– По округе ходит какая-то мудреная болезнь, – говорю я, чтобы хоть что-то сказать. – Какая-то осен няя лихорадка. Я это на почте слышал.

– Да ну? Ловиса, слышишь? – кричит он. – По округе ходит какая-то болезнь. Должно быть, ты зара зилась.

Фру не отвечает.

Мы продолжаем снимать овес с сушилок, а фру отходит все дальше и дальше, по мере того как мы приближаемся к ней. Вот мы разобрали ее последнее укрытие, и она стоит перед нами, словно застигнутая врасплох. После рвоты она ужас как бледна.

– Проводить тебя домой? – спрашивает капитан.

– Нет, спасибо. Ни к чему. – И она уходит.

А капитан остается с нами и до вечера возит овес.



Итак, все снова разладилось. Тяжело пришлось ка питану и его жене.

Разумеется, это были не те разногласия, которые легко уладить, проявив хоть немного доброй воли с обеих сторон, как посоветовал бы им каждый разумный человек, это были непреодолимые разногласия, разногласия в самой основе. В результате фру открыто пре зрела свои супружеские обязанности и по вечерам запи ралась у себя в комнате. Рагнхильд слышала, как оскорб ленный капитан объясняется с женой через дверь.

Но нынче вечером капитан потребовал, чтобы фру перед сном допустила его к себе в комнату, где и со стоялся крупный разговор. Оба были исполнены самых лучших намерений, оба жаждали примирения, но задача оказалась неразрешимой, примирение запоздало. Мы сидим на кухне и слушаем рассказ Рагнхильд, мы – это Нильс и я, – и должен сказать, что еще ни разу я не видел Нильса таким растерянным.

– Если они и сейчас не поладят, все пропало, – гово рит Нильс. – Летом мне думалось, что наша фру заслу жила хорошую взбучку; теперь-то я понимаю, что ее бес попутал. А она не говорила, что уйдет от капитана?

– Как же, как же, – ответила Рагнхильд и продол жала примерно так. Сначала капитан спросил у фру, не подцепила ли она эту заразную хворь. А фру ему ответила, что ее отвращение к нему вряд ли можно на звать хворью. «Я внушаю тебе отвращение?» – «Да. Хоть караул кричи. Твой порок в том, что ты чудовищ но много ешь…» – «Так уж и чудовищно? – спраши вает капитан. – Разве это порок? Это скорее свойство, ведь голод не признает границ». – «Но когда я долго смотрю на тебя, меня начинает тошнить. Вот почему меня тошнит». – «Зато теперь я не пью, – говорит он, – значит, все стало лучше, чем прежде». – «Нет, нет, го раздо хуже». Тогда капитан говорит: «По правде ска зать, я надеялся на большую снисходительность в па мять о том… ну хотя бы в память о том, что было летом».

«Да, ты прав», – говорит фру и начинает плакать.

«Это грызет, и точит, и гложет меня ночью и днем, ночью и днем, но ведь я не упрекнул тебя ни единым словом». – «Не упрекнул», – повторяет она и плачет еще горше. «А кто, как не я, попросил тебя вернуться?» – спрашивает он. Но тут фру, должно быть, решила, что он приписывает себе слишком много заслуг. Она сразу перестает плакать, вскидывает голову и говорит: «Да, но если ты звал меня только за этим, мне лучше было бы не приезжать». – «За чем, за этим? – переспраши вает он. – Ты поступала и поступаешь так, как тебе з аблагорассудится, ты ни о чем не желаешь думать, ты не подходишь даже к роялю, ты бродишь, словно тень, и к тебе нельзя подступиться, и на тебя никак не угодишь. А по вечерам ты запираешь передо мной свою дверь. Ну что ж, запирай, запирай…» – «Нет, если хочешь знать, это к тебе нельзя подступиться, – говорит она. – Я ложусь и встаю с одной мыслью: только бы не напомнить тебе о том, что было летом. Ты уверяешь, будто ни единым словом не упрекнул меня. Как бы не так! При каждом удобном случае ты тычешь мне этим в нос. Помнишь, я на днях оговорилась и назвала тебя Гуго. Что ты сделал? Ты мог бы помочь мне, мог пропустить это мимо ушей, но ты нахмурился и сказал: меня зовут не Гуго! Ведь я и сама знаю, что тебя зовут не Гуго, ведь я и сама горько упрекала себя за обмолвку». – «В том-то и вопрос, – подхватил капи тан, – достаточно ли ты себя упрекаешь». – «Да, – го ворит фру, – более чем достаточно, а что?» – «Не на хожу. По-моему, ты вполне собой довольна». – «А ты? Ты думаешь, тебе не в чем упрекнуть себя?» – «У тебя на рояле по сей день стоит несколько фотографий Гуго, и ты даже не думаешь их убрать, хотя я тысячу раз давал тебе понять, как мне этого хочется, и не просто давал понять, я тебя умолял об этом!» – «Господи, дались тебе эти фотографии!» – сказала она. «Пойми меня правильно, – ответил он, – даже если ты сейчас убе решь все фотографии, мне это не доставит никакой радости: я слишком долго тебя упрашивал. Но если бы ты сама, по своей воле, в первый же день после возвра щения сожгла фотографии, твое поведение не отдавало бы таким бесстыдством. А вместо того у тебя по всей комнате валяются книги с его надписями. Я видел и но совой платок с его инициалами». – «Ты просто ревнуешь, вот и все. Иначе не объяснить, – говорит фру. – Не могу же я стереть его с лица земли. Папа и мама тоже так считают. Ведь я жила с ним и была его женой». – «Его женой?» – «Да, я называю это именно так. Не все смот рят на мои отношения с Гуго твоими глазами». Посл e этого капитан надолго смолк, только головой покачи вал. «Кстати, ты сам во всем виноват, – опять загово рила фру. – Ты уехал с Элисабет, хотя я умоляла тебя не ездить. Тогда-то все и произошло. Мы слишком мно го пили в тот вечер, и у меня голова закружилась…» Капитан еще немного помолчал, потом ответил: «Да, напрасно я уехал с Элисабет». – «А я о чем говорю? – И фру снова расплакалась. Ты и слышать ничего не же лал, Теперь ты всю жизнь будешь попрекать меня этим Гуго, а что сам натворил, о том и не вспомнишь». – «Есть все-таки разница, – возразил капитан. – Я-то ни когда не жил с женщиной, о которой ты говоришь, не был ее мужем, выражаясь твоим языком».

Фру только вздохнула. «Понимаешь ли: никогда!» – повторил капитан и ударил кулаком по столу. Фру раз рыдалась, а сама все смотрит на него. «Но тогда я не понимаю, почему ты ходил за ней по пятам, и прятался с ней в беседке и во всех укромных местах», – сказала фру. «Ну, в беседке, положим, была ты, а не я», – от ветил капитан. «Да, все я и всегда я, а ты ничего и никогда», – сказала фру. – «А для чего я ходил за Элисабет? Да для того, чтобы вернуть тебя, – сказал он. – Ты от меня отдалялась, я хотел тебя вернуть». Фру задумалась, потом вдруг вскочила, да как бросится к нему на шею: «Ах, выходит, ты меня любил хоть немножко? А я-то думала, что ты меня давно разлюбил. Ты ведь тоже отдалялся от меня, много лет подряд, разве ты не помнишь? Как глупо все получилось. Я не знала… я не думала… А ты, выходит, любил меня… До рогой мой, но тогда все хорошо!..» – «Сядь! – сказал капитан. – С тех пор произошли некоторые переме ны». – «Что произошло? Какие перемены?» – «Вот ви дишь, ты уже все забыла. А я-то хотел спросить у тебя, сожалеешь ли ты об этих переменах?» Тут фру снова вся окаменела и говорит: «Ах, ты про Гуго? Но ведь сделанного не воротишь». – «Это не ответ». – «Сожа лею ли я? А ты? Ты себе кажешься невинной овечкой?» Тут капитан встал и начал расхаживать по комнате. «Вся беда в том, что у нас нет детей, – сказала фру. – У меня нет дочери, которую я могу воспитать так, чтобы она стала лучше, чем я». – «Я думал об этом, – гово рит капитан, – возможно, ты права. – Тут он подхо дит к ней вплотную и еще добавляет: – Лавина обру шилась на нас, жестокая лавина. Но разве нам, благо мы остались в живых, не следует разгрести камни, и бревна, и щебень, и все, под чем мы были погребены много лет, чтобы наконец вздохнуть полной грудью. У тебя еще может быть дочь!» Фру встала, хотела что-то сказать, но не решилась. «Да, – только и проговорила она. И повторила еще раз: – Да». – «Сейчас ты устала и взволнована, но подумай о том, что я сказал. Доброй ночи, Ловиса». – «Доброй ночи!» – ответила она.

