Кнутъ Гамсунъ

Отецъ и сынъ

I

Прошлой осенью я предпринялъ путешествіе на югъ, на дальній югъ и прибылъ въ одно прекрасное раннее утро съ рѣчнымъ пароходомъ въ деревню Д., въ маленькую и очень странную деревушку, затерянную и забытую, съ дюжиной домовъ, съ церквушкой и большимъ флагштокомъ. Это мѣсто хорошо извѣстно всѣмъ посвященнымъ, всѣмъ искателямъ приключеній, игрокамъ, представителямъ высшаго общества и бродягамъ. Въ теченіе нѣсколькихъ лѣтныхъ мѣсяцевъ въ этомъ глухомъ уголкѣ царитъ шумная жизнь и безпрестанный обмѣнъ людей.

Когда я пріѣхалъ, въ деревушкѣ была ярмарка, и всѣ окрестные жители понаѣхали туда. На нихъ были платья изъ шелка и мѣха, пестрые пояса, шарфы и драгоцѣнныя укращенія, сообразно съ состояніемъ и положеніемъ. Вокругъ церкви были разбиты ряды палатокъ, въ которыхъ продавались и покупались всевозможныя вещи. Одна изъ этихъ палатокъ была голубая. Она принадлежала Паво изъ Зинвара.

Вблизи церкви, какъ разъ между почтой и флагштокомъ, находилось зданіе гостиницы. Верхній этажъ былъ окрашенъ въ голубой цвѣтъ, и тамъ-то игроки проигрывали свои деньги.

Въ гостиницѣ разсказывали, что Паво навѣрное пріѣдетъ сегодня вечеромъ. Я спросилъ, кто такой этотъ Паво. И по одному этому вопросу всѣ поняли, что я пріѣзжій, такъ какъ мѣстные и окрестные жители прекрасно знали Паво. Это былъ тотъ человѣкъ, который трижды сорвалъ банкъ, а его отцу принадлежало самое лучшее имѣніе въ округѣ, самъ же Паво на послѣднемъ весеннемъ праздникѣ проигралъ все свое состояніе.

Деревенскія дѣвушки, встрѣчаясь у фонтана, только и говорили, что о Паво, а набожныя души молились за него, какъ только вспоминали о немъ. Однимъ словомъ, это былъ игрокъ, блудный сынъ, павшая величина, эксъ-Крезъ, этотъ Паво изъ Зинвара. Онъ былъ гордостью деревушки и въ то же время ея позоромъ.

Что же касается голубой палатки, то палатку эту купила для него его добрая мать, она же снабдила ее товаромъ и пустила въ ходъ торговлю, чтобы, говорила она, вернуть сына на путь истинный. И все пошло бы отлично, отнесись Паво серьезно къ своимъ новымъ обязанностямъ, но не прошло и недѣли, какъ этотъ несчастный блудный сынъ выкрасилъ свою палатку въ такой же голубой цвѣтъ, какимъ былъ окрашенъ игорный домъ, потому что въ немъ попрежнему остались духъ и помыслы игрока. И попрежнему онъ продолжалъ играть. Все, что онъ зарабатывалъ за прилавкомъ, онъ выкладывалъ на зеленое сукно рулеточнаго стола и уходилъ обыкновенно изъ игорной залы бѣднѣе, чѣмъ входилъ въ нее. Его палатка имѣла большой кругъ покупателей, торговля шла прекрасно, окрестные и мѣстные крестьяне не проходили мимо, не заглянувъ къ нему въ палатку, и всѣ охотно торговались съ Паво изъ Зинвара. А мать его доставляла ему постоянно новый товаръ въ такомъ огромномъ количествѣ, что палатка его была биткомъ набита вплоть до самаго потолка.

И вотъ сегодня вечеромъ онъ долженъ былъ пріѣхать, и вся деревня знала объ этомъ.

II

На церковной башнѣ пробили часы. Я слышалъ ихъ пѣвучій звонъ, сейчасъ же слившійся съ шумомъ ярмарки. Вдругъ въ дверь ко мнѣ постучался слуга. Этотъ молодой человѣкъ находился въ сильно возбужденномъ состояніи.

— Подумайте только, — сказалъ онъ, — господинъ изъ Зинвара хочетъ тоже пріѣхать!

Я совсѣмъ его объ этомъ не спрашивалъ и поэтому сказалъ слугѣ, что мнѣ нѣтъ никакого дѣла до господина изъ Зинвара. Кто онъ? Откуда онъ пріѣдетъ? Слуга удивленно пожалъ плечами и объяснилъ, что господинъ изъ Зинвара не кто иной, какъ самый важный господинъ во всей округѣ, да, самый богатый помѣщикъ и лучшій другъ князя Варивса и родной отецъ Паво. И вотъ этотъ-то господинъ и пріѣдетъ сегодня. Въ сущности, вся цѣль его пріѣзда заключалась, повидимому, въ томъ, чтобы удостовѣриться, въ какомъ положеніи находятся дѣла его сына. Онъ хотѣлъ также видѣть эту проклятую рулетку, которая разоряла сына и причиняла столько горя матери.

— Всѣ эти новости меня нисколько не интересуютъ, — замѣтилъ я слугѣ,- но вмѣстѣ съ тѣмъ я вынужденъ вамъ напомнить, что я уже разъ просилъ дать мнѣ чаю. Можете итти.

И слуга ушелъ.

Въ шесть часовъ въ гостиницѣ поднялась суматоха. Этотъ господинъ пріѣхалъ. Онъ вошелъ вмѣстѣ съ сыномъ Паво, одѣтымъ во все свѣтлое; на немъ же былъ темный костюмъ, и онъ производилъ впечатлѣніе серьезнаго и рѣшительнаго человѣка. Раздался громкій звонъ церковнаго колокола, какъ бы привѣтствуя господина изъ Зинвара, который уже при въѣздѣ въ деревню пообѣщалъ церкви большую сумму денегъ. Кромѣ того, онъ объявилъ, что жертвуетъ новый флагъ для шеста передъ почтой. И вотъ на основаніи всего этого вся деревушка находилась въ какомъ-то приподнятомъ настроеніи. Всго прислугу отпустили гулять, всѣ жители высыпали на улицу, и самъ фогтъ расхаживалъ въ новомъ съ иголочки мундирѣ.

Господинъ изъ Зинвара былъ почтеннаго вида человѣкъ лѣтъ за шестьдесятъ, немного тучный немного блѣдный и одутловатый отъ спокойнаго и сытаго образа жизни, но усы его были нафабрены, а глаза казались совсѣмъ молодыми. Кромѣ того, у него былъ веселый, слегка вздернутый и подвижной носъ. Всѣмъ было извѣстно, что онъ лучшій другъ князя Варивса. Онъ имѣлъ два очень важныхъ ордена, которые, впрочемъ, очень рѣдко надѣвалъ, такъ какъ и безъ орденовъ его личность и манера держать себя внушали къ нему должное уваженіе. Когда онъ обращался къ кому-нибудь съ вопросомъ, то вопрошаемый сейчасъ же снималъ шляпу и вѣжливо отвѣчалъ.

Выпивъ стаканъ вина, онъ обратилъ вниманіе на толпу людей, которые провожали его до гостиницы, и велѣлъ дать каждому изъ нихъ немного денегъ. Затѣмъ онъ вызвалъ изъ толпы маленькую дѣвочку и собственноручно подарилъ ей золотую монету. Но дѣвочка была не такъ ужъ мала ростомъ, да и лѣтъ ей было, надо полагать, не меньше шестнадцати или семнадцати.

Вдругъ онъ спросилъ:

— А гдѣ же игорный домъ? Я хочу туда пойти.

Паво въ восторгѣ отъ такого неожиданнаго желанія отца повелъ его по лѣстницѣ наверхъ. И всѣ пошли за ними.

Его тамъ встрѣтили весьма любезно.

Рулетка въ полномъ ходу, и игра ведется съ большимъ оживленіемъ. Черноволосый господинъ, котораго лакей поминутно титулуетъ принцемъ, любезно подвигается, чтобъ дать мѣсто своему другу, господину изъ Зинвара.

Какъ разъ въ это время крупье громко провозглашаетъ «тринадцать» — и загребаетъ всѣ ставки.

