Леонид Треер

Происшествие в Утиноозерске

(Хроника одного поиска)

Борьба с лишним весом

Двадцать четвертого июня, в седьмом часу вечера, Спартак Заборов, младший научный сотрудник Института Прикладных Проблем, стоял на берегу Утиного озера с удочкой в руке. Отрешенное лицо его и взгляд, совершенно не следящий за поплавком, свидетельствовали о полном безразличии к рыбалке. Вокруг не было ни души. Здесь, в тихом месте, вдали от людей, Спартак вел поединок с самим собой.

Все началось несколько дней назад, когда среди ночи Заборову вдруг приснился нелепейший и тревожный сон. Некто, прибывший из столицы, пожелал якобы взглянуть на мэнээса Заборова. Спартака долго вели по каким-то коридорам, пока он не оказался в гостиничном номере, где его уже ждал Некто. Наружности его Спартак не запомнил, но ощущение собственной малости было чрезвычайно сильным. Некто кивнул Заборову, произнес: «Сейчас поглядим!» и протянул ему рюмку с коньяком. Взволнованный Спартак бережно понес рюмку ко рту и тут вдруг обнаружил, что голова его отсутствует и, следовательно, влить коньяк некуда… В ужасе стоял Заборов, держа в полусогнутой руке рюмку и дергая шеей, точно обезглавленный петух. Некто внимательно следил за его действиями, как бы испытывая Спартака на сообразительность. И не столько отсутствие головы потрясло Заборова, сколько тот факт, что он так и не справился с поставленной задачей, загубив тем самым свое будущее…

Проснувшись, Заборов некоторое время лежал без движений, потом дотронулся до лба, словно желая убедиться в наличии головы, и стал думать, с чего бы это приснилась такая гадость. В конце концов он объяснил дрянной сон обильным и поздним ужином. Найденная причина отчасти его успокоила, но сам по себе симптом был крайне неприятный. Сегодня исчезла во сне голова, завтра — еще что-нибудь, и пошла психика, как говорится, вразнос. «Едим много, — с тоской подумал Заборов, — двигаемся мало…» Он оттянул пальцами слой жира на животе и вздохнул.

Справедливости ради заметим, что Спартак несколько преувеличил роль ужина и своего аппетита. В тридцать пять лет он выглядел очень даже неплохо: выше среднего роста, широкие плечи скрадывали лишний вес. Открытое и гладкое лицо его вызывало доверие и приятные мысли: «Вот человек спокойный и благоразумный, на него можно положиться!» Фотокорреспонденты обожают снимать такие лица на фоне карусельного станка, пульта ЭВМ или доски, густо исписанной формулами.

Что же касается аппетита, то поесть Спартак действительно любил, и до последнего времени мысль ограничить себя в еде не приходила ему в голову. Но теперь, находясь под впечатлением безобразного сна, он вспомнил со стыдом, что никогда не вставал из-за стола полуголодным, и явственно ощутил, как давят на сердце двенадцать лишних килограммов. Одним словом, в эту ночь Заборов твердо решил заняться голоданием.

В его решении нет ничего странного: среди утиноозерцев, занятых умственным трудом, голодание было весьма популярно. По рукам ходили брошюры, доказывающие необходимость временного отказа от пищи. Наиболее рьяные сторонники этого метода выдвинули лозунг: «Если хочешь быть счастливым — не ешь!» Главная трудность, подстерегавшая голодающих кустарей-одиночек, была связана с привычкой есть много и часто. Большинство энтузиастов кое-как выдерживали сутки, а затем уступали требовательным крикам желудка. Натуры более сильные терпели несколько дней, но однажды, глянув в зеркало, пугались увиденного и, презирая себя, хватались за пищу. Лишь самые мужественные выдерживали положенный срок, после чего безутешные родственники выносили на воздух их прозрачные тела, и они, словно гости из потустороннего мира, слабо шептали: «Небо… солнце… трава…»

Утром двадцать третьего июня, позавтракав последний раз, он приступил к испытанию воли и духа. В полдень, когда все коллеги заторопились в институтскую столовую, Спартак по привычке едва не отправился с ними, но вовремя спохватился. Обеденный перерыв он провел в тихом скверике, где сидели пенсионеры и молодые мамаши с детьми. Глотая слюну, он следил за мальчиком с эскимо. Мальчик почти целиком засовывал в рот холодный и сладкий цилиндрик, затем медленно извлекал его, снимая губами тонкий слой, и лицо его выражало сосредоточенное блаженство…

В три часа дня в лаборатории началось традиционное чаепитие с пряниками. На это время Заборов укрылся в читальном зале. Он листал научный журнал, а перед глазами маячила сковородка с картошкой и куском мяса. Желудок его, не понимая, что происходит, обиженно напоминал о себе. Но главное испытание ждало Спартака в его доме: жена, словно желая искусить его, затеяла стряпать пироги с капустой. Дивные запахи заполнили квартиру. Из кухни доносилось шипение и скворчание масла. Сын бегал по комнате с горячим пирожком, за которым Спартак следил напряженно, делая вид, что читает газету.

Не выдержав, Заборов ушел из дому и допоздна бродил по городу. Как назло, взгляд его на каждом шагу наталкивался то на столовую, то на витрину булочной, то на киоск, где продавали беляши. Промаявшись до ночи, он вернулся домой и лег спать, огорчив супругу своим отказом ужинать.

На следующий день наступило некоторое облегчение. Организм его, смирившись, вероятно, с тем, что извне продукт не поступит, принялся перемалывать собственные запасы углеводов и жиров. В обед Спартдк довольствовался стаканом сырой воды. «Пищевые» галлюцинации донимали его гораздо реже. На коллег он поглядывал снисходительно и, в то же время, с жалостью. Мысли его постепенно приобретали возвышенный характер, и был даже момент, когда Спартаку захотелось всплакнуть, чего прежде за ним не наблюдалось.

Вечер он решил провести подальше от искушений. Сразу же после работы Заборов сел на велосипед и, прихватив удочку, укатил на берег озера. Рыбачил он редко и удочку взял лишь для того, чтобы придать мероприятию естественный характер.

Тихий вечер был полон левитановской грусти. В темных глубинах озера шла таинственная и невидимая борьба за выживание. Лишь иногда, спасаясь от преследования, какая-нибудь рыбешка выпрыгивала из воды, и вновь наступала тишина. Где-то близко заговорила кукушка. Словно спохватившись, что упустила семейное счастье, она куковала про разбазаренную молодость.

Спартак сидел на берегу, неподвижный и задумчивый, размышляя о том, что благодаря голоданию он теперь может так остро воспринимать окружающий мир. В сознании его вдруг возникло блюдо с блинами, он легко изгнал это видение и попытался представить себе бесконечность Вселенной. Но тут мысли его перескочили на разные житейские мелочи и гармония нарушилась…

Примерно в половине седьмого поплавок задергался, и Спартак без азарта извлек из воды ошалевшего ершика. Сняв рыбешку с крючка, он вернул ее в озеро и неожиданно почувствовал на себе чей-то взгляд. Он обратил лицо к лесу, но, никого не обнаружив, вновь повернулся к озеру и — замер.

Метрах в семидесяти от берега виднелась длинная изогнутая шея с змееподобной головой на конце. Ближе к основанию шея расширялась и переходила, по-видимому, в туловище, которое было скрыто под водой. Решив, что это — мираж, вызванный голоданием, Заборов зажмурился на секунду, но, открыв глаза, снова увидел ту же картину. Неизвестное существо медленно удалялось от берега. У Спартака мелькнула мысль броситься в воду и поплыть следом, но внутренний голос подсказал ему, что делать этого не следует. Спартак закричал и замахал руками, как бы желая привлечь внимание животного. Но оно продолжало удаляться. С досады Заборов схватил гладкий камень и швырнул его что было сил. Древний инстинкт охотника проснулся в научном сотруднике. Всплеск упавшего камня, вероятно, испугал животное, оно полностью скрылось под водой и больше не появилось.

Ах, как жалел Спартак, что не захватил с собой фотоаппарат! Странное существо живо напомнило ему о Несси — загадочном обитателе шотландского озера, потомке древних ящеров, о котором до сих пор не затихают споры. Заборов до того разволновался, что тут же вскочил на велосипед и помчался в город, забыв про удочку. Он гнал во весь дух, остервенело нажимая на педали, словно боялся, что кто-то опередит его. Но постепенно возбуждение его уступало место привычной осторожности. Никаких доказательств того, что он видел неизвестное животное, у Заборова не было. Он представил себе, как будет рассказывать в Институте об увиденном и как коллеги будут вежливо прятать улыбки, понимающе переглядываться и острить за его спиной, а потом каждое утро встречать его неизменной фразой: «Что слышно про ящера?» Нет, стать посмешищем Спартак не желал и потому решил действовать осмотрительно: не поднимать шум, не привлекать внимание, но начальству доложить. На всякий случай…

Вернувшись домой, Спартак ничего жене не рассказал. И все же впечатление от встречи на озере было столь сильным, что он совершенно забыл о голодании. Обнаружив на плите еще теплую сковородку с жареной картошкой, он опустошил ее без колебаний, после чего отяжелел и лег спать.

Главный свидетель

Двадцать четвертого июня часовой мастер Жгульев работал до трех часов дня. Мастерская его находилась в самом центре Утиноозерска, занимая узкую щель между двумя магазинами, и считалась своего рода достопримечательностью города. Известность мастерской приносил оригинальный часовой механизм, выставленный в витрине. За письменным столом изображен был мужчина в расцвете лет, при галстуке, с белозубой улыбкой. Рядом с ним стояла румяная девушка с папкой для бумаг, видимо, его секретарша. Их лица, обращенные друг к другу, и многозначительные покачивания зрачков заинтриговывали прохожих настолько, что многие останавливались в ожидании развязки. Флирт продолжался ровно час, затем раздавались мелодичные удары, как бы напоминая начальнику и секретарше, что время потехи истекло. Глаза их останавливались, лицо мужчины приобретало озабоченное выражение, он судорожно подписывал очередной приказ, а секретарша кивала согласно числу ударов. Сделав дело, они, к удивлению публики, опять начинали строить друг другу глазки.