XI

Капитан намекнул Нильсу, что он не прочь либо уступить кому-нибудь право на рубку леса, либо запро дать весь лес на корню. Нильс истолковал это таким образом, что капитан не желает приглашать на работу в имение посторонних. Должно быть, у капитана с фру опять начались нелады.

Мы продолжали копать картофель, большую часть уже выкопали, теперь можно было немножко перевести дух. Но дел по-прежнему оставалось очень много – запаздывали с осенней пахотой, и теперь уже мы вдвоем – Ларс Фалькенберг и я – распахивали поле и луговину.

Нильс просто удивительный человек, ему стало так неуютно в Эвребё, что он хотел было взять расчет. Удержал его стыд – как бы не подумали, что он бросает работу, с которой не может справиться. У Нильса были довольно четкие представления о чести, унасле дованные от множества поколений. Не пристало кресть янскому сыну вести себя как последнему батраку. К тому же Нильс недостаточно долго здесь проработал; когда он нанимался в Эвребё, хозяйство было совсем запущено, понадобилось бы немало лет, чтобы вновь его поднять. Только нынче, когда в распоряжении Ниль са оказалось больше рабочих рук, он сумел наконец сдвинуть дело с места. Только нынче он впервые смог увидеть добрые плоды своих усилий, – какие уродились хлеба, какая густая пшеница! Сам капитан впервые за много лет порадовался на щедрый урожай. Будет что продать нынешней осенью.

Вот поразмыслишь, так и выходит, что Нильс просто сглупил бы, покинув сейчас Эвребё. Ему только позарез нужно было побывать дома, – Нильс родом из северной части прихода, – и для этого он взял два свободных дня, когда мы уже выкопали весь картофель. Должно быть, у него какое-нибудь неотложное дело, может, он хочет встретиться со своей невестой, – думали мы все. Через два дня Нильс вернулся такой же бодрый и расторопный, как всегда, и с жаром взялся за ра боту.

Однажды мы сидели на кухне за обедом и увидели, как фру в ужасном волнении выскочила из дома и побежала куда-то, не разбирая дороги. Следом показался капитан. Он кричал: «Ловиса, Ловиса, постой, куда же ты?» А фру отвечала только: «Оставь меня!»

Мы переглянулись. Рагнхильд встала из-за стола, собираясь бежать за фру.

– Ты права, – сказал Нильс с обычным своим спо койствием. – Но сперва зайди в дом и посмотри, убрала ли она фотографии.

– Стоят как стояли, – ответила Рагнхильд и вышла. Мы слышали, как во дворе капитан сказал ей:

– Пригляди за барыней, Рагнхильд. Никто из нас не хотел бросить фру на произвол судьбы. Все о ней заботились.

Мы вернулись в поле. Нильс сказал мне:

– Ей надо бы убрать фотографии. С ее стороны даже некрасиво, что она оставила их на видном месте. Это большая промашка.

А, что ты в этом смыслишь, п одум a лось мне. Вот я – так уж точно разбираюсь в людях, я много пона смотрелся за годы странствий. И я решил устроить Нильсу небольшое испытание, проверить, не зря ли он важничает.

– Странно, что капитан сам давным-давно не убрал и не сжег эти фотографии, – говорю я.

– Ничуть, – отвечает Нильс. – На его месте я бы тоже этого не сделал.

– Почему?

– Да потому, что не мне, а ей надлежит это сделать.

Мы помолчали немного, потом Нильс добавил еще несколько слов. Эти слова разом доказали мне, каким глубоким и безошибочным чутьем обладает Нильс.

– Бедная фру! – сказал он. – Должно быть, она так и не может оправиться после своего проступка, должно быть, в ней что-то надломилось. Другого объ яснения я не вижу. Есть люди, которые, оступившись, могут подняться и спокойно шагать дальше по жизни, разве что синяков насажают, а есть другие, которые так и не могут встать.

– Если судить по ее виду, она отнеслась ко всему, довольно легко, – продолжаю я испытывать Нильса.

– Откуда нам знать? А по-моему, она все время была сама не своя. Конечно, она продолжает жить, но мне кажется, в ней нет внутренней гармонии. Я не силен по этой части, но я имею в виду именно гармонию. Понимаешь, она может есть, и спать, и улыбаться, и все же… Я вот только что проводил такую же в по следний путь, – ответил мне Нильс.

Куда девался мой ум и моя выдержка? Глупый и пристыженный, я только и мог спросить:

– Ах, вот как? И она умерла?

– Да. Она хотела умереть. – И неожиданно прика зал: – Ну что ж, идите с Ларсом пахать. Вам уже не много осталось.

И он ушел своей дорогой, а я своей.

Я думаю: возможно, он говорил о своей сестре, воз можно, он отпрашивался на ее похороны. Боже милости вый, поистине есть люди, которые не могут с этим спра виться, это потрясает самую их основу, это – как ре волюция. Все зависит от того, насколько они загрубели. Насажают синяков, – сказал Нильс. И внезапная мысль заставляет меня остановиться: а вдруг это была не его сестра, а его возлюбленная?

По странной ассоциации я вспоминаю про свое белье. Я решаю послать за ним батрачонка.



Настал вечер.

Ко мне пришла Рагнхильд и попросила меня не ло житься, уж очень у господ неспокойно. Рагнхильд была ужасно взволнована, надвигающаяся темнота ее пугала, и она не могла найти места более надежного, чем у меня на коленях. Она и всегда была такова – стоило ей разволноваться, и она становилась робкой и нежной, робкой и нежной.

– А ничего, что ты здесь? Ты оставила кого-нибудь вместо себя на кухне?

– Да, стряпуха услышит, если позвонят.

– Ты знаешь, – вдруг заявляет она, – я на стороне капитана. И всегда была на его стороне.

– Только потому, что он мужчина.

– Вздор.

– А тебе следует быть на стороне фру.

– Ты говоришь это только потому, что она женщи на, – ехидничает Рагнхильд. – Но ты не знаешь всего того, что знаю я. Фру ужасно себя ведет. Мы, видишь ли, о ней не заботимся, нам плевать, хоть она умри у нас на глазах. Ну, ты слышал когда-нибудь такое? А я-то, дура, бегаю за ней. Это ж надо так скверно себя вести!

– Не хочу ничего знать, – говорю я.

– Думаешь, я подслушивала? Да ты просто спятил. Они разговаривали при мне.

– Раз так, подождем, пока ты немножко успокоишь ся, а потом спустимся к Нильсу.