На зеленомъ сукнѣ лежатъ цѣлыя груды серебра, крупныя золотыя монеты, толстыя пачки бумажныхъ денегъ, и все это исчезаетъ въ желѣзномъ ящикѣ, принадлежащемъ игорному дому. И всѣ ставятъ новыя ставки такъ спокойно и безмолвно, какъ будто ничего не произошло, а между тѣмъ эта цифра «тринадцать» означаетъ для многихъ крупный проигрышъ. Но всѣ молчатъ, игра продолжается, какъ ни въ чемъ не бывало, колесо быстро вертится; вотъ оно завертѣлось тише, тише, вотъ оно остановилось: опять тринадцать.

«Тринадцать!» — кричитъ крупье и опять загребаетъ деньги. Благодаря этимъ двумъ ударамъ, банкъ становится богаче на много сотенъ золотыхъ монетъ, чѣмъ былъ до того. Ставки возобновляются. Принцъ, не считая, кидаетъ на столъ горсть кредитокъ. Никто не произносятъ ни слова, кругомъ полнѣйшая тишина; одинъ изъ лакеевъ, охваченный общимъ волненіемъ, нечаянно дотрогивается стаканомъ до стола, раздается слабый звонъ стекла и смѣшивается съ глухимъ звукомъ вновь завертѣвшагося колеса.

— Объясни мнѣ игру, — говоритъ господинъ изъ Зинвара сыну.

И Паво, основательно изучившій эту игру, принимается объяснять ему всѣ ея тонкости. Все вниманіе великаго человѣка изъ Зинвара обращено на принца.

— Онъ разорится, — утверждаетъ онъ.

И, точно вопросъ идетъ объ его собственныхъ деньгахъ, онъ начинаетъ безпокойно ерзать на своемъ стулѣ.

— Принцъ не разорится, — возражаетъ Паво, — онъ «работаетъ» только выигрышемъ вчерашняго дня. Онъ прекрасно понимаетъ, какъ надо вести игру.

И это такъ было въ дѣйствительности. Принцъ выигралъ наканунѣ массу денегъ. Лакей не отходилъ отъ его стула, то подавая ему воду, то поднимая упавшій платокъ и оказывая ему всевозможныя услуги въ надеждѣ на хорошую подачку по окончаніи игры.

Высокій, блѣдный, смуглый румынъ стоитъ подлѣ принца. Онъ играетъ, что называется, не на жизнь, а на смерть. Онъ проигралъ огромную сумму, благодаря вышедшему два раза подъ рядъ тринадцатому номеру, такъ какъ онъ упорно ставитъ только на первый. Теперь онъ стоитъ за спиной господина изъ Зинвара и протягиваетъ руку съ монетой черезъ его плечо, желая поставить новую ставку. Рука его дрожитъ.

— Этотъ молодой человѣкъ пропалъ, — говоритъ отецъ Паво. Сынъ киваетъ головой и отвѣчаетъ:

— Да, пропалъ.

— Останови его, удержи его, — продолжаетъ отецъ. — Скажи ему отъ моего имени, чтобъ онъ бросилъ играть. Подожди, я самъ скажу.

Но сынъ возражаетъ на это, что во время игры не дозволено давать совѣтовъ кому бы то ни было, — такъ же, — добавляетъ онъ, лукаво улыбаясь, — какъ не принято сидѣть здѣсь простымъ зрителямъ, не принимающимъ участія въ игрѣ.

Отецъ смотритъ на него съ нѣкоторымъ удивленіемъ. Онъ вѣдь не понимаетъ, что въ душѣ Паво уже загорѣлось страстное желаніе принять участіе въ игрѣ.

— Здѣсь кругомъ стоятъ многіе, не принимающіе участія въ игрѣ,- замѣчаетъ отецъ.

— Это все игроки, которые только ждутъ, когда до нихъ дойдетъ очередъ, — выдумываетъ Паво.

Тогда господинъ изъ Зинвара вытаскиваетъ съ большой оеторожностью свой бумажникъ.

— Ну, такъ играй, — говоритъ онъ, — и покажи мнѣ, какъ надо играть. Но только ставь небольшія ставки, не слишкомъ рискуй.

Но вслѣдъ за этимъ онъ схватываетъ сына за руку и требуетъ объясненія по поводу этого страннаго числа «тринадцать», вышедшаго два раза подъ рядъ.

— Почему тринадцать выигрываетъ каждый разъ? — спрашиваетъ онъ. — Нѣтъ ли тутъ какой-нибудь штуки со стороны крупье? Спроси-ка его!

И онъ уже собирается положить бумажникъ обратно въ карманъ, какъ вдругъ ему приходитъ въ голову какая-то мысль. Онъ вынимаетъ изъ бумажника нѣсколько кредитокъ, передаетъ ихъ Паво и говоритъ:

— Поставь на тринадцать.

Паво протестуетъ.

— Тринадцать вѣдь вышло уже два раза подъ рядъ.

Отецъ киваетъ головой и рѣшительно заявляетъ:

— Вотъ потому-то и ставь на тринадцать.

Паво размѣниваетъ крупную кредитку, кидаетъ золотую монету на цифру 13 и снисходительно улыбается надъ этой наивностью отца.

— Проиграно, — говоритъ отецъ, — попробуй еще разъ, удвой ставку!

Паво даже не возражаетъ — слишкомъ ужъ это комично. Многіе изъ сидящихъ за столомъ игроковъ мѣняются, но продолжаютъ, стоя, слѣдить за этимъ страннымъ игрокомъ, господиномъ изъ Зинвара.

И Паво ставитъ, каждый разъ удваивая ставку. Отецъ его, видимо, уже заинтересованъ игрой, его живые глаза слѣдятъ за каждымъ оборотомъ колеса, онъ безпокойно ерзаетъ на стулѣ и сжимаетъ въ кулакъ полную руку, на которой блестятъ два очень дорогихъ кольца.

Когда крупье провозглашаетъ «двадцать три\' вмѣсто желаемаго тринадцатаго номера, онъ говоритъ:

— Ахъ, да что тутъ, ставь еще разъ на тринадцать. Поставь сотню!

— Но…

— Ставь сотню.

И Паво повинуется. Колесо вертится, шарикъ перескакиваетъ разъ тридцать-сорокъ съ номера на номеръ, онъ какъ бы выбираетъ среди всѣхъ шансовъ: черное и красное, четъ и нечетъ, passe и manque, — онъ какъ бы обнюхиваетъ всю рулеточную систему, всѣ цифры и, наконецъ, останавливается.

— Тринадцать! — выкрикиваетъ крупье.

— Ну, что, Паво, не правъ ли я? — говорить господинъ изъ Зинвара. И онъ самодовольно осматривается вокругъ и громко, такъ, чтобы всѣ присутствующіе могли слышать, произноситъ.

— Поставь еще разъ, поставь опять сотню на тринадцать.

— Нѣтъ, отецъ, не можетъ быть, чтобы ты говорилъ серьезно, — вѣдь тринадцать навѣрное больше не выйдетъ сегодня.

— Говорю тебѣ, поставь сотню на тринадцать.

— Но къ чему напрасно бросать деньги?

Господинъ изъ Зинвара теряетъ терпѣніе.

Онъ дѣлаетъ жестъ, какъ бы желая отнять у сына деньги, но овладѣваетъ собой и говоритъ совершенно спокойно:

— Сынъ мой, а если я намѣренъ сорвать банкъ и ради одной извѣстной тебѣ причины совсѣмъ разорить рулетку? Поставь сотню на тринадцать.

И Паво опять повинуется.

Онъ обмѣнивается улыбкой съ крупье, а румынъ громко смѣется. За сосѣднимъ столомъ прекращается игра въ фараонъ, потому что все вниманіе присутствующихъ сосредоточено на рулеткѣ.

— Тринадцать!

— Ну, что я тебѣ говорилъ? Смотри, какая куча денегъ! Сколько должно здѣсь быть? Сосчитай-ка!

Паво пораженъ.

— Тутъ три съ половиной тысячи, — говоритъ онъ растерянно. — Ты всего выигралъ пять тысячъ.

— Ну, а теперь попробуй-ка ты, и я посмотрю, какъ ты умѣешь играть. Ставь на красное.

Паво ставитъ на красное и проигрываетъ. Отецъ качаетъ головой и смотритъ съ улыбкой на зрителей.

— Такъ вотъ какъ ты играешь! Развѣ ты не понимаешь, до чего это можетъ довести тебя? Мнѣ разсказывали, что ты три раза срывалъ банкъ, — все это прекрасно, но почему же ты опять все проигралъ? Поставь на четъ.

— Сколько?