За этим славным механизмом, украшавшим витрину, можно было разглядеть часовщика с лупой в глазу, чем-то смахивающего на пирата. Это и был мастер Жгульев — человек на пятом десятке, с тщательно уложенными остатками волос, с несколько великоватыми ушами, придававшими его мелкому личику схожесть с летучей мышью — словом, мужчина в расцвете лет.

Закончив работу, Евгений Иванович сел в свой «Москвич» и двинулся по сложному маршруту. Сначала он заехал во двор скромного продуктового магазина, нырнул в служебный вход и вскоре вынырнул с пакетом, из которого торчали птичьи ноги и палка копченой колбасы. Затем он добрался до фотоателье, где получил два билета на концерт Бубы Кикабидзе, с которыми отправился в магазин «Зрение». Просочившись сквозь толпу близоруких и дальнозорких, Евгений Иванович встретился в закутке с молодым человеком в белом халате. Молодой человек принял от Жгульева билеты на Бубу и флакон облепихового масла, а взамен выдал оправу «Сенатор». Оправу Жгульев отвез в цирк, откуда вышел без «Сенатора», но с подпиской на Тургенева.

К пяти часам вечера Евгений Иванович добрался до дома. Он сунул продукты в холодильник, переодел рубашку, оставил супруге записку: «Зойча! Еду к нужному человеку. Вернусь к восьми. Лобзаю. Твой Евгеша» — и вновь сел за руль.

В тихом переулке он остановил машину и стал ждать нужного человека. Прошло минут двадцать, Жгульев уже начал нервничать, когда наконец из-за угла показалась молодая яркая женщина, радующая глаз здоровой полнотой. Даже издали было видно, что телу ее тесно в тонкой блузке и джинсах «Рэнглер», и это было хорошо. Евгений Иванович заерзал, включил музыку, приоткрыл дверцу машины. Женщина приближалась не спеша, звонко постукивая по асфальту копытцами каблучков.

— Опаздываешь, Альбина, — пожурил ее часовой мастер.

— Обобьесся, — отвечала Альбина, устраиваясь на заднем сиденье с кошачьей неторопливостью.

«Москвич» помчался за город привычно, как лошадь, хорошо знающая дорогу. На берегу Утиного озера несколько лет назад облюбовал Жгульев укромный уголок, где воровал у жизни счастливые и грешные минуты…

Пока он возился с машиной, Альбина спустилась к воде и, оставшись в пестром купальнике, запрокинула лицо и руки навстречу солнцу. Ее можно было бы сравнить с жрицей, просящей у богов милосердия, если бы на лице ее не было написано все то же равнодушное «Обобьетесь!»

Евгений Иванович курил, сидя на травке, и задумчиво щурился на крепкое тело Альбины. Так мастер, прежде чем приступить к серьезной работе, выкуривает сигарету, вызывая в душе творческий настрой. Наконец Жгульев поднялся, открыл футляр фотоаппарата и деловито спросил: «Начнем, что ли?»

— Давай, — ответила Альбина, не открывая глаз.

Она обожала фотографироваться, это было какой-то болезненной страстью. Все стены в квартире Альбины были увешаны фотопортретами хозяйки. Собственно говоря, Жгульев покорил ее именно удачными снимками, при виде которых нельзя было не воскликнуть: «Если так хороша копия, то каков же должен быть оригинал!»

Поднеся к глазам «Киев», Евгений Иванович с удовольствием смотрел на подругу. То отходя, то приближаясь, то приседая, искал он наилучший ракурс. Вид был чудесный. Позади царственной Альбины лежала зеркальная гладь, а по небу легкой ладьей плыло облачко. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивает электричеством синтетический купальник Альбины.

Жгульев уже собирался нажать «спуск», как вдруг его глазу, прильнувшему к окошку видоискателя, открылась картина непонятная и совершенно странная. Позади Альбины, метрах в тридцати или около того, всплыло громадное бревно с длинной шеей, имевшей форму вопросительного знака. К шее крепилась змеевидная морда, более всего поразившая Евгения Ивановича.

— Ну! — нетерпеливо сказала Альбина, не догадываясь, какая драматическая картина разворачивается за ее спиной. — Ты меня уже заколебал!

Часовой мастер механически нажал кнопку и лишь тогда издал вопль, свидетельствующий о сильном душевном потрясении. Нечеловеческий крик его, видимо, вспугнул чудовище, и оно поспешно скрылось в озере. Все это произошло столь быстро, что когда удивленная Альбина открыла глаза и опустила руки, то кроме бледного друга своего ничего и никого не увидела.

— Ты чего, офонарел? — добродушно спросила она, решив по наивности, что крик его был вызван страстью. Но вид Жгульева ее встревожил. Он молча тыкал фотоаппаратом в направлении озера и не двигался с места.

Не обнаружив в воде ничего подозрительного, Альбина заволновалась. Тем временем Евгений Иванович, вероятно от нервного перенапряжения, разрыдался самым жалким образом. Альбина подбежала к нему и, приткнув его мокрое лицо к своей обширной груди, стала успокаивать:

— Ну, будет тебе, Жека, будет… Поплакали — и хватит!

Голос ее и теплый бюст постепенно успокоили бедного мастера, он рассказал подруге все, что видел. Со свойственным женщинам здравым смыслом Альбина решила, что спутник ее «маленько того», но виду не подала, а лишь сочувственно закивала, точно нянечка, слушающая больного. Понятно, что после таких волнений оставаться на берегу было бессмысленно, и они, сев в «Москвич», покатили в город малой скоростью.

Вернувшись домой, Жгульев закрылся в чулане, служившем ему фотолабораторией, и начал поспешно проявлять пленку. Его одинаково волновали оба возможных результата: если змей померещился, надо идти к врачу; если же все подтвердится, то… Что делать в этом случае, мастер пока не знал.

Наконец мокрая лента повисла сушиться. Жгульев осторожно разглядывал ее, ища нужный кадр. Вот оно! У Евгения Ивановича от напряжения даже заболела шея. Сомнений не было: позади Альбины торчала из воды какая-то тварь. Кто именно — разобрать пока было трудно.

Когда пленка подсохла, Жгульев приступил к печатанию. На фотобумаге, опущенной в проявитель, проступили пятна, которые быстро превращались в знакомые формы Альбины, застывшей в позе жрицы. Слева от нее вдруг возникла длинная шея со змеиной головой, а справа — темный холмик, торчащий из воды. Из-за большого расстояния очертания неизвестного существа получились слегка размытыми. Но самым обидным было то, что туловище животного было практически перекрыто Альбиной, занявшей почти весь кадр. Казалось, древний змей-искуситель вынырнул из озера, чтобы вручить Альбине запретное яблочко, но приблизиться не решался.

Напечатав с полдюжины фотографий, Жгульев стал соображать, что с ними делать дальше. Хотелось посоветоваться с мудрой супругой, но присутствие на снимке молодой дамы в купальнике исключало такой шаг. Чем больше Евгений Иванович думал, тем тоскливее ему становилось. Появись эта фотография в печати — в семейной жизни его начались бы неприятности. Дело в том, что Жгульев свято верил, что, покуда он не попался, совесть его перед женой чиста. Он глубоко уважал и даже побаивался супруги своей Зои Мироновны, женщины властной и в смысле морали беспощадной. Во-первых, она была старше мужа на четыре года, следовательно, — и умней. Во-вторых, Зоя Мироновна работала директором краеведческого музея, и Жгульев, хотя и зарабатывал больше ее, видел в жене прежде всего руководящего работника. Что же касается моральных устоев Зои Мироновны, высота их и крепость постоянно напоминали Жгульеву, как далеко ему до супруги. Взять хотя бы случай с неандертальцем.

Несколько лет назад в музее Зои Мироновны появилась скульптура неандертальца. Первобытный человек был вырублен в натуральную величину из мрамора и выглядел настолько естественно, что у некоторых посетителей возникло подозрение: уж не живой ли человек изображает далекого предка?

Зое Мироновне с первого взгляда не понравилась бандитская физиономия угрюмого неандертальца. Но главная причина неприязни была в другом — первобытный человек стоял совершенно нагой, даже не пытаясь прикрыться орудием охоты. Зоя Мироновна терпела сколько могла, затем начала принимать меры. По ее приказу неандертальца поставили лицом к стене, повернув спиной к посетителям. С точки зрения нравственности, эта поза была, бесспорно, удачной, но эффект произвела совершенно неожиданный. Публика, прежде равнодушно скользящая мимо скульптуры, теперь стремилась узнать, чем занимается неандерталец и не прячет ли он чего-нибудь такого-этакого от посторонних глаз. Любопытство было столь велико, что вокруг первобытного человека возник нездоровый ажиотаж и его в срочном порядке пришлось развернуть лицом к посетителям.

Но Зоя Мироновна не собиралась сдаваться и в скором времени нашла выход. Аккуратная табличка с анкетными данными неандертальца прикрыла стыд и срам. Предок с дубиной в руке и визитной карточкой, висевшей на шее на длинном шнуре, выглядел жутковато, но благопристойно. Казалось, в таком виде он и бродил в эпоху раннего палеолита, пугая коллег таинственными знаками на болтающейся дощечке… Подчиненные посмеивались над этой находкой Зои Мироновны, но протестовать не решались…

Понятно, такая жена измены не потерпела бы, и Жгульев не знал, как поступить с фотографией. Инстинкт самосохранения требовал уничтожить ее как опасную улику, но честолюбие и любопытство удерживали его от этого шага. Измученный борьбой, он окончательно запутался и за ужином громко смеялся, чтобы скрыть душевное смятение.

Ночью Евгений Иванович проснулся от сердцебиения. Кося глазом на строгий профиль супруги, он злобно подумал: «Фараон!» и заботливо прикрыл одеялом плечо Зои Мироновны. Полежав несколько минут, он осторожно прокрался в свой чулан, включил лампу и вновь стал разглядывать фотографию. «Мясная порода! — ругал он Альбину. — Такой кадр испортила…»

Неожиданно откуда-то сзади протянулась белая рука и быстро выхватила фотографию из его пальцев. Он обернулся и вскрикнул, словно за ним пришла смерть. За спиной опешившего мастера стояла супруга…

Если бы она без промедления учинила допрос, растерявшийся Евгений Иванович выложил бы все. Но Зоя Мироновна молча изучала снимок, Жгульев успел прийти в себя.