Такой робкой и нежной была Рагнхильд в этот вечер, что в благодарность за добрые слова обвила мою шею руками. Нет, все-таки она необыкновенная девушка.

И мы пошли к Нильсу.

Я сказал:

– Рагнхильд считает, что кому-то из нас не следует ложиться.

– Да, худо там, очень худо, – начала Рагнхильд. – Хуже и не придумаешь. Капитан совсем забыл про сон. Она любит капитана, он ее тоже, а все идет вкривь и вкось! Сегодня, когда она выскочила из дому, капитан во дворе сказал мне: «Пригляди за барыней, Рагнхильд». Я и пошла за ней. Она стояла у обочины, притаясь за деревом, и плакала и улыбнулась мне сквозь слезы. Я хотела увести ее в дом, а она тут сказала, что мы о ней не заботимся, что никому нет до нее дела. «Капитан послал меня за вами, фру», – говорю я. «Это правда? Сейчас? – не поверила она. – Сейчас послал?» – «Да», – отвечаю я. «Подожди меня немножко, – велела фру. И стоит и стоит. – Возьми эти мерзкие книги, что лежат у меня в комнате, и сожги их, хотя нет, я сама это сделаю, но после ужина ты мне будешь нужна. Как только я позвоню, немедленно поднимайся ко мне». – «Слушаюсь», – говорю я. Тут мне удалось ее увести.

– Вы только подумайте, оказывается, наша фру бе ременна, – вдруг говорит Рагнхильд.

Мы глядим друг на друга. Черты Нильса вдруг ста новятся расплывчатыми, он словно увядает, и глаза у него делаются сонные. Почему он принял слова Рагнхильд так близко к сердцу? Чтобы хоть что-то сказать, я говорю:

– А фру сама сказала, что позвонит?

– Да, и она позвонила. Ей хотелось поговорить с ка питаном, но она боялась одна и надумала, чтобы я была при этом. «Поди зажги свет и собери все пуговицы, ко торые я разроняла». А потом она позвала капитана. Я зажгла свет и начала собирать пуговицы, а пуговиц было множество, и самых разных. Пришел капитан. Фру сразу ему говорит: «Я хотела тебе сказать, что с твоей стороны было очень мило послать за мной Рагнхильд. Бог благословит тебя за это». – «Да, – говорит он, а сам улыбается, – уж очень ты была взволнована, мой друг». – «Правда, я была взволнована, но это пройдет. Беда в том, что у меня нет дочери, которую я могу вырастить по-настоящему хорошим человеком. Моя-то песенка уже спета». Капитан опустился на стул. «Ну да», – сказал он. – «Ты говоришь: ну да? В книгах так и сказано, вот они, эти проклятые книги, возьми их, Рагнхильд, и со жги. Хотя нет, я сама изорву их на мелкие кусочки и сама сожгу». И принялась рвать книги и швырять страницы в огонь. «Ловиса, – сказал капитан, – не надо так волноваться». – «Монастырь – вот что там было на писано. Но в монастырь меня не пустят. Значит, моя пе сенка спета. Ты думаешь, что я смеюсь, когда смеюсь, а мне вовсе не до смеха…» – «А как твои зубы, про шли?» – спросил капитан. «Ты ведь и сам знаешь, что зубы тут ни при чем». – «Нет, не знаю». – «В самом де ле не знаешь?» – «Не знаю». – «Боже правый, да не ужели ты до сих пор не понял, что со мной? – Капитан взглянул на нее и не ответил. – Да ведь я… ты сказал, что у меня еще может быть дочь, разве ты забыл?..» Тут я тоже взглянула на капитана.

Рагнхильд улыбнулась, покачала головой и продол жала:

– Бог мне простит, что я не могу удержаться от смеха, но у капитана сделалось такое лицо, попросту дурацкое. «А ты ни о чем и не догадывался?» – спро сила фру. Капитан поглядел на меня и говорит: «Чего ты столько возишься, прямо как неживая?» – «Я велела ей собрать с пола пуговицы», – отвечает фру. «А я уже все собрала», – говорю я. – «Уже? – спрашивает фру и встает. – Посмотрим, посмотрим». Тут она берет шкатул ку и снова ее роняет. Пуговицы как покатятся – под кро вать, под стол, под печь. «Нет, вы только подумайте! – восклицает фру и продолжает о своем: – Значит, ты и не догадывался, что я… что у меня?..» – «Нельзя ли оста вить пуговицы на полу хотя бы до утра?» – спросил ка питан. «Пожалуй, можно, – соглашается фру. – Боюсь только, как бы мне не наступить на какую-нибудь. Я ста ла неповоротлива… сама их собрать не смогу… но все равно, пусть лежат. – И она начала гладить его ру ку. – Ах ты, мой дорогой». Он отдернул руку. «Да, я понимаю, ты сердит на меня. Только зачем ты тогда просил меня приехать?» – «Ловиса, дорогая, мы не од ни». – «Ты все-таки должен знать, зачем ты просил меня приехать». – «Я надеялся, что все еще может быть хо рошо, наверное, затем». – «И по-твоему, не вышло?» – «Нет». – «Все-таки о чем ты думал, когда звал меня? Обо мне? О том, что тебе хочется снова меня увидеть? Никак не могу понять, о чем ты все-таки думал». – «Рагнхильд уже все собрала, как я вижу, – сказал ка питан. – Покойной ночи, Рагнхильд».

– И ты ушла?