— Сколько хочешь. Ставь шестьсотъ.

— Шестьсотъ слишкомъ много.

— А я такъ думаю, что тебѣ слѣдуетъ поставить еще больше. Да, я хочу, чтобы ты удвоилъ эту сумму и поставилъ на четъ.

Паво опять проигрываетъ. Тогда господинъ изъ Зинвара грозитъ ему своимъ толстымъ пальцемъ и гнѣвно говоритъ:

— Ну, смотри, Паво, мы по твоей милости проиграли тысячу двѣсти. Теперь довольно, удались отсюда, я требую этого.

И Паво ушелъ. Я пошелъ за нимъ. Онъ громко хохоталъ, точно безумный. — Видывалъ ли я когда-нибудь подобную игру? Онъ тамъ сидитъ и выигрываетъ тысячи только изъ-за своего глупаго упорства. Господь да хранитъ его! Но что за нелѣпая фантазія пришла этому доброму старику играть въ рулетку?

И Паво заговаривалъ съ каждымъ встрѣчнымъ и разсказывалъ, громко смѣясь, объ этой новой причудѣ отца.

Вечеромъ пронесся слухъ, что господинъ изъ Зинвара проигралъ девять тысячъ и только тогда ушелъ изъ игорной залы.

III

Пробило десять часовъ. Я сидѣлъ на балконѣ гостиницы съ однимъ русскимъ и курилъ папиросу за папиросой. Вдругъ лакей крикнулъ намъ снизу, что господинъ изъ Зинвара только что послалъ за сыномъ. Я собирался прочесть лакею хорошую нотацію за такую назойливость, но мой русскій знакомый остановилъ меня. Любопытство овладѣло имъ.

— Подождемъ, — сказалъ онъ, — и посмотримъ, что будетъ дальше. Зачѣмъ это онъ въ такой поздній часъ послалъ за Паво?

Мы просидѣли молча нѣкоторое время, не переставая курить. Наконецъ, явился Паво. Отецъ вышелъ къ нему навстрѣчу на лѣстницу.

— Послушай-ка, — сказалъ онъ, — я проигралъ девять тысячъ этой проклятой рулеткѣ. Я было легъ, но не могъ заснуть. Мнѣ жаль этихъ денегъ, — это была какъ разъ та сумма, которую я пообѣщалъ церкви. Я долженъ отыграть ее. Я не успокогось, пока эти деньги не будутъ опять въ моихъ рукахъ. Я долженъ вернуться назадъ въ игорную залу.

Паво стоялъ молча, точно онѣмѣлъ. Да, даже Паво, завзятый игрокъ, и тотъ онѣмѣлъ отъ изумленія.

— Ну, что ты стоишь и молчишь? — закричалъ отецъ. — Вѣдь игра не прекращается раньше полуночи. Не будемъ же терять времени!

И они тотчасъ же отправились въ игорную залу.

— Пойдемъ и мы, — сказалъ русскій, — посмотримъ, что тамъ произойдетъ.

Игра велась съ большимъ азартомъ, чѣмъ когдазлибо. Обыкновенно, чѣмъ ближе подходило время къ полуночи, тѣмъ больше увеличивали ставки и тѣмъ сильнѣе рисковали.

Привцъ сидитъ на своемъ мѣстѣ, спокойно ставитъ одну ставку за другой и выигрываетъ. Болѣе шестидесяти тысячъ лежитъ передъ нимъ на столѣ. Онъ съ болыинмъ хладнокровіемъ играетъ сразу на три шанса и ставитъ, не считая, цѣлыя пригоршни золотыхъ монетъ. Никто не мѣшаетъ ему, ничто не отвлекаетъ его, даже блѣдный, почти изступленный румынъ, въ теченіе трехъ четвертей часа выигрывавшій маленькія ставки, а теперь начавшій опять проигрывать большія. Онъ тоже раскладываетъ по кучкамъ деньги передъ собой и начинаетъ каждую свободную минуту ихъ пересчитывать, пытается разложить ихъ по тысячамъ, чтобы уяснить себѣ величину суммы, которую имѣетъ въ своемъ распоряженіи, но онъ слишкомъ взволнованъ для этого: руки его трясутся, да и кромѣ того, — онъ долженъ постоянно наблюдать за колесомъ, такъ что въ концѣ концовъ онъ отказывается отъ какого бы то ни было счета. Какъ онъ глупо играетъ! Онъ постоянно обставляетъ квадратъ изъ четырехъ номеровъ и, какъ упрямое дитя, упорно держится только этихъ четырехъ цифръ. Онъ, повидимому, скорѣе готовъ проиграть все до послѣдняго гроша, чѣмъ отказаться именно отъ этого квадрата.

Принцъ взглядываетъ на дверь, когда отецъ я сынъ входятъ. Онъ подвигается, чтобы дать имъ мѣсто возлѣ себя и затѣмъ опять продолжаетъ хладнокровно играть все съ тѣмъ же мрачнымъ и сосредоточеннымъ видомъ. Онъ, повидимому, пользуется большимъ уваженіемъ среди игроковъ.

— Паво, — говоритъ господинъ изъ Зинвара, — ты можешь самъ играть, какъ хочешь. Вѣдь тебѣ, не правда ли, больше всего везетъ на красномъ. Поставь же на красное.

Паво разспрашиваетъ сосѣда, стараго однорукаго военнаго, и тотъ сообщаетъ ему, что красный цвѣтъ вышелъ семь разъ. Поэтому Паво ставитъ на черное.

— Двадцать четыре, четъ, пасъ и красное, — объявляетъ крупье и загребаетъ деньги.

— Плохо же ты начинаешь, Паво. Но продолжай играть по собственному усмотрѣнію, — говоритъ съ досадой господинъ изъ Зинвара. — Сколько разъ долженъ я тебѣ повторять, что я не загребаю денегъ лопатами. Ставь же теперь на красное.

Иосиф Гольман

Но красное проигрываетъ. Наконецъ, на восьмой разъ, выходитъ красное и одинъ изъ номеровъ квадрата, который румынъ такъ усердно покрываетъ монетами. Теперь онъ спасенъ! Передъ тѣмъ, совершенно потерявъ голову отъ постоянной неудачи, онъ, не считая, поставилъ огромную сумму на свои излюбленныя четыре цифры, и, пока колесо вертѣлось, напряженіе его нервовъ дошло до такой степени, что онъ сталъ совершенно равнодушнымъ къ тому, выиграетъ ли онъ или проиграетъ. Когда колесо, наконецъ, остановилось, и шарикъ остановился на одномъ изъ его излюбленныхъ номеровъ, онъ, точно по инерціи, сдѣлалъ знакъ лакею, стоящему за принцемъ, и когда тотъ подошелъ, машинально опустилъ руку въ карманъ и, не говоря ни слова, далъ ему довольно крупную кредитку. Затѣмъ дрожащей рукой поставилъ новую ставку.

— Паво, — сказалъ отецъ, — ты опять проигралъ, тебѣ совсѣмъ не везетъ. Я позволилъ тебѣ проигрывать мои деньги ради твоего спасенія. Я хочу тебя исправить, Паво, понимаешь ли ты это.

Любить Королеву

И хитрый Паво прекрасно понимаетъ. Онъ чувствуетъ, что отецъ уже охваченъ страстью къ игрѣ и что, несмотря на проигрышъ, ему доставляетъ большое удовольствіе принимать участіе въ игрѣ. Онъ переживаетъ такъ же, какъ и другіе игроки, всѣ волненія и всѣ муки этой страсти. Когда ставки очень велики, кровь стынетъ въ его жилахъ, и въ ушахъ его раздается его собственное громкое учащенное дыханіе. Да, все это Паво такъ прекрасно понимаетъ!

Но вотъ Паво вдругъ начинаетъ задумываться, становится невнимательнымъ, мысли его точно отсутствуютъ. Крупье обращаетъ его вниманіе на то, что онъ, опытный игрокъ, играетъ самъ противъ себя; положительно Паво начинаетъ его удивлять. Я самъ обращаю на это вниманіе и вижу, какъ Паво беретъ обратно уже поставленную ставку, какъ бы желая спасти деньги, прежде чѣмъ остановится колесо рулетки. Неужели же онъ сталъ такимъ благоразумнымъ? Или же онъ предчувствуетъ какое-то несчастіе?

1

Мой русскій знакомый уговорилъ меня пойти съ нимъ на другой конецъ залы и тамъ посидѣть на диванѣ. И какъ только мы сѣли, онъ началъ говорить о Паво.