— Кто это? — сухо спросила жена.

— Откуда мне знать, — вполне искренне удивился Жгульев.

— Может, еще скажешь, что видишь эту даму впервые? — съязвила супруга.

— Да! — твердо ответил Евгений Иванович. — Я вижу эту даму впервые.

Зоя Мироновна посмотрела на мужа тем проницательным взглядом, от которого начинали дрожать чучела хищников в краеведческом музее, но он выдержал и это испытание.

— Тогда зачем ты ее фотографировал?

— Видишь, Зоя, как легко можно ранить подозрением… — с укором произнес Жгульев. — Всмотрись внимательно, и все поймешь.

Склонившись к лампе, Зоя Мироновна с минуту разглядывала снимок, затем спросила:

— Что за животное на втором плане?

— Наконец-то! — Жгульев обиженно хмыкнул. — Его-то я и снимал. А эта чертова баба все испортила… Мне кажется, это какой-то доисторический змей.

Будучи женщиной образованной, Зоя Мироновна тотчас вспомнила про загадку озера Лох-Несс и задумалась. Она готова была поверить мужу, и все же пышная особа на переднем плане вызывала подозрения.

— Как ты очутился на озере?

— Очень просто, — ответил супруг, испытывая тот прилив вдохновения, когда ложь льется легко и естественно и когда сам рассказчик начинает верить, что именно так все и происходило. Подробно повторять историю, им изложенную, нет смысла, да и невозможно передать движения губ, бровей, игру глаз — всю мимику Жгульева, которая, собственно, и вызывала доверие к его рассказу. По словам его, дело обстояло так.

Проезжая мимо вокзала, часовой мастер заметил «голосующую» семью с ребенком и чемоданом. Он остановился; оказалось, семье нужно было в Щегловку, до которой почти пятьдесят километров, вдобавок, по плохой дороге. Он, разумеется, отказывался, те умоляли, поскольку автобус уже ушел, а у них на руках годовалый малыш. Сжалившись, Евгений Иванович согласился ехать за пятнадцать рублей. На обратном пути из Щегловки решил смыть с машины грязь. Подъехав к озеру, стал драить «Москвич», и тут неожиданно вынырнула «эта динозавра». По словам Жгульева, он совершенно растерялся, но после вспомнил, что в машине лежит фотоаппарат. Едва он успел направить объектив на змея, как вдруг из травы возникла «эта красотка» и перегородила пейзаж. Второй раз щелкнуть он уже не успел…

Все это было изложено столь достоверно и обстоятельно, что Зоя Мироновна была вынуждена снять подозрения, хотя осадок в душе остался. Теперь, когда алиби супруга было установлено, мысли ее полностью переключились на загадочное животное. Научная ценность фотографии была очевидна.

— Евгений, — торжественно произнесла Зоя Мироновна, — понимаешь ли ты, какая ответственность ложится на твои плечи?

Жгульев не понимал, но кивнул, вздрогнув при слове «ответственность».

— Ты станешь известным! — продолжала жена. — Тебе придется давать интервью. Помни, Евгений, всему хорошему в себе ты обязан семье!

Она приблизилась к побледневшему супругу и прикоснулась губами к его влажному лбу, словно благословляя на решающую битву. Евгений Иванович начал мелко дрожать, как мерзнущая собака, но глаз с жены не сводил.

— Отнесешь фотографию в журнал «Наука и мы», — подумав, сказала Зоя Мироновна, — отдашь под расписку главному редактору или заместителю. Про пятнадцать рублей за поездку в Щегловку не говори: твой облик от этого проигрывает…

Самолюбие ее частенько страдало, что муж у нее — всего лишь часовой мастер. Теперь же Евгений был близок к тому, чтобы стать знаменитым. Зоя Мироновна смотрела на него другими глазами.

— Тебе нужен новый костюм! — сказала она.

— Обойдусь, — застеснялся Жгульев.

— Не спорь!

Они вернулись в постель. Каждый из них был счастлив по-своему.

Бандуилов получает задание

Душным июньским утром в одной из квартир Утиноозерска лежал в ванне долговязый мужчина с гладко выбритой головой. Он лежал на спине, упираясь торчащими из воды ногами в кафельную стенку. Сливовые глаза его смотрели из глубины обреченно и задумчиво. Когда запас воздуха иссяк, человек дернулся и с шумом, как крупная рыба, выпрыгнул из воды. Он обтер тело полотенцем, прошлепал, оставляя мокрые следы, на кухню и залпом осушил банку холодного молока.

Часы пробили десять. На соседнем балконе два хриплых мужских голоса заревели: «Стара печаль моя, стара!» Бритоголовый поморщился, оделся и, прихватив портфель с гравировкой «Алексею Бандуилову от любящих коллег», отправился на работу.

Через четверть часа он выскочил из троллейбуса у Дворца бракосочетаний, украшенного ярким панно «Обещал жениться — женись!», свернул за угол и вошел в двенадцатиэтажную коробку из стекла и бетона. Среди множества контор, населявших эту Вавилонскую башню, располагалась на седьмом этаже редакция научно-популярного журнала «Наука и мы», где служил Бандуилов. Добравшись до своей комнаты, он поздоровался с Томиловым, плюхнулся в кресло и, включив вентилятор, подставил под струю воздуха волосатую грудь.

— Ну и пекло! — сказал Бандуилов.

— Тридцать два в тени, — сообщил Рудольф Семенович Томилов. Он вел в журнале литературный отдел и любил точность. Не прошло и минуты, как Томилов задремал. Он частенько засыпал над пухлыми рукописями. Нос его, блестевший точно начищенный сапог, опускался все ниже, пока не касался страницы, и тогда Томилов вскидывался, с тревогой поглядывая на соседа по кабинету. За свою долгую редакторскую жизнь он приучился опасаться всех подряд: начальства, коллег, но пуще всего — присылаемых в редакцию рукописей. Он мечтал дослужить до пенсии и целиком отдаться любимому занятию — разведению цветов на своем огороде. И чем ближе было до пенсии, тем подозрительней становился Рудольф Семенович. Все авторы, за исключением признанных, казались ему дерзкими графоманами, которые всеми правдами и неправдами стремятся к публикациям. Вместо того, чтобы отыскивать в потоке рукописей редкое, но обещающее зерно, он механически гонялся за явными просчетами и испытывал неприятное чувство, если таковых не обнаруживал. Случалось, увлекшись чтением, он на какое-то время терял бдительность, но затем одергивал себя, не сомневаясь, что позволил себе минутную слабость…

Что же касается признанных мастеров, то к их произведениям Томилов относился с уважением, хотя и писал на полях рукописи едва заметные замечания тонко заточенным карандашом. Если в рассказе, к примеру, присутствовала фамилия Алябьев, он ставил вопрос: «Уж не тот ли это Алябьев, который писал музыку?» Встретив в рукописи фамилию Чубарич, он бросал на полях реплику: «У нас в эскадроне служил некий Чубарич. Уж не он ли это?»

К Алексею, который был моложе его на двадцать лет, Томилов относился уважительно и часто с ним советовался, хотя Бандуилов занимался в журнале вопросами науки и техники.

Алексей придвинул пачку писем и погладил гладкий свой череп. Голову он начал брить с прошлого года, когда вдруг обнаружил, что начал стремительно лысеть. Супруга Рита, увидев впервые его гладкую, как бильярдный шар, голову, оторопела, затем закатилась в приступе смеха, всхлипывая: «Фантомасик ты мой!»

«Дорогая редакция! — читал Алексей первое письмо. — О себе скажу кратко. Пол — мужской. Профессия — сутки работаю, сутки отдыхаю. Теперь о деле. Посылаю вам проект ракетоплана на три столика и пять стюардесс, с шестью грузовыми отсеками и двумя фотонными движками…»

Вздохнув, Бандуилов взял в руки следующее письмо:


«Давно читаю ваш журнал — прекрасный учебник жизни и смерти. Не понимаю, почему ваш журнал до сих пор не заинтересовался тем, что происходит в химчистках. А там происходят очень странные вещи. Кстати, можете заодно и свои вещи прислать к нам в химчистку. Возвратим такими, что не узнаете!
Приемщик Пантелеев».


Третье письмо было от Варвары Михайловны Лосевой.


«Дорогая редакция! Я простая домохозяйка. На днях случайно купила альбом для вязания, а в нагрузку дали ваш журнал. Сначала хотела выбросить, но потом заглянула и не смогла оторваться. Всю ночь читала запоем. Плакала, смеялась, думала о своей жизни. Особенно понравились мне статьи про пересадку органов и про пчелиные семьи. Все это чистая правда. Так оно и было. От мужиков нынче никакого толку. Спасибо вам!»


Стук в дверь прервал чтение. В комнату решительно вошел представительный мужчина с «дипломатом» в руке.

— Я по вопросу изобретения, — сказал он, обращаясь к Томилову.

— Это не ко мне, — поспешно произнес Рудольф Семенович, кивнув на Бандуилова. — Вам к Алексею Николаевичу…

Мужчина приблизился к столу Бандуилова и, понизив голос, сказал:

— Вопрос государственной важности! — оглянувшись на Томилова, он спросил полушепотом: — При нем можно?

— Это свой, — успокоил его Алексей, определив уже посетителя и ища способ, как побыстрей от него избавиться. За годы своей работы в журнале он насмотрелся на таких прохиндеев. В то время, как честные и талантливые изобретатели стеснялись лишний раз напомнить о себе, эти жуки колотили во все двери, требуя внимания к своим прожектам.

— Мною разработана методика беспарашютных прыжков! — сообщил гость и, наклоняясь, добавил: — Причем с любой высоты…

— Рад за вас, — сказал Бандуилов. — Чем могу быть полезен?