– Да, но уходить далеко я побоялась. Я видела, что ей было не по себе, и подумала, что на всякий случай мне надо держаться неподалеку. А если бы капитан увидел меня и сделал замечание, я бы прямо так и ответила, что не могу покинуть фру, когда она в та ком состоянии. Он, конечно, меня не увидел, они про должали свой разговор, даже еще оживленнее. «Я знаю, что ты думаешь, – продолжала фру, – может статься, что не ты… То есть, что это не твой ребенок. Возможно, ты и прав… И я не знаю, какие мне найти слова, чтобы ты простил меня. – Тут фру за плакала. – Мой дорогой, прости, ради бога, прости! – И фру встала на колени. – Видишь, я вышвырнула эти книги, я сожгла платок с его инициалами, видишь, вот они – книги». – «Верно, – ответил капитан. – А вот ле жит еще один платок с теми же инициалами. Ах, Лови са, Ловиса, как ловко ты со мной обращаешься». Бедной фру стало совсем нехорошо от этих слов. «Мне так жаль, что этот платок попался тебе на глаза, я, должно быть, летом привезла его из города, я с тех пор не просматривала свое белье. Но разве это так уж важно, ска жи?» – «Разумеется, нет», – ответил он. – «А если бы ты захотел выслушать меня, ты узнал бы, что это… это твой ребенок. Почему б ему и не быть твоим? Я только не умею все тебе объяснить как следует». – «Сядь!» – сказал капитан. Но фру, верно, не поняла его. Она встала и говорит: «Вот видишь, ты даже не желаешь меня выслушать. Но коли так, я уже настоятельно про шу тебя ответить, зачем ты меня сюда вызвал, зачем ты не оставил меня там, где я была». В ответ на это капитан стал что-то говорить про человека, выросшего в тюрьме. «Если такого человека выпустить на волю, он все равно будет стремиться назад». Словом, что-то в этом роде. «Да, но я была у родителей, а они не такие неумолимые, они считали, что я была за ним замужем, и не осуждали меня. Не все смотрят на это, как ты». – «Раз ушла Рагнхильд, ты можешь смело задуть свечу; смотри, как она сконфуженно мигает рядом с лам пой». – «Из-за меня? Ты это имел в виду? А разве сам ты ни в чем не виноват?» – «Не пойми меня превратно, я и впрямь во многом виноват, – без промедления отве тил капитан, – но не тебе об этом говорить». – «Нет, ты этого не думаешь. Я ведь никогда… Послушать тебя, так ты ни в чем не виноват». – «Сказано же, что виноват. Не той виной, про которую говоришь ты, а другой, прежней и новой. Согласен! Но я не принес домой эту вину у себя под сердцем». – «Верно, – начала фру. – Но ведь именно ты никогда не хотел, чтобы я… Чтобы у нас были дети, а вслед за тобой и я этого не хотела, ты ведь луч ше знал, как надо, и мои домашние тоже так говорят. А будь у меня дочь…» – «Пожалуйста, не утруждай себя сочинением трогательной истории, она годится толь ко для газеты, не утруждай», – сказал он ей. – «Я говорю чистую правду, – отвечала фру. – Ты не можешь отри цать, что я говорю чистую правду». – «Я ничего и не отрицаю. А теперь, Ловиса, присядь и выслушай меня внимательно. И дети, и дочь – которая вдруг так тебе понадобилась – все они не больше, как отголосок не давних разговоров. Ты их наслушалась и вообразила, что в этом твое оправдание. Раньше ты никогда не изъ являла желания иметь детей. По крайней мере, я этого не слышал». – «Да, но ты лучше знал, как надо». – «И это ты тоже где-то недавно услышала. В одном ты права, очень может статься, что с детьми нам бы жи лось лучше. Теперь я и сам это понял, но, к сожалению, слишком поздно. И ты в твоем положении еще говоришь мне, что…» – «Боже правый! Но ведь, может, именно ты… не знаю, как сказать… пойми…» – «Я? – переспросил капитан и покачал головой. – Вообще-то та кие вещи полагается знать матери; однако в нашем слу чае даже мать этого не знает. Ты, моя жена, этого не знаешь. Или, мо ж ет быть, ты знаешь?» Тут фру умолк ла. «Я тебя спрашиваю, ты знаешь или нет?» Фру ничего не ответила, бросилась на пол и заплакала. Не могу по нять, пожалуй, теперь я стою за фру, ей, бедняжке, так худо. Я совсем было решилась постучать и войти, но тут капитан сказал: «Ты молчишь. Но твое молча ние – это тоже ответ, и ответ не менее красноречивый, чем самый громкий крик». – «Мне больше нечего ска зать», – ответила фру сквозь слезы. «Многое я люблю в тебе, Ловиса, и прежде всего – твою правдивость», – сказал капитан. «Благодарю», – сказала фру. «Ты даже сейчас не выучилась лгать. Ну, поднимайся. – Капитан сам помог ей подняться и сам усадил ее на стул. А фру плакала так жалобно, что прямо сердце разрывалось. – Перестань же, – сказал капитан. – Я хочу тебя спросить кой о чем. А может, нам стоит подождать, поглядеть, какие у него будут глазки, какое личико?» – «Бог тебя благослови. Конечно, подождем. Благослови тебя бог, мой дорогой, мой любимый». – «А я попробую смирить ся. Меня это грызет и гложет, гложет и грызет. Но ведь и я не без греха». – «Бог тебя благослови, бог тебя бла гослови», – твердила фру. «И тебя тоже, – ответил он. – Доброй ночи». Тут фру упала грудью на стол и в голос зарыдала. «А теперь ты почему плачешь?» – «Потому что ты уходишь. Раньше я тебя боялась, теперь я плачу потому, что ты уходишь. Ты не можешь немного побыть со мной?» – «Теперь? У тебя? Здесь?» – спросил он. «Нет, я не то имела в виду, я не о том, просто я так одинока. Нет, нет, я не о том, что ты подумал». – «Я все же лучше уйду, – сказал он. – Ты и сама могла бы понять, что у меня нет желания здесь оставаться. Поз вони лучше горничной».

– Тут я и убежала, – кончила Рагнхильд.

После некоторого молчания Нильс спросил:

– Они уже легли?

Рагнхильд этого не знала. Может, и легли, впрочем, там сидит стряпуха, на случай, если позвонят. Боже ты мой, каково досталось бедной фру, верно, она и уснуть-то не может.

– Тогда сходи к ней, погляди, как она там.

– Хорошо. – И Рагнхильд встала. – Нет, что ни го ворите, а я держу сторону капитана. Так и знайте.

– Не так-то просто решить, где правда.

– Вы только подумайте, – забеременеть от этого типа! Да как она могла! А ведь она к нему и в город потом ездила, мне рассказывали, ну зачем это ей понадобилось? И понавезла с собой кучу его плат ков, я видела, а ее платков я недосчитываюсь, значит, у них белье было общее. С таким типом жить – это ж надо! При законном-то муже!

XII

Капитан, как оказывается, вполне серьезно вознаме рился запродать весь лес на сруб. И вот теперь по лесу идет стон и грохот. Осень выдалась мягкая, земля еще не прихвачена морозом, пашется легко, и Нильс, как заправский скряга, трясется над каждой минутой – что бы весной было легче.

Вопрос теперь в том, пошлют ли нас с Гринхусеном на рубку. По совестя говоря, я собирался отправиться по ягоды на болото, за морошкой, а потом – в горы. Что же станется с моими планами? К тому же Гринху сен давно уже не такой лесоруб, который надобен капи тану, он только может держать пилу да подсоблять по мелочам.

Да, Гринхусен уже не прежний Гринхусен, хотя труд но понять, с чего это он так сдал. Все его волосы до сих пор при нем, и рыжие, как встарь. В Эвребё он при жился так, что лучше и не надо, на аппетит он тоже пока не жалуется. Ему ли не житье! Все лето и всю осень он исправно высылал деньги семье и не уставал хвалить капитана и его жену, которые так хорошо платят и са ми уж такие хорошие, уж такие хорошие. Не сравнить с инженером, тот из-за скиллинга готов был удавиться, а под конец и вовсе вычел две кроны, заработанные чест ным трудом, ну и черт с ним, Гринхусен плевать хотел на эти две кроны, он и больше не пожалеет, коли для хорошего дела, а то ведь надо – такой жмот, тьфу, говорить противно. Капитан так ни за что не сделает.

Но теперь Гринхусен сделался уступчивый и ни на кого не держал зла. Теперь он, пожалуй, не прочь бы снова наняться к инженеру и получать две кроны в день и во всем ему поддакивать. Возраст и время обломали его.

Как обламывают они любого из нас.

Капитан сказал:

– Ты, помнится, говорил про водопровод, как ты думаешь, в этом году уже поздно начинать работу?

– Да, – ответил я.

Капитан молча кивнул и ушел.

Один раз, когда я пахал, капитан снова подошел ко мне. Он появлялся в эту пору повсюду, он много работал и успевал за всем присмотреть. Он наскоро съедал что ни подадут, выскакивал из-за стола и спешил на гумно, скотный двор, в поле, в лес, к лесорубам.

– Начинай делать водопровод, – сказал он мне. – Земля мягкая и может еще долго так простоять. Кого выделить тебе в подручные?

– Гринхусена можно, – ответил я, – но вообще-то…

– И Ларса. Так что ты хотел сказать?

– А вдруг ударят морозы?

– А вдруг пойдет снег? Тогда земля не промерзнет. Она не каждый год промерзает. Подручные у тебя будут. Одного поставь копать, другого на кладку. Тебе уже случалось делать такую работу?

– Да.

– А Нильса я предупредил, так что не бойся. – Капитан засмеялся. – Ну, отведи лошадей в конюшню.

Водопровод занимал теперь все его мысли, он и меня сумел увлечь, я сам захотел немедля взяться за дело и лошадей отвел не шагом, а бегом. Надо думать, ка питан разохотился, когда увидел, как похорошела после окраски вся усадьба и какой богатый в этом году урожай. Вдобавок он велел срубить тысячу дюжин стволов, чтобы расплатиться с долгами, а может, и сверх того кое-что останется.

