажете, не скажете ради провинции Британия и, быть может, чуточку ради меня.

В глазах его вдруг вспыхнули веселые искорки, и Юстин, заметив их, подумал, что этот человек стоит того, чтобы последовать за ним.

Флавий сделал еще один шаг вперед и взял со стола табличку со своим именем.

— Что касается меня, то я готов отправиться на север через два дня, — заявил он,

Юстин все еще молчал. Обычно ему труднее было принять решение, чем Флавию. И сейчас он должен был решить для себя твердо, наверняка. Наконец решение пришло.

— Я т-тоже готов, — проговорил он и, сделав шаг к столу, взял свою табличку с начертанной на ней судьбой.

— Ну и прекрасно, я очень рад, — сказал Констанций. Он снова поглядел сначала на одного, потом на другого. — Мне говорили, что вы родственники, но мне кажется, вы еще и друзья, а это гораздо важнее. Поэтому, надеюсь, вы не будете разочарованы тем, что приписаны к одному легиону.

Юстин, повернув голову, посмотрел на Флавия — тот тоже смотрел на него. Юстин неожиданно подумал, что Флавий сильно повзрослел — да и он сам тоже — с той поры, как они, почти мальчишками, впервые встретились перед большим маяком в Рутупиях. А путь, который они прошли вместе, плечом к плечу, только укрепил их дружбу.

— Цезарь очень добр, — сказал Флавий.

— Это-то Рим обязан для вас сделать. — В глазах императора снова блеснули веселые искорки. Он взял со стола несколько листочков. — Думаю, мы уже обо всем поговорили, на сегодняшний вечер как будто все.

— Еще одно, цезарь, — сказал, не двигаясь с места, Флавий.

Констанций опустил листки на стол.

— Слушаю тебя, центурион.

— Цезарь, с нами здесь четыре легионера и еще один центурион когорты. Все они — преданные императору люди, преданные не меньше, чем те, что были переправлены в Галлию.

— Пришлите их утром к начальнику штаба. — Улыбка, все время блуждавшая на губах, осветила тонкое бледное лицо императора, и он сразу же показался им моложе и не таким усталым. — А пока предложите всем пятерым — но только неофициально — быть готовыми через два дня выступить в поход на север… Теперь, по-моему, мы обо всем договорились. Ступайте. Пересмотрите все ваше снаряжение и начинайте расформировывать отряд своих головорезов. А нас с первым центурионом ждут еще дела. Я вас приветствую и желаю доброй ночи.

Как только Юстин с Флавием оказались на открытом воздухе, они, не сговариваясь, свернули от лестницы и пошли поверху, по тропе вдоль крепостного вала, крепко зажав в руках так и не вскрытые таблички, потом, также не сговариваясь, остановились и постояли немного, чтобы перевести дыхание, прежде чем перейти из одного мира в другой. Юстин думал о том, что пора им вернуться в отряд, хотя это уже вовсе и не отряд после сегодняшнего вечера. Просто люди, вольные идти своей дорогой.

Не считая часового, шагавшего взад и вперед, они были одни на тропинке. Внизу, под ними, веселящийся город был усеян огнями: тусклый янтарный свет в квадратах окон и золотые капельки ламп и фонарей на украшенных гирляндами улицах. Огни, сплошные огни до самой реки, туманной и таинственной.

— Лондиний веселится, — сказал Флавий. — Уверен, что сегодня внутри городских стен нет ни одного неосвещенного дома.

Юстин кивнул, говорить не хотелось, мысли вернулись к самому началу всех событий: к тому памятному разговору с Лицинием более трех лет назад, вспомнились почему-то завитки песка, наметенного в углах глинобитной канцелярии, и вой шакалов. Да, все началось в тот вечер. А сегодня вечером все закончилось.