— Меня зажимают! — мужчина положил на стол «дипломат», собираясь его открыть. — Нужна ударная статья! Мы должны преодолеть психологический барьер. Начать массовое внедрение!

— Можно, — согласился Алексей. — Но при условии, что вы сейчас продемонстрируете свой способ. — Он кивнул на окно. — Если вы выпрыгнете, а затем вновь зайдете к нам, я берусь вам помочь.

— Понял! — мужчина выпрямился, холодно глянул на Бандуилова. — Бюрократизм 983 пробы. — Он направился к двери, но прежде чем выйти, обернулся: — До встречи в другом месте!

Посетитель исчез.

В этот момент затрещал телефон на столе Рудольфа Семеновича. Томилов отпрянул от аппарата, но все же пересилил себя, взял трубку и сказал: «Слушаю!».

Встревоженный взгляд его замер на Бандуилове.

— Здесь, — сказал Томилов. — Уже идет!

Рудольф Семенович положил трубку и скорбно сообщил:

— Тебя ждет главный…

Алексей пошел «на ковер», не ожидая от этого вызова ничего хорошего.

Главный редактор Устюгин был из тех руководителей, которых принято называть автократами. Возражать или убеждать его было делом бесполезным. Он не кричал, не топал ногами, но все, что он произносил, было солидно, как абсолютная истина. Даже банальные мысли он изрекал столь внушительно, что они приобретали чрезвычайную глубину, и слушатели чувствовали себя заблудшими овцами, стоящими у подножия горы, с которой вещает мудрый Моисей.

Самым неприятным для его подчиненных было то, что они никогда не могли предугадать заранее мнение Устюгина. Его решения не поддавались прогнозам. Случалось, ему показывали совершенно безнадежный материал, и он вдруг находил в нем массу достоинств. Иногда же Устюгин снимал статьи, которые ни у кого не вызывали сомнений. Причем под каждое свое решение он подводил мощную теоретическую базу. Сотрудники, естественно, нервничали, пытались вычислить ход его мыслей, но Устюгин неизменно опровергал их расчеты. У Алексея на этот счет была своя «теория»: он полагал, что у шефа, в отличие от других людей, которые сначала рассуждают, а затем делают выводы, мозг работает иначе — прежде делается вывод, а затем под решение подводится нужная «концепция».

Алексей вошел в кабинет главного и, сделав несколько шагов, остановился. Устюгин неподвижно сидел за столом, похожий на бюст.

— Вызывали, Андрей Михалыч? — спросил Алексей.

Устюгин протянул ему фотографию.

— Полюбуйся!

Алексей уставился на пышную молодуху, пытаясь сообразить, кто она такая и какое он имеет к ней отношение.

— Вглубь гляди, вглубь! — подсказал шеф.

Тут только Бандуилов обратил внимание на странный предмет на заднем плане: не то лебедь, не то змей.

— Есть мнение, что в Утином озере обитает доисторический ящер, — озабоченно произнес главный. — Животное видели в один и тот же день два человека, вот их данные, — он протянул Бандуилову листок с фамилиями, адресами, телефонами. — Я беседовал с этим… как его там… Жгульевым. Занятная вырисовывается картина! И не хочется верить, и не верить нет оснований. Что скажешь?

— Довольно неожиданно… — Алексей пожал плечами. — Хотя, с другой стороны, фотография — аргумент серьезный. Если, конечно, не розыгрыш…

— Экспертиза показала, что это не фотомонтаж. Более того, животным заинтересовались в Институте Прикладных Проблем, они собираются начать поиски в озере. Что из этого выйдет, пока не ясно. Но оставаться в стороне мы не можем. Так что бросай все и займись ящером! — Устюгин поднял палец. — Задание, сам понимаешь, архиответственное! Материал должен вызывать у читателя чувство гордости за нашу богатейшую природу, за наше Утиное озеро, которое не уступает пресловутому Лох-Несс!

— Понял, Андрей Михалыч! — деловито ответил Алексей, демонстрируя готовность немедленно приступить к заданию.

— Но смотри, Бандуилов! — строго произнес шеф. — Чтоб никакого идеализма и субъективизма. Чтоб без бульварной дешевки, за которую тебя уже били. Иначе мы с тобой расстанемся!

— Понял, Андрей Михалыч, — кивал Алексей.

— Ты парень способный, — подобрел главный. — Иди работай!

Бандуилов покинул кабинет и энергично зашагал в свою комнату. Он был возбужден, в голове теснились приятные мысли. Задание сулило великую журналистскую удачу. Правда, праздник омрачало напоминание шефа о выговоре…

Схлопотал его Алексей на супругах Старобыкиных из райцентра Салавайска. До редакции дошли слухи об удивительных способностях этой четы: муж якобы передвигал взглядом предметы, а жена читала с завязанными глазами. Алексей был командирован в Салавайск, чтобы проверить факты. Слухи, как обычно, оказались преувеличенными, но и того, что семейство продемонстрировало Бандуилову, вполне хватило для сенсационного материала. Петр Порфирьевич Старобыкин успешно двигал взглядом стул местной фабрики, а Марья Ивановна Старобыкина читать не умела даже с открытыми глазами, зато деньги различала действительно на ощупь.

Статья Бандуилова о феноменах вызвала много шума. В Салавайск прибыла комиссия из видных ученых, возглавляемая академиком. Проверка закончилась конфузом супругов. Во время эксперимента стул местной фабрики вместо того, чтобы перемещаться, жалобно заскрипел и развалился на месте, что случалось иногда с салавайской мебелью. Двигать же иногородние стулья Петр Порфирьевич наотрез отказался. Что касается Марьи Ивановны, то она, вероятно, от волнения, полностью запуталась в денежных знаках. В центральной прессе появился фельетон, — едко высмеивающий любителей дешевой сенсации из журнала «Наука и мы». Главный редактор устроил разнос, грозился уволить Бандуилова, но ограничился выговором.

Да и не мог Устюгин уволить Алексея, ибо второго такого пера в редакции не было. Никто из сотрудников не умел так лихо заинтриговать читателя, так доступно и просто изложить сложные научные идеи. И то, что писать о ящере поручено было именно Алексею, еще раз подчеркивало его роль в журнале. От этих приятных мыслей он шагал уверенно и чуть заметно улыбался…

Встреча с очевидцем

Алексей начал с того, что составил план ближайших действий. Согласно этому плану, он должен был встретиться с очевидцами, познакомиться с литературой о ящерах, прочитать все, что известно об обитателе озера Лох-Несс, посетить Институт Прикладных Проблем, который будет вести поиски, и установить тесные контакты с учеными.

Прежде всего необходимо было побеседовать с часовщиком.

Алексей пришел к нему в мастерскую после обеденного перерыва. В узкой, как пенал, комнатке было пусто. За деревянным барьером одиноко сидел мастер, хмуро ковыряясь в будильнике. Он мельком глянул на посетителя и продолжил свое занятие.

— Извините, — сказал Бандуилов, — не вы ли Евгений Иванович Жгульев?

Часовщик настороженно уставился на бритоголового, подумал и ответил: «Ну, допустим, я…»

— Очень приятно, — сказал Алексей. — Я из журнала «Наука и мы». — Он протянул руку. — Будем знакомы! Бандуилов Алексей Николаевич!

Жгульев поспешно пожал его руку, обрадовался, засуетился, выбежал из-за перегородки, закрыл на ключ входную дверь, повесил табличку «Учет» и, улыбаясь, подвинул гостю стул.

— Я в вашем распоряжении, — сказал он, усаживаясь напротив.

— Видите ли, Евгений Иванович, — произнес Бандуилов, — ваша фотография — пока что единственное убедительное доказательство того, что в Утином озере живет загадочное существо. Поскольку я готовлю о нем статью, мне важно услышать ваш подробный рассказ. Так что, Евгений Иванович, постарайтесь вспомнить все по порядку: как, что, когда?

Жгульев задумался, как бы напрягая память. Он «держал» паузу очень профессионально: за последние дни он так часто описывал знакомым свою встречу с чудовищем, что у него сложилось устное произведение, с которым он вполне мог выступать со сцены. Причем каждый раз Евгений Иванович дополнял историю красочными деталями, но чувства меры не терял.

— Попробую с самого начала, — сказал мастер, — чтоб ничего не упустить… Хотите верьте — хотите нет, у меня в тот день какое-то предчувствие было. Вот что-то такое беспокоило, сверлило, как говорится, места себе не мог найти… — Далее Евгений Иванович подробно изложил уже знакомую читателю легенду о поездке в Щегловку, исключив по совету супруги упоминание о пятнадцати рублях, и наконец добрался до остановки на берегу озера. — Мою я, значит, машину, как вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Оборачиваюсь — глазам своим не верю! В жизни ничего подобного не видел. Метрах в двадцати возвышается над водой огромное животное темно-зеленого цвета. Шея длинная, голова как у змея, но гораздо крупней, примерно во! — Он показал руками размер головы. — Но главное, конечно, не это. Что меня больше всего поразило, так это — глаза! Карие, размером с куриное яйцо, и взгляд вроде бы понимающий, я бы даже сказал, усталый взгляд. Да… — Жгульев помолчал, словно вспоминая волнующую картину. — Смотрели мы друг на дружку с минуту, я, конечно, шелохнуться боюсь. А потом он вдруг как будто мне кивнул. Понятно, мне это могло померещиться, если бы он раз кивнул. Но ведь три раза подряд! Я в ответ тоже слегка головой мотнул. Стоим так, киваем, а что дальше делать — не знаю… Тут он вдруг звук издал, странный такой звук, вроде простуженного шипения. Кто его знает, может, он о чем-то просил. Мне бы, наверно, тоже надо было что-то проквакать, а я начал пятиться к машине, за фотоаппаратом. Осторожно так пятюсь и киваю, мол, погоди, не исчезай… Схватил аппарат, а он уже на погружение пошел. Может, не хотел, чтобы я его снимал. Но все-таки щелкнуть я успел. — Жгульев вздохнул: — Не выскочи эта баба, кадр получился бы что надо!

Жгульев расстроенно махнул рукой. Алексей достал из портфеля фотографию.