И вот я поднялся на холм и отыскал то место, которое еще раньше присмотрел для отстойника, определил величину уклона, измерил шагами расстояние до усадь бы и вообще все точно вымерил. С холма стекал ручей, он т ак глубоко зарылся в землю и бежал с такой скоростью, что не замерзал зимой. Надо будет соорудить небольшую запруду с водостоком для за щиты от весенних и осенних паводков. Да, в Эвребё будет настоящий водопровод, а крепежный камень под рукой есть – кругом залегает многослойный гра нит.

В полдень следующего дня работа шла уже полным ходом. Ларс Фалькенберг копал канаву для прокладки труб. Мы с Гринхусеном дробили камень, а к этому делу у нас обоих был давний навык еще с дорожных работ в Скрейе.

Ну хорошо.

Проработали мы четыре дня, настало воскресенье. Я прекрасно помню этот день, высокое, ясное небо, в лесу облетела вся листва, холмы покрылись веселой зе ленью озимых, над вырубкой курится дымок. После обе да Ларс попросил у капитана лошадь и телегу, чтобы отвезти на станцию свинью – он забил ее и хотел продать в городе, а на обратном пути обещал прихватить почту для капитана.

Я решил, что это самый подходящий случай послать батрачонка на вырубку за моим бельем. Ларс в отъезде, сердиться некому.

Вот видишь, сказал я себе самому, ты преисполнен добродетели и посылаешь за бельем батрачонка. Но добродетель тут ни при чем, виной всему старость.

Целый час я провозился с этой мыслью. Глупо полу чается – вечер на редкость погожий, и вдобавок воскресный, делать нечего, в людской – ни души. Скажете, старческая слабость? Да что ж я, и на холм не подни мусь, что ли?

Я сам пошел за бельем.

А в понедельник спозаранку заявился Ларс Фалькен берг и отозвал меня в сторону – как когда-то, и завел тот же разговор, что и когда-то: я вчера заходил к ним на вырубку, так чтоб это было в последний раз, по нятно?

– Чего ж не понять, раз это была последняя стирка,

– Стирка, стирка! Нешто я сам не мог за всю осень принести твою поганую рубашку?

– Я не хотел заговаривать с тобой о белье.

Интересно, какой дьявол нашептал ему об этой не винной прогулке? Не иначе сплетница Рагнхильд решила мне удружить, больше некому.

Случаю было угодно, чтобы и на этот раз Нильс ока зался поблизости. Он шел как ни в чем не бывало из кухни, а Ларс, едва его завидел, обрушил на него всю свою злость.

– Вот и второй красавец явился! – сказал Ларс. – Ух, глаза б мои не глядели.

– Ты что сказал? – спросил Нильс.

– А ты что сказал? – ответил Ларс. – Поди, подлечи язык, авось начнешь говорить поразборчивей.

Тогда Нильс остановился, чтобы узнать, в чем же все-таки дело.

– Не понимаю, о чем речь.

– Ты-то? Не понимаешь? Когда надо пахать под зябь, ты все понимаешь. А на мои слова у тебя умишка не хватает.

Тут Нильс впервые за все наше знакомство рассер дился. У него побелели щеки.

– Ну и болван же ты, Ларс, – ответил он. – Дер жал бы ты язык за зубами, оно бы лучше было.

– Это я-то болван, – взвился Ларс. – Ты слышишь, как он со мной заговорил! Обозвать меня болваном! – А сам весь побледнел от злости. – Я сколько ле т прора ботал в Эвребё и чуть что не каждый вечер пел госпо дам. А после меня пошли сплошные выкрутасы. Ты не бось помнишь, как здесь было при мне? – спросил он меня. – Тогда Ларс был на все руки, и работа у меня не стояла. Потом здесь полтора года прослужил Альберт. А уж потом явился Нильс. Нынче здесь только один разговор – вкалывай, паши да вывози навоз, что ночью, что днем, пока не высохнешь от такой жизни.

Мы с Нильсом не выдержали и расхохотались. Но Ларс ничуть этим не обиделся, он был скорее доволен, что умеет так рассмешить людей, и, сменивши гнев на милость, рассмеялся вместе с нами.

– Да, я все выкладываю как есть, – продолжал он. – И ежели бы ты порой не был вполне свойский па рень – не то чтобы свойский, а услужливый и обходи тельный на свой лад, конечно, ежели бы не это, уж тогда бы я…

– Чего тогда?

Ларс с каждой минутой приходил в более веселое расположение духа. Он со смехом отвечал:

– Тогда всыпал бы я тебе по первое число.

– А ну, пощупай мои мускулы, – сказал Нильс.

– Вы это о чем? – спросил подошедший капитан. Он уже встал, оказывается, хотя время было без ма лого шесть.

– Ни о чем, – в один голос ответили Ларс и Нильс.

– Как дела с запрудой? – спросил у меня капитан и, не дожидаясь ответа, обратился к Нильсу: – Пусть мальчик отвезет меня на станцию. Я еду в Христианию.

Мы с Гринхусеном ушли делать запруду. Ларс – рыть канаву, но какая-то неуловимая тень омрачила на ше настроение. Даже Гринхусен и тот сказал:

– Жалко, что капитан уезжает.

Я был того же мнения. Правда, может быть, капитан уезжает по делам, ведь ему надо продать лес и урожай. Хотя, с другой стороны, зачем ему понадоби лось уезжать в такую рань, раз к утреннему поезду он все равно не поспеет? А вдруг они снова поссорились и капитан спешит уехать, пока не встала фру?

Да, теперь они часто ссорились.

Опять дошло до того, что они почти не разговари вали друг с другом, а если им надо было перемолвиться несколькими словами, равнодушно отводили глаза в сторону. Случалось, конечно, что капитан глядел жене прямо в глаза и советовал ей прогуляться, пока стоит такая чудная погода, или, напротив, просил ее вернуться домой и поиграть немного на рояле, но это делалось главным образом для людей и ни для чего более.

Как это все печально!

Фру была кроткой и прекрасной, она часто стояла на крыльце и глядела на дальние холмы; у нее были тонкие черты лица и золотистые волосы. Уже сейчас она выглядела как молодая, нежная мать. Но, должно быть, она безмерно тосковала – ни гостей, ни веселья, ни шу ма, ни радости, одно только горе и стыд.

Капитан, правда, изъявил готовность нести свое бре мя, он и нес его, сколько хватало сил! Но теперь у него, видно, иссякли силы. В усадьбе поселилось горе, а одно горе трудней снести, чем семь тяжких нош. Если фру по чистой случайности забывала очередной раз выразить свою вечную признательность, капитан опускал глаза в пол, без дальнейших слов хватался за шапку и был таков. Все горничные об этом говорили, да я и сам это видел. Я понимаю, он уже никогда не забудет про ее грех, никогда, но ведь можно не напоминать о нем. Хотя попробуй не напомни, когда фру, порой забыв шись, говорила: «Ты знаешь, мне так нездоровится!» или: «Ты знаешь, я уже не могу столько ходить!» Тогда он отвечал: «Перестань, Ловиса!» – и хмурил брови. И тут же вспыхивала ссора: «Опять ты мне напоминаешь?» – «Почему я? Ты сама напоминаешь, ты утратила всякую стыдливость, твой грех сделал тебя бесстыдной». – «Ах, зачем, зачем я только вернулась! Дома мне было луч ше!» – «Или у твоего молокососа!» – «Ты ведь, помнится, говорил, что и тебе он однажды помог. Если хочешь знать, я бы рада уехать к нему. Гуго гораздо лучше, чем ты».