Не замѣчаю ли я, какъ онъ вдругъ измѣнилъ свою игру? О, вѣдь Паво, въ сущности, уменъ какъ дьяволъ, онъ прекрасно все понимаетъ. И мои знакомый, указывая на отца и сына, прибавляетъ:

Июньское солнце раскочегарилось по полной. Пахло летом и еще немного – тиной от протекавшей всего в сотне метров запруженной подгнивающей речонки. Неровный строй будущих воспитанников лагеря «Смена» приготовился к суровой речи старшего воспитателя. Большинство знало его сто лет и не ожидало от выступления ничего нового. Меньшинство, приехавшее из других районов – и бывшее в среднем явно младше аборигенов, – испуганно вытягивало шеи в опасении прослушать что-нибудь важное.

— Изъ этихъ двухъ людей сынъ менѣе охваченъ игорной страстью. Паво уже замѣтилъ, что эта страсть овладѣла его отцомъ, и онъ хочетъ теперь удержать его, не дать ему играть. Это комично, но онъ дѣйствительно хочетъ удержать старика. Весьма понятно, что для Паво не безразлично, разорится ли его отецъ или нѣтъ.

– Вы меня знаете? – начал Николай Петрович Толмачев, осанистый мужчина лет сорока пяти.

Мы продолжали сидѣть на диванѣ, но видѣли, что тамъ за рулеточнымъ столомъ происходитъ что-то не совсѣмъ обычное. Всѣ теперь окружили отца и сына. Игра въ фараонъ прекратилась; даже тѣ три горца въ большихъ сѣрыхъ плащахъ съ металлическими поясами, и тѣ старые торговцы, которые, сидя почти у самыхъ входныхъ дверей, играли, такъ сказать, на мѣдные гроши, теперь бросили свою игру и присоединились къ толпѣ, окружившей рудеточный столъ. Мы съ русскимъ направились туда же.

– Знаем, – ответно прошелестел строй.

— Глядите теперь въ оба, — шепнулъ мнѣ русскій, — онъ сильно взволнованъ.

Господинъ изъ Зинвара сталъ опять спекулировать на тринадцатый номеръ. Онъ дошелъ въ своемъ азартѣ до того, что отобралъ у сына всѣ деньги и принялся собственноручно ставить ставки. Его толстыя руки, дрожа, роются въ кредиткахъ, ищутъ и судорожно схватываютъ грязныя бумажки. Онъ безуспѣшно пытается сосчитать ихъ и привести въ порядокъ. Онъ не говоритъ ни слова. И Паво безмолвно сидитъ рядомъ съ нимъ. Лицо его мрачно.

– Я много не говорю. – Строй промолчал. Говорил Николай Петрович как раз много. Был он учителем физкультуры в местной школе, и большинство собравшихся прошло через его руки. Мужик он был неплохой, но, как говорится, не в авторитете.

— Тринадцать! — объявляетъ крупье.

– Так вот, – продолжил Толмачев. – Вы все знаете, как оказались здесь. У большинства на шее висят срока: у кого – условные, у кого – кто зону понюхал – условно-досрочные. Остальным тоже не время колготиться. Так что обдумывайте линию поведения.

Господинъ изъ Зинвара весь вздрашваетъ. Даже Паво какъ бы остолбенѣлъ отъ удивленія. Что за необычайное счастье при такой безсмысленной манерѣ игры! Теперь выходъ этого номера пробиваетъ значительную брешь въ денежномъ ящикѣ игорнаго дома. Крупье выплачиваетъ огромную сумму съ невозмутимымъ спокойствіемъ. Этого человѣка ничто не удивляетъ: онъ вѣдь видалъ на своемъ вѣку всѣ капризы счастья въ азартныхъ играхъ, онъ пережилъ самыя отчаянныя превратности судьбы и случайности. Принцъ сидитъ нѣсколько минутъ, какъ бы совершенно утративъ сознаніе, затѣмъ поснѣшно забираетъ свои деньги, отдѣляетъ золото отъ кредитокъ и набиваетъ имъ всѣ карманы. Онъ велитъ подать себѣ стаканъ вина, выпиваетъ его залпомъ, затѣмъ встаетъ и прекращаетъ игру. Уходя, онъ раздаетъ кредитки направо и налѣво всѣмъ лакеямъ, которые попадаются ему навстрѣчу. Господинъ изъ Зинвара толкаетъ локтемъ Паво и смотритъ на него лихорадочно блестящими глазами.

Николай Петрович сделал паузу, видимо, давая время на обдумывание линии поведения. Строй молчал.

— Вотъ видишь?.. Понимаешь ли ты, наконецъ, какъ слѣдуетъ играть? А ты меня еще хочешь учить! Пусть всѣ берегутся, я всѣхъ обыграю!

И онъ поворачивается къ зрителямъ и смѣется короткимъ, громкимъ смѣхомъ. Въ восторгѣ отъ своей удачи онъ опять бросаетъ порядочную сумму на тринадцатый номеръ.

– Так, как в прошлом году, уже не будет! – махнул рукой, как шашкой рубанул, Толмачев. – Пусть всех на тюрьму свезем, но бардака не допустим!

— Пусть деньги тамъ лежатъ, — говоритъ онъ, — не трогай, пусть лежатъ, говорю я тебѣ. Да, тринадцать — довольно-таки странное и капризное число!..

Тишина стала мертвой, а новички из других районов и вовсе опустили стриженые головы, стараясь стать менее заметными.

Но это число оказывается еще болѣе капризнымъ, чѣмъ онъ ожидаетъ: оно не выходитъ, и крупье загребаетъ лопаткой его деньги. Онъ это дѣлаетъ медленно и неохотно. Ему навѣрное было бы пріятнѣе, если бы опять вышелъ тринадцатый номеръ — это еще больше завлекло бы богатаго игрока, деньги котораго, рано или поздно, все равно станутъ добычей игорнаго дома.

Послѣ четырехъ попытокъ добиться желаемаго номера терпѣніе покидаетъ господина изъ Зинвара. Онъ съ гнѣвомъ обращается къ сыну:

Аборигены знали, о чем речь. Прошлогодний лагерь для трудновоспитуемых стал притчей во языцех не только у местной шпаны, но и в Гороно, и даже в УВД. За сезон – две драки с поножовщиной, не считая обычных рукопашных, три побега и две беременности по окончании. Это много, решило соответствующее начальство и усилило нынешний состав Толмачевым, в том году отсутствующим, а также двумя студентами-старшекурсниками, которые должны были играть роль старших братьев-сестер. Плюс милиционер на постоянном довольствии (в прямом смысле слова: его жена работала в «Смене» поварихой).

— Я говорю тебѣ, Паво, я ни за что больше не ггоставлю на тринадцатый номеръ, я довольно проигралъ на этомъ проклятомъ номерѣ.

И онъ становится все болѣе раздражительнымъ: лакей, у котораго скрипятъ сапоги, получаетъ совѣтъ удалиться подобру-поздорову, румынъ награждается молніеноснымъ взглядомъ за то, что недостаточно скоро собираетъ свой выигрышъ и этимъ задерживаетъ игру. Господинъ изъ Зинвара начинаетъ жаловаться и на зрителей, которые постоянно тѣснятся вокругъ него. Неужели же имъ рѣшительно нечего дѣлать, какъ только глазѣть на него? Онъ подзываетъ знакомъ молодую дѣвочку изъ толпы и говоритъ:

Но все эти меры были полной туфтой, для отвода глаз интеллигента – главы администрации, искренне решившего, что заблудшим мальчикам и девочкам такой пансион полезнее тюрьмы. Реально могли помочь беседы, проведенные операми с будущими «лагерниками», сопровождаемые доходчивым матом, зуботычинами и потрясанием томами личных дел. Даже отпетому идиоту было ясно, что сидеть в самом плохом пионерлагере лучше, чем в самой хорошей зоне.

— Не тебѣ ли я далъ сегодня золотой?

Опера кляли интеллигентов и очень надеялись на устрашающее воздействие своих аргументов. Не особо, впрочем, в это веря.

Дѣвочка краснѣетъ и дѣлаетъ книксенъ.

— Да, господинъ, — отвѣчаетъ она.

Само название лагеря злило и смешило ментов одновременно. «Смена» – это было круто, с учетом того, что у восьмидесяти процентов воспитанников кто-то из старших уже сидел: отцы, дяди, братья.