Даниэль Кельман

Под солнцем

— Впечатление такое, что она позирует, — заметил он.

Паровоз пронзительно засвистел, и Крамер проснулся. За окном мелькали темные столбы устремленных к небу тополей, вдали виднелись пальмы, а за ними поблескивала полоска моря. Крамер сидел спиной по ходу поезда: деревья, попадая в его поле зрения, с бешеной скоростью проносились мимо, после чего движение их замедлялось и они постепенно растворялись в ярком свете. На темно-синем небе ни облачка, огромное солнце карабкалось к зениту; мягкими волнами поднимались луга на горизонте; виноградники надежно скрывались за дымкой испарений.

Теперь вагон был почти пуст. Перед тем как заснуть, Крамер все сетовал про себя на то, что ему не досталось места в тени. Но сейчас совсем другое дело: он поднялся и пересел напротив. Кроме него купе занимал старик – прислонившись головой к стеклу, он со свистом храпел. Еще – полная женщина, виднелись только ее затылок, волосы и мясистая рука, покоившаяся на ручке кресла, а наискосок от нее – белокурая девочка лет одиннадцати-двенадцати в летнем платьице без рукавов.

Крамер снова посмотрел в окно. Проезжали деревню: красные крыши, каменные дома, люди на проселочной дороге, старый грузовик перед шлагбаумом. Слегка покосившийся замок, снова тополя и пинии. Вот он, мир Бонвара.

Наконец-то. Свет Бонвара, деревья Бонвара, море Бонвара. Все это Крамер уже давным-давно знал, но только сейчас впервые видел своими глазами. Необыкновенные и волнующие чувства переполняли его, словно сам Бонвар создал мир за окном, и в определенном смысле так оно и было, ведь откуда бы взяться этому великолепию, как не от соприкосновения с его поэтическим гением! Закрываясь от ослепительного солнца, Крамер вытянул руку, но тут же снова опустил, чуть не вскрикнув от боли. Толстуха закрутила головой, девочка укоризненно на него посмотрела. Крамер почувствовал, как заливается краской. От стыда и обиды. Прострел мучил его со вчерашнего дня, с того самого момента, когда, разбирая в гостинице чемодан, он нагнулся, чтобы достать носки… «Проклятье, разве этим страдают не только старики?» – Крамер осторожно погрузил спину в мягкое кресло.

— Кто ее знает, может, и позирует, — согласился Жгульев, — увидела у меня в руках фотоаппарат и захотела попасть в кадр. Это ведь женщина!

Послышался неприятный запах пота. Он поднял голову, увидел форменную фуражку, под ней усы: «Billet, s\'il vous plaot!».[1] Крамер стал искать кошелек, где же он?… Ага, вот. Протянул человеку в синем билет, тот впился в него глазами на одну, две, три секунды… Крамера охватило беспокойство. Неужели что-то не в порядке?

Точно, случилось самое страшное. Контролер опустил билет, покачал головой и что-то сказал по-французски, но Крамер ничего не понял. Теперь даже старик проснулся и таращился на него. Кондуктор сделал недвусмысленное движение рукой: встать! Крамер повиновался и почувствовал слабость в коленях. Кондуктор показал на цифру – нарисованную на стене красную единицу, – потом на билет. Крамер понял и покраснел больше прежнего. Достал портфель из багажной сетки и направился во второй класс. Дверь вагона закрылась за ним, но он все же услышал, как кондуктор что-то сказал и как засмеялась девочка. В следующем вагоне толпились люди и стояла нестерпимая духота – кондиционер не работал. Крамер, скрючившись, пробрался к свободному месту и осторожно опустился на скамейку. Рядом обливался потом мужчина в майке, напротив, не обращая внимания на запретительный значок на стекле, курила пожилая женщина. Скамейка была жесткая, солнце нещадно палило. Крамер закрыл глаза.

— А вы с ней не познакомились? — поинтересовался Алексей. — Может, она тоже видела животное?

По шуршанию бумаги и резкому запаху колбасы он понял: сосед разворачивал обед. От колбасы и сигаретного дыма, от покачивания поезда, жары и чавканья его подташнивало. Крамер снова открыл глаза, стало немного легче. В надежде, что поможет чтение, вытащил из портфеля книгу.

— Какой там видела! — Евгений Иванович даже скривился. — По лицу же видно, что даже не догадывается….. А знакомиться с ней после этого, по правде говоря, и не хотелось.

«Бонвар. Жизнь и творчество», автор – Ханс Баринг. На титульном листе – знаменитый портрет писателя, сделанный в 1960 году: белый пиджак, коротко подстриженная бородка и развевающиеся на ветру волосы. На заднем плане в дымке – группа деревьев и что-то синее, похожее на реку. Фотограф или кто-то рядом с ним, видимо, привлек внимание Бонвара: в глазах играли веселые искорки и угадывался неподдельный интерес. На обороте, над самой рекламой, – маленький снимок Баринга: очки и надменная улыбка. Крамер раскрыл книгу; страницы были загнуты, смяты и испещрены тонкими карандашными линиями, восклицательными и вопросительными знаками, разного рода подчеркиваниями.

Глава первая. Детство. 1908 год. В семье крупного промышленника, к тому же из гугенотов, рождается сын, Анри Бонвар. Окружающая среда соответствующая. Все как в романах с пыльных книжных полок: гувернантки, модные курорты, застывшие на фото позы – в матросском костюмчике и с плеткой, позже – домашний учитель.

— Ну, а как спина выглядит? — спросил Бандуилов.

Глава вторая. Отрочество. Лесные прогулки в одиночестве, дружба с деревенскими детьми и с большой собакой. Новые, более дорогие учителя; обучение на четырех языках. Смерть матери, первая трещина в безоблачной жизни и первые сомнения относительно незыблемости радужного мира. Затем пансион: длинные коридоры, темные углы, учителя в накрахмаленных воротничках, их морщинистые губы. Преследования одноклассников и насмешки у него за спиной. Кому-то так достается от Бонвара, что тот попадает в больницу. С этого момента Анри начинают уважать. Каникулы: он взрослеет, к нему обращаются на «вы». Отец женится вторично и стесняется сына. Умирает собака. Бонвар начинает дневник.

— Чья спина? — не понял мастер.

Глава третья. Юность (ох уж эти претенциозные переклички с Толстым!). Мировая война в четыре раза умножает семейный капитал. Война заканчивается, а еще через восемь лет заканчивается учеба в школе. Увлечение горничной и решение отца положить конец истории – бедняжку отправляют далеко-далеко. Фотография: на бледном лице Анри выражение легкого недоумения. Он уже не в матроске, а в сшитом на заказ костюме. Годы учения в Париже: семестр на юридическом, потом шесть семестров на философском и еще три на математическом. Бон-вару двадцать три, он объявляет о своей помолвке, два месяца спустя помолвка расторгается. Выходит в свет томик рассказов, но остается незамеченным. Потом умирает отец. После продажи фирмы к сыну приходят богатство и независимость. Неожиданно он уезжает из Парижа и поселяется в шведской деревушке. Проводит там почти год, оборвав все связи с миром. В морозную новогоднюю ночь 1932 года, в полном одиночестве и кромешной темноте пытается покончить с собой. Полчаса держит пистолет у виска, наконец нажимает курок, раздается жалкий щелчок – осечка. В эту ночь Бонвар сжигает свои дневники и начинает писать. Конец 1933-го, он возвращается в Париж, в его чемодане – первая часть рукописи «Под солнцем».

— Ящера, — уточнил Алексей.

Глава четвертая. «Excusez-moi!»[2] Что такое? Крамер поднял голову, перед ним стоял сосед и хотел пройти. Стиснув зубы, Крамер стал медленно поворачиваться боком, чтобы освободить проход. Вдруг поезд резко затормозил, мужчина потерял равновесие и ударил его локтем по голове. «Pardon».[3] Переваливаясь с боку на бок, добрался до двери и вышел. На перроне в последний раз мелькнула его майка, потом он скрылся. Крамер, стараясь держать голову прямо, уставился на промасленную от колбасы бумагу, валявшуюся у него в ногах. Толчок, поезд тронулся, и бумагу отбросило под сиденье.

Глава четвертая. Трехлетнее путешествие по Африке. Москиты, мухи цеце, зеленые в крапинку змеи. Безумие и смерть, подстерегающие на каждом шагу, духота и влажность. Зловонная падаль по краям дороги, разлагающиеся трупы людей на полях, многоголосие джунглей по ночам. Темные волосатые пауки на коричневых стволах; великая искрящаяся преисподняя. Бонвар возвращается в Европу, первая часть «Под солнцем» завершена.

— Детали я, конечно, не разглядел, так что за подлинность не ручаюсь; кожа вроде грубая, шершавая, а по самому верху зубчики торчат или бугорки. Знаете, я такую тварь видел, кажется, у дочки в учебнике, там на картинке всякая доисторическая живность…

Его по-прежнему не балуют вниманием. Похвалы Томаса Манна, негативные отзывы Дёблина, письмо Джойса, высоко оценившего книгу. Знаменитый ответ Бонвара, одно из его весьма редких высказываний о собственном творчестве: «I do not think, Sir, that we can create life out of words; we can only try to reshape its senseless and cruel beauty».[4] Он женится на секретарше, переезжает в Лозанну и приступает ко второй части. Фотографии: Бонвар за огромным письменным столом, Бонвар в тропическом шлеме. И тут началась война.

Работа над главным произведением приостанавливается, выходят романы «Кафедральные соборы Рима» и «Упадок». В 1943-м едет в Париж, чтобы, по его собственным словам, осмотреться. За этот поступок его будут попрекать даже много лет спустя. На первых цветных фото: атлетически сложенный, элегантный и жизнерадостный человек. В 1945 году Бонвар переезжает в Нью-Йорк, брак распадается. 1950-й: появляется вторая часть «Под солнцем».

К дверям мастерской время от времени подходили люди, вероятно, заказчики, читали табличку «Учет» и, подергав ручку, удалялись.