Ах, какие безответственные слова она говорила, на верное, она даже не отдавала себе отчета в том, что говорит. Мы не узнавали ее, такой она стала испорченной. Фру Фалькенберг – и испорченность? Может, это и не так, бог весть. Во всяком случае, она не стыдилась, придя вечером к нам на кухню, расхваливать Нильса за его молодость и силу. Пожалуй, я сно в а начал рев новать ее и завидовать молодости Нильса, я думал так; с ума они все посходили, что ли? Разве не нам, пожи лым людям, следует отдавать предпочтение? Или это не искушенность Нильса ее раззадоривала? Или она пыталась как-то подбодрить себя самое и выглядеть моложе, чем на самом деле? Однажды она пришла к нам, к Грин хусену и ко мне, когда мы ладили запруду, и долго си дела, глядя на нас. И как же мне легко работалось в эти полчаса, сам гранит стал податливее и подчинялся каждому нашему движению, мы, словно богатыри, воз двигали каменную стену. Впрочем, и сейчас фру вела себя безответственно, она не просто так сидела, она играла глазами. Почему она не оставила эту новую при вычку? У нее и взгляд-то был чересчур тяжелый, и не пристала ей такая игра. Я подумал: то ли она хочет подать на милостыню, чтобы мы простили ей заигрыва ние с Нильсом, то ли заводит новую игру, а где прав да – неизвестно. Я сам разобраться не мог, Гринхусен – тот и вовсе ничего не понял, он только сказал, когда фру ушла:

– Ну до чего ж наша фру душевная и добрая, она мне все равно как мать родная. Пришла спросить, не холодна ли для нас вода.

Однажды, когда я стоял у дверей кухни, она подо шла ко мне и спросила:

– А ты помнишь, как здесь раньше жилось? Когда ты первый раз служил в Эвребё?

Еще ни разу не вспоминала она о том времени, я только и нашелся ответить, что как же, как же, помню.

– Ты возил меня в пасторскую усадьбу, помнишь?

Тут я подумал, что ей, может быть, захотелось пого ворить именно со мной, чтобы как-то рассеяться. Я ре шил помочь ей, пойти навстречу. Кстати сказать, воспо минания и меня взволновали. Я ответил:

– Конечно, помню. Чудесная была поездка. Только вы под конец совсем озябли.

– Не я, а ты, – перебила она. – Ведь ты, бедняжка, уступил мне свое одеяло.

Мое волнение стало еще сильней, и, к стыду своему, я тотчас вообразил бог весть что: значит, она меня не совсем забыла, значит, минувшие годы не так уж изме нили меня.

– Нет, вы ошиблись, это было не мое одеяло; а пом ните, как мы вместе ели в маленьком домике, какая-то женщина сварила нам кофе, и вы потчевали меня.

Я обхватил руками столб и прислонился к перилам.

Должно быть, это движение ее оскорбило, она ре шила, что я вознамерился завести с ней длинную бесе ду, к тому же я сказал: мы вместе ели. Разумеется, я слишком много себе позволил, но после долгих скита ний я как-то отвык от всяких тонкостей.

Заметив ее неудовольствие, я тотчас выпрямился, но было уже поздно. Нет, нет, она была той же при ветливой, просто стала обидчивой и подозрительной из– за всех своих горестей и усмотрела непочтение в обыч ной неловкости.

– Ну хорошо, – сказала она, – надеюсь, тебе живет ся в Эвребё не хуже, чем тогда.

Она кивнула мне и ушла.



Прошло несколько дней. Капитан не возвращался, зато он прислал жене ласковую открытку, где писал, что надеется быть дома через неделю и одновременно высылает трубы, краны и цемент для водопровода.

– Вот смотри, – сказала фру, подходя ко мне с от крыткой. – Капитан выслал все на твое имя и просит тебя съездить на станцию.

Мы читали открытку вдвоем, посреди двора, дело было в полдень. Не знаю, как бы это получше объяснить, я стоял рядом с ней, наши головы сблизились, и это отрадное ощущение пронизывало меня с головы до ног. Дочитав открытку, она подняла глаза. Нет, теперь это не была игра, но она не могла не заметить, как изменилось выражение моего лица. Неужели и она тоже почувствовала мою близость? Тяжелый взгляд устремил ся на меня, два глаза, до краев налитые нежностью. В, них не было ни грана расчетливости, жизнь, кото рую она вынашивала под сердцем, придала ее взгляду почти нездоровую глубину. Она задышала учащенно, ли цо ее залилось темной краской, она повернулась и мед ленно пошла прочь.

А я так и остался с открыткой в руке. Она ли мне отдала ее, сам ли я ее взял?

– Ваша открытка, – крикнул я, – вот, пожалуйста!

Она, не оглядываясь, протянула руку, взяла открытку и пошла дальше.

Это происшествие занимало меня много дней подряд. Не следовало ли мне пойти за ней, когда она ушла? Надо было рискнуть, надо было попытаться, ведь ее дверь так недалеко. Нездоровье? А зачем тогда она пришла ко мне с открыткой? Могла распорядиться че рез кого-нибудь на словах. Я вспомнил, как шесть лет назад мы стояли точно в таких же позах и читали те леграмму капитана. Может быть, она решила повторить эту сцену, может быть, это благотворно на нее влияет?

Встретив её после описанных событий, я не заметил в ней ни тени смущения, она была благосклонна и хо лодна. Значит, надо выкинуть все из головы. И то ска зать, чего я хочу от нее? Ничего не хочу.

Сегодня к ней приехали гости, дама какая-то с до черью, соседки. Должно быть, они прослышали, что ка питан уехал, и явились, чтобы немножко поразвлечь фру, а может, из простого любопытства. Встретили их хорошо, фру Фалькенберг была любезна, как прежде, и даже играла для них на рояле. Когда они собрались домой, фру пошла их провожать до проселка и об стоятельно с ними толковала про домашнее хозяйство и забой скота, хотя голова у нее была, надо думать, за нята совсем другим. Она казалась такой оживленной, такой веселой. «Приезжайте снова, по крайней мере, Софи». – «Спасибо, приедем». – «А вы разве никогда не заглянете к нам в Недребё?» – «Кто, я? Не будь так поздно, я и сейчас бы с вами поехала». – «Ну, завтра тоже будет день». – «Вот завтра я, пожалуй, и приеду. Это ты? – обратилась фру к Рагнхильд, которая вышла за ней с шалью. – Ты меня смешишь, откуда ты взяла, что мне холодно?»

У всех дворовых как-то отлегло от сердца, и мрач ные мысли больше не тревожили нас. Мы с Гринхусе ном сооружали объемистый отстойник, а Ларс Фалькен берг все дальше и дальше вел канаву. Раз капитан за держивается, я решил поднажать, чтобы сделать большую часть работы до его возвращения. Вот будет здо рово, если мы вообще все кончим! Его наверняка пора дует такой сюрприз, потому что, ну да, потому что они опять поссорились накануне его отъезда. Что-то снова напомнило капитану о его беде, может, ему попалась на глаза несожженная книга в комнате фру. Капитан кончил словами: «Я сведу весь лес, чтобы выплатить долги. И могу продать урожай за большие деньги. А уж тогда пусть бог меня простит – как я ему про щаю. Покойной ночи, Ловиса».