— Зачѣмъ же ты, дитя мое, стоишь здѣсь и не уходишь? — Ея красныя губки дрожатъ, но она молчитъ и опускаетъ глазки. Господинъ изъ Зинвара внимательно оглядываетъ ее и даетъ ей еще золотой.

— Вотъ возьми это и приходи послѣ игры въ полночь ко мнѣ.



Молодая дѣвочка густо краснѣетъ, дѣлаетъ еще почтительнѣе книксенъ и уходитъ, улыбаясь всѣмъ присутствующимъ.

Толмачев все говорил и говорил. Зной между тем становился нестерпимым: врачиха уже дважды терла виски нашатырем самым нестойким воспитанникам.

Господинъ изъ Зинвара обращаетъ опять все свое вниманіе на игру.

— А вотъ теперь мѣшаютъ мухи, — говоритъ онъ черезъ минуту. — Тутъ постоянно что-нибудь да мѣшаетъ. Пусть выгонятъ всѣхъ мухъ!

Несмотря на жару, начали покусывать комары.

Его деньги таютъ. Теперь счастье на сторонѣ румына, и господинъ изъ Зинвара съ возрастающимъ раздраженіемъ наблюдаетъ за его счастьемъ.

— Развѣ ты не видишь, что у меня осталось только нѣсколько жалкихъ кредитокъ, — говоритъ онъ, обращаясь къ Паво, — но я не перестану играть, пока все не уйдетъ. Да, вотъ я теперь ставлю тысячу на красное — можетъ быть это именно тотъ цвѣтъ, который принесетъ мнѣ счастье.

Вот этого Федор Седых особенно не любил. Собственно, он и в «Смене»-то оказался исключительно из-за нелюбви к комарам. Предыдущие три лета он провел в стройотряде в Сибири. На своей исторической, судя по сибирской фамилии, родине. Там все было классно: и народ, и деньги, и работа. Федор любил и умел строить, освоив полдесятка строительных специальностей. Ему нравилось, когда из-под его рук вдруг показывалось нечто сотворенное если не на века, то уж точно надолго.

Красное выигрываетъ.

Седых и в этот год с удовольствием поехал бы в стройотряд, если бы не комары.

— Вотъ видишь ли, красный цвѣтъ дѣйствительно приноситъ мнѣ счастье. Я ставлю еще разъ — это будетъ испытаніе.

Но красное проигрываетъ. Терпѣніе господина изъ Зинвара истощается окончательно.

Вообще-то им никто не рад. Но у Федора каждый укус сопровождался быстро возникающей и медленно спадающей опухолью размером от пятака до ладони, в результате приходилось возить с собой целую аптеку. Стройотрядовская докторша бубнила что-то умное про аллергию и индивидуальную непереносимость, однако реально ничем, кроме дурацких примочек, помочь не могла.

— Уходи! — кричитъ онъ на сына. — Ты только приносишь мнѣ несчастье. Я долженъ отыграться. Я хочу во что бы то ни стало вернуть обратно мои деньги! — Но тутъ онъ вспоминаеть, что вышелъ изъ той роли, которую собрался разыгрывать передъ сыномъ.

И онъ прибавляетъ:

В третий, самый «комариный» год вздутия от укусов слились в одну сплошную болячку. Все тело дико чесалось, каждые пятнадцать минут Федор бросался в речку, ледяной водой утишая нестерпимый зуд и жжение. Удовольствие от жизни в таких условиях было явно ниже среднего.

— Вотъ видишь ли, до чего я дошелъ, только благодаря моему желанію исправить тебя. Да, я хочу тебя исправить.

— Я уже исцѣлился, — бормочетъ Паво.

Конечно, можно было сделать попытку и в этом году. Ребята все свои, вопроса о потерях рабочего времени из-за частых купаний никто не поднимал. Да Федор и не привык брать в долг, наверстывал потом ночами или в дожди, когда комаров становилось меньше. Но еще раз искушать судьбу не хотелось: а вдруг злобных насекомых прибавится, а речки рядом со стройкой не окажется? Федор осознал поражение в этой битве и на последнее институтское лето решил сменить вид трудовой деятельности.

— Молчи, ты еще не исцѣлился окончательно. Ты опять вернешься къ прежнему, и я все это дѣлаю только ради твоего блага. А теперь убирайся отсюда!

И Паво всталъ и ушелъ.

Почему детский лагерь, да еще для трудновоспитуемых? А кто ж его знает! Так фишка легла: пришла в вузовский комитет ВЛКСМ «телега» из райкома. Стали искать романтиков. Нашелся один, который боялся комаров больше, чем малолетних урок. Все решилось в две минуты.

IV



Время приближалось къ полуночи. Одинъ игрокъ за другимъ поднимались съ мѣста и уходили. Только румынъ и однорукій военный все еще стойко выдерживали на своихъ мѣстахъ. Сѣдобородый воинъ игралъ очень осторожно, ставилъ маленькія ставки, жадно игралъ на гроши и выигрывалъ. Ему везло, но онъ не становился дерзкимъ и смѣлымъ отъ этой удачи.

Господинъ изъ Зинвара игралъ совсѣмъ другой манерой. Малѣйшая благосклонность фортуны дѣлала его глупо самонадѣяннымъ. У него оставалось всего-навсего какая-нибудь тысяча, когда Паво ушелъ. Въ двѣ слѣдующія ставки онъ выигралъ шестьсотъ, которые сейчасъ же сразу поставилъ и проигралъ. Собственно говоря, становилось даже жалко его, и дѣйствительно, всѣ симпатіи присутствующихъ были на его сторонѣ.

Федор покрутил головой, сгоняя со щеки очередного маленького вампира. Еще раз оглядел строй, привычно ища глазами хорошеньких девчонок.

Принцъ, который вернулся въ залу въ качествѣ зрителя, подалъ собственноручно стаканъ вина господину изъ Зинвара.

Здесь такие были. Слегка, как говорил приятель Димка, «поношенные», но вполне симпатичные. Все они казались старше своих тринадцати-шестнадцати лет. Большинство явно злоупотребившие косметикой, особенно в такой жаркий денек.

— Васъ преслѣдуетъ несчастье, — сказалъ онъ ему, — прекратите на сегодня вашу игру.

Принцъ нарушилъ одно изъ правилъ игорнаго дома, произнеся громкимъ голосомъ этотъ совѣтъ. Господинъ изъ Зинвара ничего не отвѣтилъ, онъ только безсознательно взглянулъ на него и молча выпилъ вино.

А прямо напротив него вообще стояла красотка: не очень высокая, но стройная и какая-то вся ладная. Федор уже знал ее фамилию: Королева. Ольга Королева. Фамилия соответствует: эта девочка не миловидная, а именно красивая, с умными глазами и, главное, без следов половой усталости на юном челе. Ольга – одна из немногих, которые выглядели на свои шестнадцать.

Внезапно колесо фортуны повернулось въ его сторону, и онъ выигралъ три раза подъ рядъ.

— Вотъ видите, какъ слѣдуетъ играть, — обратился онъ весело и любезно къ старому воину.

И в то же время свежей женственностью она останавливала взгляд любого нормального мужика, еще не поддавшегося странной мании влюбляться в особей своего же пола. Федор этой мании не поддался ни в малейшей степени, а потому, отметив девочку, «проел глаза», на нее глядя.

Тотъ ничего не слышалъ, весь поглощенный своей игрой на жалкіе гроши. Румынъ внимательно слѣдилъ за возрастающей нервностью господина изъ Зинвара, обмѣнялся взглядомъ съ крупье, забралъ свой выигрышъ и прекратилъ игру.

Господинъ изъ Зинвара теперь чистъ, какъ ободранная липка. Онъ только что поставилъ все, что у него оставалось — нѣсколько сотенъ — на черное и проигралъ. Онъ растерянно оглядывается вокругъ. Онъ очень блѣденъ.

Впрочем, интерес его был вполне абстрактным: в голове крепко засела мысль, вбитая на предварительном часовом инструктаже с помощью бесчисленных вариационных повторов все тем же Толмачевым. А излагал он пусть и разными словами, но одну и ту же грубую истину: «Главное – не трахаться с воспитанницами. Иначе – труба. Все простят, этого – никогда».

— Къ чорту съ чернымъ цвѣтомъ! — кричитъ онъ.