В год рождения Крамера к Бонвару неожиданно приходит мировая слава. Но ни Крамер, сын банковского служащего, ни его родители, ни все те, кто составлял крамеровское окружение в уцелевшем от бомбежек немецком городе, об этом не знали. Никто здесь не заметил и первых интервью Бонвара, оказавшихся вместе с тем последними; в них он жестоко высмеивал беспомощных журналистов. И, конечно же, сообщений прессы о втором браке, вскоре распавшемся, о его поездке на год в Китай и о крупном скандале, который разразился после его отказа от Нобелевской премии. («Я не нуждаюсь ни в творческой, ни в финансовой поддержке тех, кто чествует посредственность».) Крамер впервые прочитал о Бонваре десятилетним школьником; он до сих пор помнил ту газетную заметку, где говорилось о переезде писателя на побережье в Ури. Там же была плохого качества черно-белая фотография просторной виллы, окруженной смазанными пальмами, и каменной террасы, далеко выступающей в темно-серое море.

Бандуилову стало неловко.

Поезд затормозил, и в вагон неожиданно ворвалась тень вокзала. Мимо медленно и величаво проплыли закусочная, киоск и синяя вывеска с белой надписью: «Oury-sur-Mer». Крамер захлопнул книгу и положил в портфель. Хватился фотоаппарата. Все в порядке – тот лежал на месте. Он взялся за спинку сиденья, и началась настоящая пытка – вставание.

— Извините, Евгений Иванович, — сказал он, поглядев на часы, — отрываю вас от работы, а у вас клиенты…

Было жарко уже в поезде, но на улице оказалось и того хуже. Некоторое время Крамер, чтобы немного привыкнуть, просто стоял. Тихо стоял перед стендом. Знаменитое место, знаменитое по одной-единственной причине. Пожилой носильщик толкал тележку. А вдруг он?… Разумеется, большинство местных знали Бонвара, по меньшей мере видели его. Вот бы спросить! Но Крамер не говорил по-французски. Носильщик скрылся, унеся с собой все сведения.

Жгульев засмеялся.

Крамеру исполнилось пятнадцать, когда он в первый раз прочитал «Под солнцем». Впечатление от книги было ошеломляющим и таким осталось до сих пор. Мир вокруг сразу преобразился. Луга, деревья и небо, а еще машины, улицы и грубые бетонные постройки вдоль обочины – все засветилось новыми красками. Людей, даже самых скучных и бледных, вдруг окутала дымка таинственности. А в избитых словах неожиданно заиграли свет и музыка. В восемнадцать лет Крамер прочитал всего Бонвара. Через год началась учеба в университете, и как раз тогда вышла третья, последняя часть «Под солнцем».

Ее воздействие было грандиозным. Здесь мастерство писателя достигло высшего совершенства. Фразы, казалось, выбивали из языка доселе невиданные молнии и искры света. Для Крамера эти две недели стали настоящим блаженством: дойдя до конца книги, он начинал сначала. Однажды телевизионщики подкараулили Бонвара во время прогулки с актрисой, исполнявшей главную роль в экранизированном «Упадке». Вскоре после этого сыграли свадьбу.

— Дорогой вы мой, — ласково произнес он, — наш клиент — самый терпеливый клиент. Так что не беспокойтесь и не торопитесь! — Мастер достал ключи. — Давайте прямо сейчас смотаемся на озеро, и я покажу вам место, где все произошло. Согласны?

Привокзальную стоянку наводнили шикарные лимузины. В центре возвышался щит с планом города и красной стрелкой: «Vous êtes ici».[5] Наискосок от стрелки – квадрат, покрытый маленькими крестиками. Крамер посмотрел вокруг и попытался сориентироваться по внутреннему компасу (если у него, да и вообще у кого-нибудь, таковой имелся) на тот, что был указан на карте. «Море там, здесь вокзал, значит, мне… все верно, туда».

Через перекресток (теперь внимательно, по этой стороне), мимо двух новостроек, между каменных стен, и вот он – берег. Сверкающая голубая поверхность, где-то вдали переходящая в небо. Запах водорослей. Крики чаек, людские голоса и хлюпанье моря. Гигантский отель в стиле Belle-Epoque и желтые жалюзи вдоль фасада, за отелем особняки, балконы, террасы и мраморные колонны. По асфальту неуклюже, мотая головами, расхаживали птицы, на воде красовались два лебедя. Крамер застыл на месте и на мгновение ощутил легкость бытия, какая случается только во сне. Именно эта самая набережная описывалась в знаменитом пассаже из книги «Под солнцем». Крамер знал его наизусть. В восторженном порыве он шагнул вперед и почувствовал, что наступил на что-то мягкое. Собачья какашка, черная и мерзкая, прилипла к ботинку, и в ту же секунду Крамер вышел на самое пекло, под палящее солнце, на слишком многолюдную дорожку, ведущую к морю. И, как назло, ни одного бордюра, чтобы соскоблить вонючую гадость.

— Ну конечно же, — обрадовался Алексей, — я и сам хотел попросить вас об этом, а вы будто мои мысли прочитали!

Первое письмо Бонвару он написал в восемнадцать лет. Желая выразить признательность и благодарность человеку, которому столь многим обязан. Так Крамер объяснял свой порыв. На самом же деле тут скрывалось кое-что еще: он жил в убогом городе, и такой же убогой была его семья и все люди, которых он знал. Они ходили на работу, возвращались домой, говорили об автомобилях, политике и еде. Его школьные приятели разбирали мотоциклы, курили, сначала тайком, потом открыто, и интересовались футболом. Выбирай любое занятие, мало ли возможностей – но Крамеру хотелось чего-то совсем иного.

Правда, на этом все не кончалось. Где-то существовал мир, преисполненный богатства и красоты, в котором жил и создавал свои творения Бонвар. Между этим миром и тем, что окружал Крамера, не было ничего общего; никакой связующей нити. Или?… Письмо могло бы на короткое время установить эту связь. Крамер таял от восторга, воображая, как Бонвар держит в руках послание и как его, Крамера, слова перетекают в мысли автора «Под солнцем». Но ответ не приходил. Тем не менее Крамер постоянно думал о нем и даже по прошествии многих месяцев все еще ждал. Ответное письмо так и не пришло. Уже потом, из Баринговой биографии, выяснилось, что у Бонвара работал секретарь, он-то и просматривал приходящую почту, откладывая все второстепенное. Разумеется, письмо, над которым Крамер корпел в течение месяца почти каждую ночь, отнесли в разряд второстепенных. Бонвар его даже не видел.

Они покинули мастерскую. Жгульев закрыл дверь и провел журналиста к машине.

Сейчас сворачивать или подальше? Мощеная дорога между стенами домов круто поднималась в гору. Крамер попробовал припомнить схему, но та мутным искаженным пятном расплывалась перед глазами. Лучше всего – спросить. Крамер собрался с духом и кинулся прохожему наперерез:

Прежде, чем отправиться на озеро, они заехали домой к Бандуилову, поскольку Алексей захотел захватить с собой фотоаппарат. Ему показалось неудобным оставить Евгения Ивановича у подъезда, и они поднялись в его квартиру вместе. Пока Алексей перезаряжал пленку, часовой мастер чинно сидел на стуле, разглядывая обшарпанную мебель, потом прошел на кухню и, осмотрев ее, вернулся на место с затаенной улыбочкой.

– Excusez-moi![6]

Это был пожилой господин в белой шляпе и с тростью. Он вскинул брови и посмотрел на Крамера.

Когда «Москвич» уже мчался к озеру, Жгульев вдруг спросил:

– Je… Je cherche le cimetière…[7]

– Le cimetière![8] – Человек, не скрывая удивления, рассмеялся, потом увидел портфель Крамера и что-то сказал – по всей вероятности, что-то смешное. Крамер вежливо улыбнулся.

— Вам случайно мебельный гарнитур не нужен?

Подняв трость, мужчина принялся описывать в воздухе кривую, которая, как ему казалось, указывала путь, но на самом деле плела сложную паутину во все стороны: «налево», «направо» и «прямо». Через несколько фраз Крамер сдался и только молча кивал в ожидании, когда же мужчина закончит.

– Avez-vous compris?[9]

Вопрос прозвучал неожиданно, и Бандуилов даже растерялся.

– Oui, oui, merci beaucoup![10] Почему именно во французском у него всегда были большие пробелы? И почему он так и не удосужился их устранить?

– Bien. Bonne journée, Monsieur![11]

Довольный собой, мужчина бодро зашагал восвояси. Крамер грустно смотрел ему вслед, потом решил свернуть направо. Дорога круто шла в гору, и каждый шаг болью отзывался в спине. Но теперь он по крайней мере находился в тени. Через четыре года Крамер написал второе письмо, на этот раз тон его был натянуто-деловой и сдержанный. Правда, снова пришлось просидеть три недели, дважды он вскрывал уже запечатанный конверт, чтобы что-то поправить.

— Какой гарнитур? — переспросил он.

Речь шла о дипломной работе: «Символизм и интертекстуалъностъ в творчестве Анри Бонвара». Ведь мог же он, в конце концов, обратиться к самому Анри Бонвару за разъяснением некоторых вопросов…

— Разумеется, импортный! Да вы не стесняйтесь. — Евгений Иванович ободряюще заулыбался. — Дело нехитрое. Обстановка у вас, как говорится, ждет «сноса», а я могу помочь… Холодильник «ЗИЛ» тоже в наших силах. И переплачивать не надо!

Затея казалась нелепой. Всем было известно, что думал Бонвар относительно таких, как Крамер, и всей подобной братии. Он еще давал письменные ответы журналистам, но на вопросы литературоведов не отвечал никогда. А однажды использовал имя Ильзы Тронкхенфус, всеми уважаемого ученого, посвятившей ему объемистые исследования. В свою единственную пьесу «Седьмой путь» он ввел второстепенную героиню под следующей ремаркой: «Тронкхенфус, паразитствующая профессорша». Но обиднее всего стала авторская характеристика: «Небольшого роста, носит слишком широкий вязаный свитер, шепелявит». Так оно и было на самом деле, хотя Бонвар, что достоверно известно, в глаза не видел госпожу Тронкхенфус. Разразился маленький скандал, профессорша собиралась обратиться в суд, но в конце концов передумала.