Когда мы уложили последний камень и скрепили все цементом, мы – Гринхусен и я – пришли на помощь Ларсу Фалькенбергу и начали копать, каждый на своем участке. Работа спорилась, порой приходилось взрывать камень, порой убирать с дороги деревья, но вскоре от запруды ко двору протянулась ровная черная линия. Тогда мы вернулись к началу канавы и начали докапываться до нужной глубины. В конце концов канаву роют не для красоты, а для того, чтобы уложить в нее трубы и засыпать тотчас землей, а главное, уложить их ниже уровня мерзлоты и успеть до морозов. По ночам землю уже слегка прихватывало. Даже Нильс бросил все свои дела и пришел к нам на помощь.

Копал ли я, возводил ли запруду – это давало занятие только моим рукам, а ничем не занятый мозг осаждали всевозможные мысли. Всякий раз, когда я вспоминал, как мы вместе читали открытку капитана, у меня внутри все начинало петь. До каких пор, собственно, я буду об этом вспоминать? Хватит. Я ведь не пошел тогда за ней.

Я стоял вот тут, а она – вот тут. Я чувствовал ее дыхание, запах плоти. Она пришла из тьмы, нет, нет, она не с нашей планеты. Ты помнишь, какие у нее глаза?

И всякий раз внутри у меня все переворачивалось и душило меня. Нескончаемая череда имен проходила передо мной, звучащие то нежно, то нелепо имена тех мест, откуда она могла явиться к нам: Уганда, Тананариве, Гонолулу, Венесуэла, Атакама. Что это, стихи или краски? Я и сам не знал.

XIII

Фру просит заложить экипаж, она собирается на станцию.

Она никуда не спешит, она велит кухарке приго товить ей на дорогу корзину с провизией, а когда Нильс спрашивает ее, какой экипаж она предпочи тает – коляску или ландо, фру, немного подумав, велит запрячь ландо парой.

Она уезжает. Правит сам Нильс. Вечером они воз вращаются. Они вернулись с полдороги.

Неужели фру что-нибудь забыла? Она требует пе ременить корзину с провизией и переменить лошадей, они сейчас же уедут обратно. Нильс пытается отгово рить ее, дело к ночи, уже стемнело, но фру не хочет слушать никаких резонов. Дожидаясь, пока выполнят ее приказания, фру сидит у себя в дорожном платье, она ничего не позабыла и ничего не делает, она просто сидит и смотрит в одну точку. Рагнхильд подходит и спрашивает, не нужна ли она фру. Нет, спасибо. Фру сидит сгорбившись, словно какое-то горе гнет ее к земле.

Лошадей перепрягли, фру вышла.

Увидев, что Нильс и во второй раз собирается ее везти, фру его пожалела и сказала, что теперь с ней поедет Гринхусен. В ожидании Гринхусена она присела на ступени.

Потом они уехали. Вечер был приятный, и лошадям не жарко.

– Она так изменилась, – говорит Нильс. – Я ничего не могу понять. Я сидел, правил, вдруг она постучала мне в окошко и велела поворачивать. А мы уже с пол пути проехали. Но она только и приказала поворачивать и не сказала ни слова о том, что намерена тотчас ехать обратно.

– Может, она что-то забыла?

– Ничего она не забыла, – говорит Рагнхильд. – Она поднялась к себе, я думала, она решила сжечь эти фотографии, ничуть не бывало: как стояли, так и стоят. Нет, ничего она дома не делала.

Мы отошли с Нильсом подальше, и он сказал мне:

– Что-то с ней неладно, с нашей фру, в ней нет гар монии, совсем нет. Как, по-твоему, куда она поехала? Я лично не знаю. Сдается мне, что она и сама этого не зна ет. Когда мы остановились отдохнуть, фру и говорит мне: «Ах, Нильс, у меня так много дел, мне надо поспеть в двадцать мест, и дома быть тоже надо». – «Не стоит так утруждать себя, фру, – сказал я ей, – и не стоит тревожиться». Но ты же знаешь, какая она стала. Она не тер пит, когда ей что-нибудь советуют. Она взглянула на часы и велела ехать дальше.

– Это было по дороге на станцию?

– Нет, уже на обратном пути. Она очень волнова лась,

– Уж не получила ли она письмо от капитана?

Нильс только головой покачал.

– Нет. Впрочем, кто знает. Кстати, какой у нас завтра день-то? Воскресенье?

– Воскресенье, а что?

– Ничего, я просто так. Я собирался в воскресенье отыскать поудобней дорогу к дровосеке. Я давно уж соби раюсь. Когда снег выпадет, небось трудней будет.

Вечно у него в голове хозяйственные заботы. Для не го это дело чести, вдобавок он хочет отблагодарить капи тана, ибо тот прибавил ему жалованья за хороший урожай. Итак, нынче воскресенье.

Я иду на холмы посмотреть запруду и канаву. Нам бы еще несколько погожих дней, и водопровод будет закон чен. Меня очень это занимает, и я с нетерпением жду, ког да минует воскресенье и можно будет приналечь на рабо ту. Капитан не вмешивался ни единым словом в строи тельство водопровода, он целиком положился на меня, вот почему мне далеко не безразлично, когда ударят морозы.

Вернувшись, я вижу, что ландо стоит посреди двора, а лошади выпряжены. По времени фру уже вполне могла вернуться, но почему ж тогда Гринхусен остановил лан до у парадного крыльца? – подумал я и прошел в люд скую.

Девушки выбегают мне навстречу: фру не вылезает из ландо, она снова воротилась с дороги, они успели доехать до самой станции, но фру приказала доставить ее обрат но. Поди пойми ее.

– Может быть, она чем-то взволнована? – спраши ваю я. – А где Нильс?

– В лес ушел. Сказал, что надолго. Кроме нас, никого из прислуги нет, а мы уже говорили с фру. Нам боль ше неудобно.

– А Гринхусен где?

– Пошел перепрягать лошадей. А фру не желает выходить из ландо. Попробуй ты уговорить ее.

– Невелика беда, если фру прокатится до станции еще несколько раз. Не беспокойтесь.

Я подошел к фру. Сердце мое сильно стучало. Как она нервничала, каким безотрадным казалось ей, должно быть, все вокруг. Я приоткрыл дверцу, поклонился и спросил:

– Может быть, фру прикажет мне доставить ее на станцию?

Она спокойно оглядела меня и ответила:

– Это зачем же?

– Гринхусен, верно, устал, вот я и подумал…

– Он сказал, что отвезет меня. Ничего он не устал. И пусть поторапливается, где он там?

– Я его не вижу, – ответил я.

– Закрой дверцу и поторопи его, – приказала фру, оправляя на себе дорожное платье.

Я пошел на конюшню. Гринхусен запрягал свежих лошадей.

– Ты что это, – спросил я, – опять едешь?

– Я-то? А разве не велено? – И Гринхусен помедлил.

– Чудно как-то получается. Вы куда сейчас поедете, она тебе говорила?

– Нет. Она прямо среди ночи хотела вернуться домой, но я ей сказал, что это нам всем не под силу. Ну, она и заночевала в гостинице. Но утром приказала ехать домой. А теперь хочет снова на станцию. Я и сам ничего не понимаю.

И Гринхусен снова принялся запрягать.

– Фру велела мне поторопить тебя.

– Я сейчас. Мне только с упряжью разобраться.

– Ты, наверное, устал, тебе, пожалуй, трудно ехать второй раз?

– Ничего, как-нибудь справлюсь. Она знаешь как здорово дает на чай!

– Да ну?

– Вот ей-богу. Благородная дама, сразу видно.

Тогда я говорю:

– Не надо тебе ездить во второй раз.

Гринхусен поворачивается ко мне.

– Ты так думаешь? Может, и впрямь не надо.

Но тут раздается голос фру, которая тем временем подошла к дверям конюшни.

– Ты долго будешь копаться? До каких пор мне ждать?

– Сей момент! – отвечает Гринхусен и начинает суетиться. – Только постромку подправлю.