Федор, по привычке доводить ситуацию до логического конца, переспросил:

Затѣмъ онъ погружается въ раздумье. Крупье не спускаетъ съ него глазъ. Машинально выплачиваетъ онъ старому воину его ставку, не разбирая, выигралъ ли тотъ или проигралъ. Господинъ изъ Зинвара продолжаетъ сидѣть неподвижно, — онъ, повидимому, что-то обдумываетъ. Отчего онъ не уходитъ? Онъ медленно стаскиваетъ съ пальца одно кольцо за другимъ и протягиваетъ ихъ крупье. Тотъ окидываетъ ихъ взглядомъ знатока, спокойно опускаетъ въ желѣзный ящикъ и передаетъ господину изъ Зинвара три свертка съ золотомъ — три тысячи. Никто не произноситъ ни слова. Онъ держитъ съ минуту тяжелые свертки въ рукѣ, вздрагивая всѣмъ тѣломъ. Внезапнымъ движеніемъ приподнимается онъ со стула и ставитъ всѣ три свертка на черное. Золотыя монеты глухо звенятъ въ ихъ бумажныхъ оболочкахъ. Колесо вертится, оно вертится легко и беззвучно, шарикъ дотрогивается то до одного номера, то до другого, — наконецъ, колесо останавливается.

– А как насчет воспитательниц и поварихи?

— Красное.

Господинъ изъ Зинвара вскакиваетъ, хватается обѣими руками за голову, испускаетъ полузадушенный крикъ и покидаетъ игорную залу.

Николай Петрович объяснил без улыбок:

V

– Насчет воспитательниц – если дадут. А муж поварихи будет находиться в лагере с табельным оружием. Усек?

На слѣдующее утро лакей — настоящая старая сплетница — разсказалъ мнѣ, что господинъ изъ Зинвара проигралъ наканунѣ вечеромъ пятьдесятъ четыре тысячи. Паво же отправился изъ игорнаго дома къ себѣ въ палатку торговать, а теперь онъ, то-есть лакей, только что встрѣтилъ его у фонтана: онъ шелъ съ непокрытой головой и громко говорилъ самъ съ собой илм, вѣрнѣе, какъ будто читалъ кому-то проповѣдь. Впрочемъ, никакой священникъ не могъ такъ проповѣдывать, какъ Паво, когда онъ принимался за это.

Федор усек. Повариху он уже видел и не пристал бы к ней даже под угрозой уже упомянутого табельного оружия.

— Бѣги отъ искушенія, — повторялъ онъ нѣсколько разъ, — повернись спиной къ соблазну. Ты протянешь ему только палецъ, а онъ сейчасъ захватитъ все твое сердце. Неужели ты такъ глубоко погрязъ, что я, твой блудный сынъ, долженъ тебя предостерегать отъ соблазна?

Да, Паво дѣйствительно говорилъ очень убѣдительно, и лакей полагалъ, что онъ заучивалъ рѣчь, которую собирался произнести передъ отцомъ сегодня утромъ.

Что касается воспитательницы – Федор покосился налево, там как раз и находилась Лена Сиднева, симпатичная веселая девица-пятикурсница из его же института, – то здесь вопрос открытый. Хотя в последнее время ему все больше хотелось любви, а не просто «отношений».

Этотъ проныра-лакей всюду совалъ свой носъ и все зналъ.

— Вы хотите сегодня уѣхать? — сказалъ онъ мнѣ.

Королева пару раз ловила его взгляд и улыбалась в ответ. Федор строго отводил глаза. Чтобы и не мечтала.

А я, между тѣмъ, въ гостиницѣ не сказалъ объ этомъ ни слова, даже не спрашивалъ счета.

— Откуда ты это знаешь? — спросилъ я.

Кстати, в середине строя выделялась не одна она. Мало-мальски опытному глазу была заметна компактная группа из трех человек, причем девчонка являлась в ней не центральной фигурой. Кроме нее, в группу входил Хорьков, Хорь, быковатый молодой человек с мощно накачанными плечевыми бицепсами. Длинные руки кончались здоровенными, почти постоянно сжатыми кулаками. Так бывает у маленьких детей с повышенным мышечным тонусом. Их стараются «расслабить» массажем и специальными медикаментами.

— Я ничего не знаю, — отвѣтилъ онъ, — но вы сказали на почтѣ, чтобы всѣ письма, которыя придутъ на ваше имя, посылались вамъ вслѣдъ, и заказали экипажъ къ пяти часамъ — къ отходу парохода.

Даже это разнюхалъ онъ. У меня явилось такое чувство, какъ будто этотъ нахальный проныра шпіонитъ за мной, и я почувствовалъ къ нему отвращеніе. Гнѣвъ охватилъ меня, я не могъ вынести его наглыхъ взглядовъ, — у него была пара глазъ, которые пронизывали меня, точно ледяной вѣтеръ.

Этого, похоже, в детстве расслабить не удалось. Его характерно стриженная голова состояла из маленького лба, маленьких глазок, злобно сверлящих из-под развитых надбровных дуг, и неожиданно крупных прочих черт лица. Хорьков производил отталкивающее – точнее, пугающее – впечатление; безусловно, он знал это, и ему это нравилось.

— Убирайся вонъ, собака! — крикнулъ я.

Онъ стоялъ, не шевелясь. Да, наглецъ даже не тронулся съ мѣста. Онъ держалъ обѣ руки за спиной. О чемъ думалъ онъ? И что дѣлали его руки тамъ, за спиной? Нѣтъ ли у него какого-нибудь дурного намѣренія?

Но опять-таки и он главным не был. Рулевым был третий, Олег Симаков, стоящий посередине парнишка лет пятнадцати-шестнадцати, с ясным открытым взглядом и ангельскими чертами лица. Чуть, может, подпорченными слегка тяжеловатой линией подбородка. Федор уже был в курсе, что кличка парнишки в точности соответствует внешности: Ангел. Ему бы еще крылышки и лук со стрелами. Глядишь, Федор быстро сменил бы «отношения» на любовь.

— Мнѣ очень больно отъ того, что вы только что сказали, — произнесъ онъ, наконецъ.

Ангел встретил его взгляд, и на его лице появилась улыбка – приятная, не широкая, а теплая какая-то. Как будто знает про тебя что-то хорошее. Федор невольно улыбнулся в ответ. «Что он здесь делает? – мелькнула мысль. – Ему бы открывать слет отличников в „Артеке“».

И онъ ничего больше не прибавилъ, но продолжалъ стоять, не спуская съ меня глазъ. Я пошелъ и поглядѣлъ, зачѣмъ это онъ держитъ руки за спиной? Но у него ничего не было въ рукахъ, онъ ихъ только судорожно сжималъ. Я ближе подошелъ къ нему. Его плечи вздрагивали, а глаза наполнились слезами. Я внутренно раскаивался въ томъ, что его такъ выругалъ, и уже собирался чѣмъ-нибудь загладить мою вину, какъ вдругъ онъ сдѣлалъ быстрое движеніе по направленію ко мнѣ, въ его рукахъ блеснулъ какой-то странный предметъ — очень смѣшной ключъ отъ дверного замка съ двумя бородками. Онъ поднялъ его кверху и затѣмъ быстро ударилъ меня по моей правой рукѣ. Моя рука опустилась, — ударъ какъ бы парализовалъ ее. Я остолбенѣлъ отъ его дерзости, не могъ произнести ни слова и продолжалъ неподвижно стоять на одномъ мѣстѣ. Онъ уже снова заложилъ руки за спину. Спустя минуту я прошелъ мимо него по направленію къ выходной двери.

Впрочем, он знал, что Ангел делает в «Смене». Мишка-опер, куратор лагеря, рассказал в деталях. Мальчик уже задерживался по подозрению в организации ряда тяжких преступлений. В том числе изнасилования с последующим убийством молодой девчонки в парке культуры. Мишка подозревал «этого подонка» еще как минимум в трех «злых» преступлениях, но доказать пока ничего не смог.

— Вы, кажется, думаете, что я собираюсь васъ ударить еще разъ, но вы не должны этого опасаться, — сохрани меня Боже!

Я открылъ дверь лѣвой рукой и произнесъ съ полнымъ хладнокровіемъ:

А не пойман – не вор. Кроме того, Ангел, похоже, по совместительству с «авторитетной» преступной деятельностью «стучал» Мишкиному начальнику, старшему оперуполномоченному майору Семенову, «сдавая» тому серьезных «гастролеров» и даже настоящих блатных. Такой симбиоз всех устраивал: Семенов побеждал преступность в отдельно взятом подмосковном районе, а Ангел мог обделывать свои делишки (в определенных пределах, очерченных майором), не опасаясь тяжкой длани правоохранительных органов.