Крамер тем не менее продолжал надеяться на чудо.

— Нет-нет, — поспешно отказался Бандуилов, — нас вполне устраивает…

Но чуда не произошло. В университете писали все кому не лень – степенные старики и злорадствующие юнцы в корявых выражениях и с неподдельной серьезностью предъявляли литературе немыслимые требования, ждали от нее нового слова, которое в их устах было пресным на вкус, как песочный кекс или хрустящие хлебцы. Вокруг сгущалась гнетущая атмосфера; Крамер поймал себя на том, что сам в том же духе начал высказываться о литературе и разглагольствовать об интертекстуальности и полемических отношениях. Одного слова Бонвара – одного знака с другой, светлой стороны оказалось бы достаточно, чтобы развеять туман. Но знака не последовало. Закончилась учеба, и Крамеру предложили место ассистента. На ставку все-таки можно было жить, а что еще оставалось? И он согласился.

Почувствовав, что задыхается, Крамер остановился. Подъем давался намного труднее, чем он предполагал. Когда пульс успокоился, он побрел дальше. Наконец забрался наверх, откуда открывался грандиозный вид на крыши и море за ними. Где-то внизу находилась вилла Бонвара. Но ее было не видно – для защиты от любопытных еще несколько лет назад вокруг возвели стену с колючей проволокой. Искать не имело смысла. Куда же теперь? Прямо?… Да, скорее всего. Чем дальше он удалялся от моря, тем нестерпимее становилась жара. По лицу Крамера бежали маленькие капли пота; рубашка насквозь промокла, брюки прилипали к ногам. Он достал платок и вытер лицо. Ладно, прямо так прямо.

— А то смотрите! — доброжелательно искушал Жгульев. — Хорошему человеку и помочь приятно…

Он посмотрел на часы. Прошло почти двадцать минут, а он все брел по той же улице, и ничего не менялось. Те же роскошные дома, те же темно-зеленые заостренные кверху деревья и то же солнце. Ни одной машины, ни одного встречного. Кругом звенящая тишина и покой.

Добравшись до нужного места на берегу озера, они вылезли из машины и подошли к самой воде. Евгений Иванович вновь начал рассказывать, как было дело, но теперь уже изображал попеременно то себя, то животное, причем трудно было сказать, какая роль удавалась ему лучше. Потом Алексей долго фотографировал берег и мастера на фоне озера. Для него это была очень полезная поездка: воображение его получило здесь нужную пищу и сразу же включилось в работу…

Наконец-то! Человек! Сгорбленная фигура посреди улицы спокойно, словно маятник, размахивала метлой. Когда Крамер подошел ближе, человек прервал свое занятие и безучастно на него посмотрел.

– Je cherche le cimetière.[12]

В город они вернулись только через два часа. Евгений Иванович подвез Бандуилова до самого дома и, расставаясь, сказал:

– Le cimetière? Mais il est la![13] – Тощая загорелая рука с траурными ногтями поднялась и показала туда, откуда он пришел.

– La? Mais c\'est impossible, quelqu\'un… Do you speak English? A man told me that it must be this direction![14]

— А насчет гарнитура советую подумать. Если что — звякните. Всегда буду рад вам помочь.

– Cette direction.[15] – Рука указывала все в том же направлении.

Крамер хотел возразить, но понял, что это бесполезно. В конце концов, дворнику же лучше знать. Значит, в другую сторону. Назад.

«Москвич» укатил, а Бандуилов нырнул в свой подъезд. Какой-то неприятный осадок остался у него от этой встречи, хотя рассказ Жгульева выглядел вполне убедительно. Даже если половину он сочинил, все равно картина вырисовывалась богатейшая. Но что-то скользкое угадывалось в часовщике, и Алексей подумал, что с ним надо быть поосторожней.

Свою дипломную работу он тоже послал Бонвару, даже не надеясь, что ее прочтут. В то время именем Бонвара пестрели все газетные заголовки. Из-за истории с женой-актрисой, которую он вытолкнул из окна третьего этажа. К счастью, прямо под окном находился бассейн, и женщина осталась цела и невредима, но сразу же подала на развод. Бонвар предоставил вести дело своему адвокату, а сам скрылся в неизвестном направлении. Этим во многом и объяснялся небывалый успех «Седьмого пути», впрочем, уже через несколько месяцев пьеса исчезла из репертуара театров. Когда через год Бонвар вернулся из Маньчжурии, его сопровождала молодая китаянка, ставшая его четвертой супругой. Появился новый роман – «Гиперболы».



За ужином он описал жене поездку на озеро. Потом, чтобы позабавить супругу, рассказал о предложении Жгульева насчет мебели. Он ждал, что Рита засмеется, но, к его удивлению, она ничего смешного не видела.

И вызвал недоумение. Это было запутанное и слишком надуманное произведение, напичканное загадками, намеками и странными математическими вычислениями. Книга расходилась плохо; злые критики видели в этом доказательство того, что Бонвар исписался, настроенные благожелательно говорили о сложности поздних творений мастера. Крамер взялся за диссертацию – решил досконально исследовать Бонвара. Вскоре ему пришлось сопровождать шефа, профессора Эбельвега, на симпозиум в Лондон. Раскрыв «Таймс», он натолкнулся на заметку, из коей следовало, что писатель тоже находился в городе. После обеда Крамер отправился прогуляться, он бродил по улицам, смотрел на красные двухэтажные автобусы, на полицейских в шлемах и неожиданно вышел к дому с полукруглой надписью над входом: «The Ritz». Здесь жил Бонвар! Крамер до вечера просидел в кафе на противоположной стороне улицы в ожидании, когда тот появится на пути в отель или из него. Солнце постепенно окрашивало фасад здания в красный цвет. В конце концов Крамер ушел, его ждала работа. Бонвар так и не появился.

Позже он отдал диссертацию в университетскую типографию. Получилась книга с тонким, детальным и точным анализом. Вскоре после этого увидела свет солидная, переведенная на все языки мира биография Бонвара, написанная Хансом Барингом. Еще в магазине, стоя между двумя красочными стопками бестселлеров, Крамер раскрыл приложение и заглянул в библиографию. Семь страниц мелко напечатанного текста. Но его книги – или все же?… Нет, он не пропустил – его книги там не было. В этот день он отменил семинар и набросал Барингу Угрожающее письмо, которое так никогда и не отправил.

— Ты, конечно же, от его услуг отказался? — спросила она.

Ханс Баринг считался в определенном смысле коллегой Крамера. Хотя учился на кого-то другого, потом работал в газете и написал книжку про Гёте, совершенно ненаучную, но встреченную с энтузиазмом. Однажды Крамер видел его на конгрессе, где Баринг выступал с докладом о Бонваре. С главным докладом. Ведь что ни говори, а он слыл лучшим его знатоком во всем мире.

— Разумется, — Алексей забеспокоился. — Ты считаешь, я был не прав?

Никто толком не знал, как же Барингу удалось этого добиться, ходили только слухи. По одной из догадок, он отправился вслед за Бонваром в швейцарские горы. Некоторое время как тень ходил за ним по пятам, а потом подкупил рабочего, присматривавшего за канатной дорогой, по которой Бонвар каждый день поднимался на ледник. Однажды утром они оказались вместе в кабинке фуникулера, вскоре рабочий остановил подъемник. Целых полчаса Баринг, запертый вместе с Бонваром, провисел в воздухе на морозе. Ему стало плохо, и, едва поднявшись наверх, он поехал обратно, к врачу. В тот же вечер Бонвар позвонил ему и пригласил на ужин. Не прошло и недели, а Баринг уже считался его официальным биографом.

С позволения Бонвара он несколько месяцев прожил на его вилле, просматривая документы, письма и неопубликованные заметки. Но ценнее всего были, конечно же, беседы, записанные и позднее опубликованные. Когда биография уже вышла, он сопровождал чету Бонваров во время их путешествия по Египту и Северной Африке. Неприятный человек: коренастый брюнет, с усами и дурной привычкой постоянно поправлять очки. Чем же он покорил Бонвара? На конгрессе Крамер внимательно слушал Баринга, тот с надменным видом шаг за шагом продвигался по конспекту, читая почти шепотом. Доклад был посредственный, Баринг – несимпатичный.

— Прав, прав! Только мы еще лет десять будем любоваться на эту рухлядь, — Рита ткнула пальцем в сторону дивана-доходяги.

Шли годы, однообразные и пустые, как ноябрьские дни. Библиотека, семинары, дискуссии о проблемах стиховедения, полные ошибок контрольные работы, которые надлежало править и править. Изредка стаканчик вина с коллегами. С одной из них, специалисткой по Адальберту Штифтеру, старше Крамера на пять лет, он даже жил некоторое время. Потом она предпочла ему социолога, и Крамер снова стал холостяком. Профессора уходили на пенсию, их сменяли новые, а в курсе лекций все оставалось по-прежнему. Тем временем ему стукнуло сорок.

А Бонвару восемьдесят. Его показали по телевизору, засняв издалека, тайком. Бонвар медленно прогуливается вдоль берега в Ури: прямая осанка, одна рука заложена за спину, в другой – толстая коричневая трость. Выходит его последняя книга, сборник коротких зарисовок – простое и незамысловатое описание повседневных вещей.

— Я готов, — согласился Алексей. — В конце концов, это не главное…

— Жить среди добротных, современных вещей — это так пошло, мелко… — с иронией подхватила супруга. — Главное — иметь богатый внутренний мир…

Бонвар беседует с личным врачом, тот во всех подробностях описывает ему развитие болезни, которая после обычных обострений быстро и необратимо переходит в тяжелейшую стадию, сопровождаемую адскими болями и приступами тошноты. Вскоре после этого разговора Бонвар отправляет жену на какой-то далекий курорт. Теперь он уже умеет обращаться с оружием, и на этот раз осечки быть не могло. Вечером следующего дня он, отпустив прислугу, на террасе под высоким черным небом стреляет себе в голову. Следуют длинные и благоговейные некрологи.