Фру вернулась к ландо. Она почти бежала, тяжелая меховая доха затрудняла ее движения, она размахивала руками, чтобы не оступиться. До чего же печальное зрелище – словно курица мечется по двору и бьет крыльями.

Я снова подошел к фру, я держался учтиво, даже сми ренно, я снял шапку и попросил ее не ездить второй раз.

– Не тебе меня везти, – отрезала фру.

– Но, может быть, фру и сама никуда не поедет?

Тут она рассердилась, смерила меня взглядом и сказала:

– Ну уж извини, это не твое дело. Только потому, что тебя когда-то из-за меня рассчитали, ты…

– Нет, нет, вовсе не потому! – в отчаянии восклик нул я и ничего не мог прибавить. Если она так меня поняла, значит, она меня ни в грош не ставит.

Лишь на мгновение вспыхнула во мне искра бешен ства, я готов был ворваться в ландо и силой вытащить оттуда эту глупую, бестолковую курицу! Должно быть, руки у меня непроизвольно дернулись – она отшатну лась с боязливым видом.

Но так было только одно мгновение, потом я снова обмяк, и поглупел, и предпринял еще одну попытку:

– Очень нам тревожно, когда вы уедете, нам всем. Мы бы и здесь могли чем-нибудь вас развлечь, я бы почитал вслух, а Ларс славно поет. Я и рассказать бы мог что-нибудь. Какую-нибудь историю. Вон идет Грин хусен, прикажите отослать его назад.

Она как будто смягчилась и призадумалась. Потом сказала:

– Ты просто ничего не понимаешь. Я езжу встречать капитана. Позавчера он не приехал. Вчера он не приехал, но ведь рано или поздно он должен приехать. Я хочу встретить его.

– А-а!

– Ну ступай. Гринхусен здесь?

Я так и онемел. Конечно же, она права, и объяснение ее звучит вполне убедительно, а я снова выставил себя дураком.

– Да, Гринхусен здесь, – ответил я. И я надел шапку, и я сам помог Гринхусену запрячь лошадей. Я был так смущен и ошарашен, что даже забыл попросить прощенья, а просто бегал вокруг лошадей и проверял, в порядке ли упряжь.

– Значит, ты повезешь меня? – обратилась фру к Гринхусену.

– Я, я! А то кто же, – ответил он.

Она громко захлопнула дверцу, и ландо покатилось со двора.



– Уехала? – всплеснули руками девушки.

– Вот именно. Она хочет встретить своего мужа.

Я опять ушел к запруде. Раз Гринхусена нет дома, у нас одним работником меньше, и еще вопрос, сумеем ли мы, оставшиеся, управиться в срок.

Я понял, что фру Фалькенберг ловко провела меня, когда сказала, будто едет встречать мужа. Большой беды тут нет – лошади хорошо отдохнули; покуда Нильс вме сте с нами копал канаву, они несколько дней простояли в конюшне, но я-то, я-то, это же надо быть таким дураком. Мне бы самому влезть на козлы, вместо того чтобы просить прощенья. Ну хорошо, а дальше что? А то, что я не стал бы потворствовать всем ее капризам, я мог бы по придержать ее. Эх ты, влюбчивый старикашка! Фру и сама знает, что ей делать. Она хочет поквитаться с капи таном, не быть дома, когда он приедет. Ее раздирают сомнения, то она хочет одного, то другого, то одного, то опять другого. И все-таки пускай сама решает, что ей делать. А ты, добрая душа, не затем же ты пустился в свое странствие, чтобы охранять гражданские интересы супругов в случае любовных похождений. Пусть так. Фру Фалькенберг очень испорчена. Ей причинили непо правимое зло, она смята, и не все ли равно, как она распорядится собой. Она и лгать приучилась. Сперва – строит глазки, как дива из варьете, потом начинает лгать. Сегодня это была ложь во спасение, а завтра она солжет для собственного удовольствия, одно влечет за собой другое. Ну и что? Жизнь может позволить себе такую расточительность.

Три дня мы возились с канавой, осталось несколько метров. Теперь по ночам бывало порой три градуса моро за, но нам это не мешало, мы продвигались вперед. Вер нулся Гринхусен, я определил его копать для трубы канаву под кухней, сам я вел канаву под скотным двором и конюшней, что составляло наиболее ответственную часть работы, а Нильс и Ларс Фалькенберг вели канаву к запруде.

Сегодня я наконец выбрался спросить у Гринхусена про фру:

– Значит, в последний раз она с тобой не верну лась?

– Нет, она села в поезд.

– Должно быть, она поехала встречать мужа?

Гринхусен теперь держался со мной настороженно, за эти два дня он не сказал мне ни слова и односложно ответил:

– Наверно, наверно. Как же, как же, ясное дело, надо встретить мужа.

– Послушай, а что, если она к родителям поехала в Кристианссанн?

– Может, и к родителям, – отвечает Гринхусен. Ему это предположение нравится больше. – Ясно как божий день, она поехала к ним. Погостит и скоро вернется.

– Она сама это сказала?

– Да, по всему видать, что скоро. Капитана-то все равно еще дома нет. Наша фру – редкостная женщина. Вот тебе, Гринхусен, поешь, а вот попей и лошадей напои, говорит, а вот тебе и сверх того. Поди еще найди такую хозяйку!

Но девушкам, с которыми Гринхусен держался откро веннее, он сказал, что фру, может быть, и вовсе никогда не вернется. Не зря она всю дорогу расспрашивала его про инженера Лассена – небось к нему и поехала. А уж с Лассеном она не пропадет, такого богатея поискать надо.

На имя фру пришла еще одна открытка, где капитан просил выслать Нильса встречать его в пятницу вечером и не позабыть доху. Открытка припоздала, был уже чет верг. Вышло даже удачно, что Рагнхильд догадалась сунуть нос в открытку.

Мы сидели у Нильса в комнате и толковали про капи тана, как он все это воспримет и что должны говорить мы, если, конечно, мы вообще должны что-либо говорить. Присутствовали все три горничные. К тому времени, когда капитан писал свою открытку, фру уже вполне мог ла добраться до Христиании, значит, она поехала не туда. Все это было даже более чем печально.

Нильс спросил:

– А письма она ему не оставила?

Нет, писем никаких не видать. Зато Рагнхильд по свое му почину сделала кое-что, чего ей, быть может, вовсе не следовало делать. Она бросила в печь все фотографии, стоявшие на рояле. Не надо было, да?

– Нет, отчего же, Рагнхильд, отчего же.

Потом Рагнхильд рассказала нам, что просмотрела все вещи фру и выбрала все чужие платки. Она много нашла там чужих вещей, вышитую сумку с монограм мой инженера Лассена, книгу, где было полностью напи сано его имя, какие-то сладости в пакете с его адресом, и все это она сожгла.

Да, Рагнхильд была необыкновенная девушка! Какое безошибочное чутье! Как она сумела в один миг стать кроткой и добродетельной! Она, которая умела извлечь столько пользы из красной ковровой дорожки и замочных скважин.

Для меня и моего дела вышло даже лучше, что капитан не затребовал Нильса и экипаж вовремя: канава уже достигла необходимой длины, а чтобы укладывать трубы, Нильс мне не нужен. Вот когда придет пора засыпать канаву, мне понадобятся все рабочие руки. Кстати, опять начались дожди, потеплело. Термометр стоял много выше нуля.

Мне просто повезло, что водопровод занимал в эти дни все мои мысли, он избавил меня от множества неизбежных раздумий. Порой я сжимал кулаки и терзал ся, а оставшись один, в криках изливал лесу свою тоску, но уехать я не мог никак. Да и куда мне было ехать?