— Ступай и принеси мнѣ счетъ!

Лакей отвѣсилъ глубокій, почтительный поклонъ и вышелъ. Я затѣмъ слышалъ, какъ онъ за дверью громко зарыдалъ. Я не могъ уѣхать въ этотъ день: рука моя сильно разболѣлась, и я чувствовалъ себя отвратительно. На моей рукѣ оказались двѣ раны съ сильными кровоподтеками и разможженнымъ мясомъ, и всѣ жилы распухли до самаго плеча. Какая грубая, дерзкая выходка со стороны лакея! Но онъ, повидимому, сильно раскаивался въ своемъ опрометчивомъ поступкѣ. Онъ принесъ мнѣ спирту для примочекъ и перевязалъ мнѣ руку — положительно никто не могъ бы сравняться съ нимъ въ услужливости. Онъ позаботился также о томъ, чтобы въ сосѣдней комнатѣ была полная тишина, когда я вечеромъ легъ спать, и сдѣлалъ это по собственной охотѣ и желанію. Кучка пьяныхъ гулякъ, остановившаяся подъ моимъ окномъ и громко распѣвавшая, привела его въ ярость, и онъ поспѣшилъ прогнать этихъ непрошенныхъ концертантовъ. Я слышалъ, какъ онъ упрекалъ ихъ за то, что они нарушаютъ покой больного знатнаго господина — князя, который повредилъ себѣ кисть руки.

При таком раскладе Семенов отдаст эту гадину только при наличии неопровержимых улик. А их-то Ангел как раз не оставлял. Хотя Мишка отдавал себе отчет в том, что его ненависть основана скорее на личной интуиции, чем на фактах. Факт, кроме доносов агентуры, которые без улик никуда не подошьешь, был лишь один. Даже не факт, а фактик.

На слѣдующее утро я дважды позвонилъ, но онъ не явился. Я былъ въ страшно раздраженномъ состояніи духа и чувствовалъ себя совершенно больнымъ. Я еще разъ изо всѣхъ силъ дернулъ за ручку колокольчика, но онъ все же не явился. Наконецъ я увидѣлъ, какъ онъ шелъ вдоль улицы. Значитъ, онъ уходилъ куда-то. Когда онъ пришелъ ко мнѣ, я не могъ удержаться, чтобы не сказать:

Ангел задерживался лично им, Мишкой, в номере заводской гостиницы у приезжего фирмача. Фирмач спал, слегка наклофелиненный, а Ангел «шмонал» его вещи. Было это два года назад, сейчас Мишка такой глупости уже не допустил бы: дал бы тому собрать шмотки и выйти с ними из номера. А тогда… Ангел объяснил, что зашел в номер случайно. Дверь была открыта, он ничего не взял. И брать не собирался.

— Я звонилъ въ теченіе четверти часа. Я охотно заплачу вамъ вдвое, если вы полагаете, что заслуживаете этого. Принесите мнѣ чаю.

Я видѣлъ, какъ ему стало больно отъ моихъ словъ. Онъ ничего не возразилъ мнѣ, а только поспѣшно ушелъ, чтобы принести мнѣ чаю. Меня вдругъ тронули его терпѣніе и покорность. Онъ, быть можетъ, во всю свою жизнь не слыхалъ ни отъ кого добраго слова, а тутъ я еще былъ такъ несправедливъ къ нему, и мнѣ сейчасъ же захотѣлось загладить мою несправедливость. Поэтому, когда онъ вернулся, я сказалъ ему:

Клофелина финскому инженеру накапала та самая Оленька Королева, которая сейчас стояла на линейке рядом с Ангелом. Она и тогда была красоткой, хотя было ей всего тринадцать. Усыпив мужичка, девочка вышла из номера, ничего оттуда не взяв. Финн, узнав от Семенова ее возраст, вообще ушел в полную «несознанку». Только уверял, что секса не было из-за его абсолютного отключения. Заявление, понятное дело, писать отказался. А нет заявления – нет и дела, это за годы работы Мишка уяснил крепко.

— Извини меня, я никогда больше не стану бранить тебя. Я чувствую себя сегодня такъ плохо.

Его, повидимому, очень обрадовала моя привѣтливость, и онъ, какъ бы оправдываясь, возразилъ:

Короче, придумать такое – одна травит, ничего не взяв, другой берет, никого не отравив, – мог только Ангел. Здесь Мишка зуб был дать готов. Все это Мишка и поведал Федору. Кроме, может быть, тонкостей взаимоотношений Ангела и старшего оперуполномоченного майора Семенова.

— Я долженъ былъ уйти изъ дому. Увѣряю васъ, что я доженъ былъ пойти исполнить одно важное порученіе.

Но вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ бы ободренный моей привѣтливостью, онъ не могъ не проявить своей болтливости. Онъ, казалось, былъ весь начиненъ всевозможными исторіями и, повидимому, былъ готовъ начать выкладывать передо мной самыя невѣроятныя сплетни о всѣхъ, живущихъ въ гостиницѣ.

У Мишкиной откровенности (черты, операм, как правило, не свойственной) были как минимум две причины. Первая – хотелось хоть кому-то высказать наболевшее. А Федор ему сразу показался своим. Вторая – опер надеялся, что в лагере, расслабившись, Ангел допустит пару-тройку ошибок и даст в его руки – а точнее, в руки проинструктированного им Федора – пару-тройку крепких улик.

— Если я осмѣлюсь вамъ разсказать, то доложу вамъ, что господинъ изъ Зинвара только-что послалъ человѣка къ себѣ въ имѣніе за деньгами, да, за большой суммой денегъ. Паво того мнѣнія, что рулетка совсѣмъ разоритъ отца. Вѣдь онъ все еще не выкупилъ своихъ колецъ.

— Ну, хорошо, — отвѣтилъ я, желая отъ него отдѣлаться.

Седых выслушал все внимательно, но игра в шпионов его не увлекла. Единственное, что он понял: Мишка сильно не любит Ангела, эта нелюбовь прямо распространяется на его дружка Хорькова (почему-то обходя стороной его подружку Королеву) и имеет под собой определенные веские основания.

— И та молоденькая дѣвочка, которую вы вчера видѣли, провела съ нимъ ночь. Она вѣдь издалека, изъ какой-то горной деревушки, и навѣрно ей и во снѣ не снилась такая честь. Даже родной отецъ ея и тотъ не хотѣлъ этому вѣрить.

Толмачев, похоже, подходил к концу. Зевать не стеснялись даже затурканные поначалу приезжие. А на траве в теньке отдыхали уже трое сомлевших.

Вечеромъ я сидѣлъ на балконѣ и наблюдалъ за движеніемъ и оживленіемъ, царившими внизу на рыночной площади. Рука моя была на перевязи. Мой русскій знакомый лежалъ на скамьѣ и читалъ книгу. Онъ вдругъ поднялъ голову и спросилъ меня, знаю ли я, что господинъ изъ Зинвара послалъ домой курьера за деньгами. Передъ обѣдомъ у него была стычка съ Паво: сынъ прочелъ цѣлую проповѣдь отцу, и тотъ долженъ былъ съ нимъ согласиться, но все же это ни къ чему не привело, такъ какъ онъ во что бы то ни стало рѣшилъ отыграть свои деньги. — Неужели могли вообразить, что онъ оставитъ въ рукахъ этой шайки разбойниковъ, заправляющей игорнымъ домомъ, шестьдесятъ три тысячи чистоганомъ? Ну, тогда всѣ они очень жестоко ошибаются. Да притомъ же онъ вовсе не желаетъ играть исключительно только съ цѣлью вернуть проигрышъ. О, нѣтъ! Пусть всѣ добрые люди, которые такъ жалѣли его, когда онъ закладывалъ кольца, узнаютъ, что онъ можетъ первому встрѣчному нищему подарить по такому кольцу на каждый палецъ и все же отъ этого не сдѣлается бѣднѣе.

– Короче, наша задача – прожить два с половиной месяца без ЧП. Всем понятно? – закончил Николай Петрович.

— И это такъ и есть на самомъ дѣлѣ,- продолжалъ русскій, — онъ ужъ сталъ до того завзятымъ игрокомъ, что для него проигрышъ больше не играетъ роли. Теперь его тянетъ играть только изъ-за тѣхъ чувствъ, которыя волнуютъ кровь и сердце игроковъ — всѣ эти ожиданія, надежды, колебанія, разочарованія.