Закончилось, как закончилась и недолгая империя Караузия на севере, уничтоженная предательской рукой Аллекта. Британия снова стала частью Рима. Она теперь в безопасности, но только до тех пор, пока у Рима хватит сил поддерживать эту безопасность — не дольше… Что ж, наверное, для Британии лучше рискнуть и искать защиты у Рима, чем быть разоренной Аллектом или ему подобными. Во всяком случае сегодня вечером, когда под ними горели огни веселящегося Лондиния и легионы стояли лагерем за городскими стенами, когда в залитом светом претории сидел за столом уставший человек с тонким бледным лицом — победитель, дикими и неуместными казались думы о том, что наступит время, и Рим утратит свою мощь.

Сами же они остались верными маленькому императору, и вот вновь мир привычных вещей, который они покинули почти два года назад, когда ушли с Вала на юг, растворившись в августовском тумане, ждет их, а значит, жизнь опять хороша.

Юстин стоял прислонившись к стене и уже собрался идти, когда кто-то небольшой, прятавшийся сидя на корточках в тени, вдруг распрямился и встал в светлом дверном проеме надвратной башни. Слабо звякнули колокольчики.

— Куллен? — воскликнул Флавий. — Что ты здесь делаешь?

— Я последовал за своими хозяевами, как и подобает псу, на случай…

— На какой еще случай?

— Просто на случай, — ответил Куллен и дотронулся до маленького кинжала на поясе, рядом с серебряной веткой. — Что теперь нам велено делать? — спросил он.

— Те, кто останется в армии, пойдут послезавтра утром в поход на север, — сказал Флавий. — Что до остальных… Потерянный легион закончил свое существование, и теперь каждый может выбрать свой путь.

— Вот и хорошо, у меня один путь, такой же, как у моих хозяев. Я — хозяйский пес, — объявил радостно Куллен.

— Но теперь ты свободный человек, — возразил Флавий.

Куллен изо всех сил замотал головой:

— Курой говорил, если он умрет, я буду вашим псом.

Флавий был заметно обескуражен. Помолчав, он сказал:

— Куллен, мы не императоры, не верховные князья Эрина, нам не нужен домашний шут.

— Я могу быть не только шутом. Я могу следить за вашим оружием, чтобы оно всегда блестело, могу прислуживать за столом, выполнять поручения и хранить секреты.

— А разве не лучше стать свободным?

— Свободным? Я родился рабом и сын раба. Что для меня свобода? Не иметь хозяев… и быть голодным?

Его узкое странное личико, маячившее смутным белым пятном в освещенном дверном проеме, было почти неразличимым, но в голосе его прозвучало нечто такое, что не позволило им отмахнуться от этого разговора.

И тогда Юстин, дотоле молчавший, сказал, обращаясь к Флавию через голову маленького шута:

— Мы с тобой никогда не оставались без хозяев и потому никогда не голодали, ни ты, ни я.

— Это точно, без хозяев мы не были, — ответил Флавий, и Юстин почувствовал, что мысли обоих на мгновение вернулись к человеку, которого они только что оставили в претории. Их согласие служить Констанцию не было изменой Караузию, ибо они знали, знали оба, что человек может не раз пойти служить, не нарушая обета верности, но дать такой обет он может только один раз.

Флавий вдруг вскинул голову и рассмеялся:

— Хорошо, что мы будем служить вместе, а не то пришлось бы резать нашего пса на две половинки.

— Так что? Значит, я остаюсь с моими хозяевами? — радостно воскликнул Куллен. — Как хорошо!

— И даже очень, — согласился Юстин. Флавий обнял за плечи своего родича, рука у него была сильная и тяжелая:

— Пошли, старина. Надо сказать Антонию и остальным, как обстоят дела, и хотя бы поспать немного, если, конечно, удастся. Мы должны все успеть сделать до похода на север.

Они вернулись к лестнице и с грохотом сбежали вниз, после чего направились к воротам между фортом и огромным лагерем, которые оставались открытыми всю сегодняшнюю ночь. А маленький шут шествовал позади, помахивая собачьим хвостом в такт шагам под ликующей перезвон серебряной ветки.