— Ну зачем ты так? — оскорбился Бандуилов. — Я совсем не против добротных вещей. Но что делать, если мне противно все это?

Крамер тоже написал один для журнала гуманитарного факультета. Он упомянул о заслугах Бонвара, о том, какая это была незаурядная и сложная личность. В конце обмолвился о решении вдовы, вполне объяснимом, но все же не вызывающем одобрения, – не делать достоянием общественности прощальное письмо мужа. Большая часть статьи состояла из кусков, вырванных из докторской диссертации, над которой он в то время работал.

— Что именно? — спросила Рита.

— Вся эта механика взаимных услуг…

— А разве я тебя призываю заводить связи? — Рита пожала плечами. — Речь идет всего лишь о предложении этого Жгульева, которому ты, кстати, ничем не обязан.

Бандуилов тяжело вздохнул.

Крамер довел ее до конца и сделался доцентом. Через неделю ожидалась ее публикация небольшим тиражом в одном маленьком, но серьезном журнале. Этот объемный труд охватывал все творчество писателя. Крамер заново перечитал Бонвара, прочувствовал старую магию, неизменную красоту и мощь. Снова ощутил колоссальную силу человека, повлиявшего на всю его жизнь.

— В конце концов, — сказала Рита, — если тебе это так противно, я могу позвонить ему сама. У тебя ведь есть его телефон?

А потом возник вопрос о названии. Была ли это его идея или редактора? Теперь уже без разницы – оно понравилось им обоим: «Могила Бонвара». Звучало как дань памяти и вместе с тем как намек на то, что Бонвар и его творения принадлежали прошлому. Конечно, неплохо бы приправить название какой-нибудь полемической колкостью, но и такое подходило вполне. Потом выяснилось нечто совсем уж странное: нигде, ни в одной книге, ни в одном архиве не удалось раздобыть фотографию надгробия Бонвара. Крамер с редактором уже оставили свою затею, но на помощь пришел случай. Профессора Эбельвега пригласили на конгресс в Париж, и он взял с собой Крамера. Всего каких-нибудь пара часов от Ури, почему бы не съездить и не сфотографировать самому?

Некоторое время Алексей молчал, затем достал записную книжку, нашел номер жгульевского телефона и продиктовал его жене.

Одна только мысль о том, что он окажется у могилы Бонвара, приводила Крамера в сильное волнение. В конце концов он согласился. Бонвар, сам Бонвар лежал там, и уж на этот раз ему не удастся держаться на расстоянии. О да, в определенном смысле это означало победу. Он поедет в Ури и сделает фотографии, никто не сможет ему помешать. Там, где Бонвар поставил точку в своей жизни. Да. Черт возьми, да.

Вдруг блеснул металлический шпиль колокольни. Несмотря на коварную боль в спине, постепенно подбиравшуюся к шее и к вискам, Крамер ускорил шаг. Пот бежал по лицу, веки слипались, и приходилось снова и снова вытирать глаза и лоб. Несколько раз Крамер присаживался для отдыха: два раза на скамейку, а однажды прямо на асфальт. Скоро жажда станет невыносимой. Неужели здесь негде попить? Его окружали только виллы, деревья, чистота и недоступная прохлада неба. Один лишь раз навстречу попались люди: мужчина и женщина – оба молоды, прекрасно одеты, жара им нипочем. Из садов за изгородью доносились голоса и плеск воды. И никакой тени вокруг. Но теперь-то он уже добрался до цели. При церкви обязательно есть кладбище.

Ночью он долго не мог заснуть. На душе было довольно муторно и скверно. Не выдержав, Бандуилов проглотил таблетку «седуксена».

И оно действительно там было. Высокий железный забор с наконечниками копий наверху. За ним – выстроенные, словно к молчаливому параду, могильные камни и кресты. Надо надеяться, ворота не заперты… Да, они легко поддались, даже не скрипнув.

Мысли его постепенно замедляли свой ход. Алексей успел подумать о предстоящем визите в Институт Прикладных Проблем, затем перед ним возник ящер с печальными глазами. «Вымрем», — грустно прошептал ящер и медленно погрузился в озеро…

На скамейке неподвижно сидела пожилая дама, рядом стоял мужчина с граблями и, что-то насвистывая, рыхлил землю на свежей могиле. На мгновение мелодия показалась Крамеру знакомой, но память подвела – и мотив снова зазвучал отстраненно. Только этот свист нарушал тишину. Крамер двигался между рядами надгробий, гравий скрипел под ногами, ящерица, гревшаяся на теплом камне, в испуге ушмыгнула. Вдали блестело море.

Из истории Института Прикладных Проблем

Где-то здесь должна быть могила. Картонный указатель с датами захоронений: 1985–1990. Теперь главное – не торопиться. Смотреть внимательно! Надгробия из сверкающего мрамора и матового гранита, кресты из дерева и белого камня, более старые покрыты мхом и серым лишайником. И надписи. Имена, имена, когда-то кому-то принадлежавшие и наполненные жизнью; а теперь только звуки, случайные сочетания букв, неразборчивые и бессмысленные. Может, здесь? Нет. Тогда, наверное… Тоже ничего. Или там?… Ряды могил впереди него редели, и вот уже осталось только четыре надгробия, три, два… Тогда наверняка последнее… Он с трудом разобрал имя.

Нет, не «Бонвар».

Все научно-исследовательские учреждения можно разделить на счастливые и несчастливые. В счастливом НИИ с момента его создания все складывается как нельзя лучше. Вокруг директора, ученого с мировым именем, образуется ядро его талантливых единомышленников. В товарищеских беседах за чашечкой кофе сотрудники обмениваются смелыми идеями, не боясь плагиата. В жарких спорах у доски они отделяют Истину от шелухи, не щадя даже директора. Сплоченный коллектив не потрясают междоусобицы и дрязги. Здесь что ни год — важное открытие. Сюда стремятся попасть самые одаренные выпускники вузов. Зарубежные ученые пристально следят за трудами счастливого института. Ни один симпозиум не обходится без участия его представителей.

Как же так? Он точно ничего не пропустил.

Крамер вздохнул. Мужчина с граблями стоял теперь всего лишь в нескольких метрах от него.

В несчастливом институте картина иная. Как правило, ему не везет с директором. В таком НИИ пишут много статей и диссертаций, но вся эта продукция, кроме авторов, редко кого интересует. Здесь много суеты, обид и болезненного самолюбия, и хотя все говорят друг другу комплименты, никто друг другу не доверяет. В этом институте к Науке относятся как к дойной корове, у которой не хватает сосков на всех желающих. И потому успех здесь во многом зависит от умения плести интриги.

– Excusez-moi![16]

Добавим, что работы одного счастливого института окупают все затраты на несчастливые институты. Разумеется, деление на счастливые и несчастливые довольно условно. Между этими полюсами располагается множество более или менее благополучных НИИ.

Мужчина обернулся. Его костлявое лицо было наполовину скрыто козырьком кепки.

Что же касается утиноозерского Института Прикладных Проблем (сокращенно ИПП), то это научное заведение относилось, увы, к разряду несчастливых. Каждые четыре года в этом Институте менялся директор. Поскольку каждый новый директор по доброму обычаю высаживал перед зданием молодой дубок, можно было ожидать, что когда-нибудь тут будет шуметь листвой аллея могучих красавцев.

– Exucusez-moi! Je… Je cherce… Ou est Henri Bonvard?[17]

Глаза мужчины округлились, он в недоумении смотрел на Крамера, прошла секунда, и вдруг он прищурился, улыбка пробежала по его лицу, он резко выпрямился и снял кепку.

Первым был Леонид Николаевич Федуницин, приветливый, доброжелательный старичок, который искренне удивился своему назначению. Наукой он давно уже не занимался, поэтому на все вопросы подчиненных добродушно отвечал: «А вот сами и подумайте, коль зарплату получаете!» Питая слабость к воспоминаниям, он частенько приглашал к себе завлабов и рассказывал им одну и ту же волнующую историю, как в юности его послали ловить раков для знаменитого немецкого ученого Розенкранца, который приехал из Германии читать лекции. Пиво и раки настолько понравились Розенкранцу, что он пожал руку Федуницину и сказал: «Карашо!» Доходя до этого места, Леонид Николаевич подносил к глазам платок… Добавим также, что при Федуницине в Институте процветали искусства. Будучи любителем хорового пения, он создал хор научных сотрудников, который был известен далеко за пределами Утиноозерска. Именно при Леониде Николаевиче был заведен порядок, чтобы в обеденный перерыв в конференц-зале выступали лекторы или играл духовой оркестр. Если же он случайно попадал на научный семинар, то больше пяти минут не выдерживал и засыпал, хотя звуков никаких не издавал. Период Федуницина вошел в историю ИПП под названием «золотой век». По истечении положенных четырех лет его торжественно проводили на заслуженный отдых. Расставаясь с ним, многие в Институте плакали.

– L\'ecrivian?[18]

Крамер в изумлении кивнул.

Вторым был Дмитрий Андреевич Полукаров, человек спортивной наружности. Он свободно разговаривал на пяти иностранных языках и большую часть времени находился за рубежом, участвуя в различных симпозиумах и конференциях. При Полукарове в Институте процветали интриги, которые он умело использовал. Изредка, проездом, попадая в свой ИПП, Дмитрий Андреевич успевал создать несколько новых лабораторий и разогнать несколько старых. В его отсутствие завлабы делились на враждующие группы и вели беспощадные войны, так что времени на работу практически не оставалось. Возвращаясь из дальних странствий, Полукаров начинал наводить порядок. Он устраивал тайное «голосование»: каждый завлаб писал на бумажке, какие лаборатории, на его взгляд, следует упразднить. Затем директор собирал эти бумаги, не оглашая результатов. Все начинали подозревать друг друга в измене, и группировки распадались. Но стоило Полукарову уехать, как грызня вспыхивала с еще большим ожесточением.

– Mais oui, Monsieur Bonvard, je l\'ai très bien connu, il était un homme très gentil et poli, et il causait souvent avec moi… Mais il n\'est pai ici. Vous le trouvez a Ville Bleue.[19]