– Всем, – сонно ответил строй.

— Ну, а Паво? Что же сказалъ Паво на все это?

— Бѣги отъ искушенія, — сказалъ Паво, — стань опять человѣкомъ, бери примѣръ съ меня.

– Не слышу, – с угрозой повторил Толмачев.

Да, Паво говорилъ очень убѣдительно. Голосъ его звучалъ грустно, и онъ по временамъ даже указывалъ на небо. Право, интересно было видѣть, какъ этотъ молодой, но закоренѣлый грѣшникъ силился выказать добродѣтели, давнымъ-давно утраченныя имъ. У него хватило дерзости прочесть отцу серьезнѣйшую проповѣдь. Отецъ же возразилъ на это, что играетъ исключительно ради сына: онъ хочетъ отучить его отъ этого сквернаго порока и что ради такой цѣли ему не жаль никакихъ денегъ. Но тутъ Паво гнѣвно прервалъ его и сказалъ ему, что онъ въ теченіе всей своей жизни всегда сохранялъ чувство собственнаго достоинства, а отецъ проигралъ даже свои кольца и на глазахъ у всѣхъ заложилъ свои драгоцѣнности. Да, онъ, Паво, всегда умѣлъ сохранять чувство собственнаго достоинства, онъ никогда не закладывалъ своей палатки, вотъ она и теперь стоитъ на своемъ мѣстѣ, и онъ всегда самъ заботился о своихъ торговыхъ дѣлахъ. Въ заключеніе Паво пригрозилъ старику пожаловаться князю Варивсу.

– Всем! – гаркнул строй.

— Замолчи, — сказалъ отецъ, — я далъ себѣ обѣтъ показать тебѣ наглядно всѣ послѣдствія твоей расточительности, и я доведу это до конца. Прощай, Паво!

– Вот так-то! – удовлетворенно заметил Николай Петрович и скомандовал: – По машинам!

И сынъ долженъ былъ уйти. Но онъ прямо отъ отца отправился въ игорную залу.

— Не думаете ли вы, что отецъ дѣйствительно имѣетъ въ виду только вернуть такимъ образомъ сына на путь истинный? — спросилъ я русскаго.

Ребята, измученные долгим стоянием, рванули к «машинам» – одинокому старенькому «Икарусу», поджидавшему неподалеку. Через тридцать секунд площадь опустела.

Онъ покачалъ головой.

— Можетъ быть, — но это ему не удастся. Да, кромѣ того, старикъ теперь самъ сильнѣе охваченъ страстью къ игрѣ, чѣмъ сынъ.

Дизель взревел, двери закрылись, и автобус двинулся к шоссе.

Теперь всѣ только и говорили что о господинѣ изъ Зинвара и объ его игрѣ. — Это ему рѣшительно все равно, — говорилъ онъ самъ, — и еще выше поднималъ голову, принимая веселый и беззаботный видъ. По временамъ онъ даже снисходилъ до того, что шутилъ съ окружающими.



— Вы смотрите на мои руки? — говорютъ онъ. — Ахъ, да, я очень обѣднѣлъ! Я даже проигралъ мои кольца, ха-ха-ха!

Съ тѣхъ поръ, какъ у него не стало денегъ, онъ не посѣщалъ игорной залы, но онъ приказалъ лакею докладывать ему о ходѣ игры, о томъ, кто проигрываетъ, и кто выигрываетъ, кто ставитъ самыя большія ставки, и кто игралъ азартнѣе всѣхъ. Мой русскій знакомый пришелъ ко мнѣ на слѣдующій день и разсказалъ, что господинъ изъ Зинвара въ теченіе цѣлыхъ трехъ часовъ молилъ Бога о ниспосланіи ему счастья — онъ только хочетъ отыграть свои деньги, а затѣмъ онъ больше никогда не будетъ играть. Онъ произнесъ вслухъ этотъ обѣтъ и даже плакалъ при этомъ. Русскій слышалъ это отъ лакея, который подглядѣлъ и подслушалъ въ замочную скважину.

Федор, сидя у окна, вздохнул: восемь лет отделяли его от последнего пионерского лета. Внезапно почувствовав чей-то взгляд, он поднял глаза. На него пристально смотрела Королева. А на нее – с соседнего сиденья – внимательно и оценивающе смотрел Ангел.

VI

Лето обещало быть интересным. 

Прошло три дня. Моя рука перестала болѣть, и я рѣшилъ вечеромъ уѣхать. Я вышелъ изъ дому, чтобы покончить съ дѣлами, и между прочимъ зашелъ въ полицію, чтобы засвидѣтельствовать свой паспортъ. На обратномъ пути мнѣ пришлось проходить мимо палатки Паво. Я, въ концѣ концовъ, совершенно противъ моей воли, заинтересовался этимъ человѣкомъ и его отцомъ. Всѣ люди говорили о нихъ, вся гостиница была полна всевозможныхъ разсказовъ о нихъ, и я самъ, подобно всѣмъ, думалъ о нихъ и каждый день спрашивалъ о томъ, что дѣлаетъ господинъ изъ Зинвара.

Я вошелъ въ палатку Паво. Наканунѣ вечеромъ я слышалъ, что онъ выигралъ большую сумму въ фараонъ. Онъ выигралъ у какого-то комми-вояжера всѣ его наличныя деньги, а въ заключеніе подарилъ ему нѣсколько сотенъ; затѣмъ отправился играть въ рулетку, счастье и тамъ улыбнулось ему, и онъ выигралъ у банка цѣлое состояніе.

— Подумайте-ка только, — сказалъ Паво, едва я вошелъ въ палатку, — мой отецъ только что былъ здѣсь, онъ приходилъ занимать денегъ, чтобы выкупить свои кольца. Ну, понятно, что мнѣ и во снѣ не снилось сдѣлать подобную глупость. Мой отецъ очень добрый человѣкъ, и мнѣ, право, больно было отказать ему въ дружеской услугѣ, но я сдѣлалъ это ради его самого: сынъ долженъ заботиться о чести семьи. Теперь моему отцу должно быть ясно, до чего можно дойти, если начнешь дѣлать глупости. Я нахожу, что поступилъ совершенно правильно. А вы какъ думаете объ этомъ?

Весь его внѣшній видъ въ эту минуту какъ-то оттолкнулъ меня. Необыкновенное счастье прошлаго вечера, наполнившее всѣ его карманы, сдѣлало его самонадѣяннымъ и самодовольнымъ. Во время нашего разговора онъ опускалъ голову, закрывалъ рукой лобъ, точно на немъ было позорное клеймо, которое онъ не хотѣлъ показывать, и въ глазахъ его, когда онъ поднималъ ихъ кверху, отражалась вся ихъ лживость. Но у него была самая красивая шея, какую только можно себѣ представить, и тонко очерченный, красивый ротъ.

— Ну, а вы какъ думаете объ этомъ? — повторилъ онъ свой вопросъ.

2 

— Не мнѣ объ этомъ судить, — отвѣтилъ я уклончиво.

— Другими словами, — пробормоталъ онъ, — вы не хотите понять словъ вполнѣ разумнаго человѣка.

Лагерь «Смена» обозначился через час езды. Он представлял собой два слабо благоустроенных барака. Один – жилой с двумя огромными «палатами» для мальчиков и девочек соответственно. Второй – пищеблок-столовая (она же клуб) с комнатками для поварихи и посудомойки. В комнатке с поварихой угнездился и усатый милиционер с табельным оружием. Ни милиционера, ни тем более его табельного оружия Федор толком и не разглядел: служивый, почувствовав волю, сразу так круто вошел в алкогольное пике, что выхода его из этого состояния Седых по ряду причин уже не застал.

Онъ презрительно пожалъ плечами и нѣсколько разъ съ волненіемъ прошелся за своимъ прилавкомъ. Затѣмъ онъ остановился и спросилъ:

Первые полтора дня прошли в организационных хлопотах: раздавали матрасы и постельное белье, приводили в порядок кухонное оборудование, распределяли внутрилагерные обязанности.

— А впрочемъ, чѣмъ могу вамъ служить, разъ вы потрудились притти ко мнѣ?

Я назвалъ разные предметы, — первое, что мнѣ пришло въ голову, въ сущности вовсе не нужное мнѣ. Когда онъ завернулъ мои покупки, я ушелъ отъ него, не сказавъ больше ни слова.