Но я-то полагаю, что баронесса такъ разговорилась, главнымъ образомъ, по той причинѣ, что у нея отлегло отъ сердца, и съ радости, что спаслась. Мункенъ Вендтъ сокрушилъ божка, стеръ съ лица земли всякій слѣдъ его, даже вырубилъ всю рощицу; теперь же онъ уйдетъ, и она никогда больше не увидитъ его. Съ нимъ было столько всякихъ тревогъ, — слава Богу, что онъ уходитъ!

Она налила намъ вина и извинилась, что ея отцу некогда сегодня провести съ нами вечерокъ. Мункену Вендту она набила и поднесла трубку съ длиннымъ чубукомъ, а меня угостила сладкимъ печеньемъ, такъ какъ я не курилъ.

— Теперь послушайте! — сказала баронесса, и достала изъ кармана бумажку. — Это финская пѣсня; я переложила ее по своему. Она такая странная.

Да, пѣсня была странная. И баронесса прочла ее своимъ бархатнымъ голосомъ медленно, протяжно, мѣстами почти нараспѣвъ:


«Все сущее на свѣтѣ,- ко мнѣ!
Поддержи меня, подкрѣпи!
Весна такъ тиха; она покоится въ тиши ночной и ничего не разрѣшаетъ, а только мутитъ мой покой. О, весна не нападаетъ прямо и понятно; она только приходитъ и не отступаетъ отъ меня, пока я не сдамся.

Такова весна.
Все сущее на свѣтѣ,- ко мнѣ!
Еслибъ я могла порадовать тебя своими слезами тамъ, гдѣ ты бродишь вдали отъ меня! Тебя, подарившаго мнѣ въ дни юности два счастливыхъ мига! Тебя, расточившаго все богатство своей жизни на три великія настроенія! Но у меня нѣтъ больше слезъ. Помнишь ты, какъ я пришла къ тебѣ, поцѣловала и хотѣла уйти? Ты разомъ вскинулъ голову и впился въ меня глазами, — такъ горячо я любила тебя!
Такова я.

Топоръ такъ ласковъ и добръ; въ немъ нѣтъ яду. Топоръ не орудіе самоубійства; онъ не распарываетъ, онъ только цѣлуетъ. Подъ его поцѣлуемъ расцвѣтаетъ алый ротъ; алыя уста раскрываются подъ его поцѣлуемъ.
Таковъ топоръ.
И я отдаю ему мое сердце.

Но увы, жизнь такова:
вѣчная разлука съ тобой. Такова жизнь. И никому не пережить ея, кромѣ того, у кого такъ легко и свѣтло въ головѣ отъ глупости, что онъ не понимаетъ ничего, кромѣ загадокъ. О, приди же весною, мой великій возлюбленный, и возьми съ собою топоръ! Я стою подъ звѣзднымъ небомъ и жажду отвѣдать топора. Такова я.
Такова жизнь».


По мѣрѣ того, какъ баронесса читала, щеки ея все больше и больше разгорались; многія слова она почти пропѣла. Окончивъ чтеніе, она протянула бумажку Мункену Вендту. А онъ сказалъ:- Все одни фокусы да ломанье! Бумажка перешла ко мнѣ и осталась у меня.

Баронесса сидѣла унылая; ее смутили слова Мункена Вендта, какъ будто она сдѣлала что-то неладное; пожалуй, она чувствовала себя смѣшной, такъ какъ прочла нѣкоторыя слова нараспѣвъ. — Поблагодарите же меня за чтеніе! — сказала она, чтобы какъ-нибудь спасти положеніе. Мы и поблагодарили ее оба.

— Быть можетъ, это слѣдуетъ декламировать подъ музыку? — спросилъ я.

— Еще бы! — подхватилъ Мункенъ Вендтъ. — Выйдетъ еще того хуже. Пусть ужъ лучше моя Блисъ споетъ; ха-ха-ха!

Но такъ какъ Мункенъ Вендтъ собирался уѣзжать, то баронесса и считала своимъ долгомъ ухаживать за нимъ, снова налила его стаканъ до краевъ и сказала:

— Чокнемся за ваше здоровье! Смотритель маяка какъ-то разсказывалъ мнѣ о тѣхъ краяхъ, гдѣ растетъ виноградъ. Такая жалость, что наше паломничество не состоялось, а то бы и мы побывали тамъ.

Мункенъ Вендтъ отвѣтилъ:

— Что-жъ, и у насъ славно: хвойные лѣса, скалы, сѣверное сіяніе. У меня тамъ, дома, есть одна пещера… вотъ гдѣ хорошо!

Должно быть, когда Мункенъ Вендтъ говорилъ это, вино бросилось ему въ голову воспоминаніями: онъ сидѣлъ такой разгоряченный, красивый, а грудь его порывисто дышала.

— Да, но у насъ зимою снѣгъ, это нехорошо. И всѣ воды замерзаютъ, брр! А въ тѣхъ краяхъ только солнце и дождь, солнце и дождь, говоритъ смотритель. И люди ходятъ въ легкихъ одеждахъ; на дѣвушкахъ только рубашка да юбка.

— Ого! — сказалъ Мункенъ Вендтъ.

Скоро онъ осушилъ свой стаканъ, поблагодарилъ и вышелъ изъ комнаты. Было уже поздно; огни въ лавкѣ погасали одинъ за другимъ; свѣтилось еще только одно крайнее окошко у винной стойки; потомъ и оно погасло.

Мункенъ Вендтъ зашелъ ко мнѣ въ комнату; онъ побывалъ въ лавкѣ и еще выпилъ, такъ что былъ весьма въ духѣ.

— Ты бы лучше бросилъ это, — сказалъ я.

— Помолчи! — отвѣтилъ онъ. — Ты, словно красная дѣвица, ничего себѣ не позволяешь, а великъ отъ этого прокъ? Все лицо въ угряхъ и только. Ты ихъ помажешь чѣмъ-нибудь, они пройдутъ, а тамъ опять новые, и ты опять возишься съ ними. Вотъ какой ты кисляй!

— Поди и лягъ, разъ тебѣ завтра надо въ путь, — сказалъ я.

Мункенъ Вендтъ отвѣтилъ:- Я не пойду. Впрочемъ, въ одномъ баронесса права: ты, пожалуй, не парень. Играешь на фортепьяно, что твоя барышня, говоритъ она.

Эти слова больно задѣли меня. Какого труда стоило мнѣ научиться играть; теперь и это ставили мнѣ не въ честь, а скорѣе въ поношеніе. Что-жъ, какимъ я былъ созданъ и пущенъ въ свѣтъ самимъ Провидѣніемъ, такимъ мнѣ и оставаться — тщедушнымъ, добропорядочнымъ и прилежнымъ юнцомъ. А Мункенъ Вендтъ былъ мужчина.

— Такъ ты не уходишь завтра? — спросилъ я.

— Нѣтъ. И послѣ завтра тоже. Я, видишь ли, поджидаю лопаря. Кромѣ того, она сказала мнѣ на лѣстницѣ, что я сегодня вечеромъ былъ такой красивый… глаза у меня такъ и горѣли. Ха-ха-ха!

— Кто это сказалъ?

— Кто? Баронесса.

— А ты что на это сказалъ?

— Я что сказалъ? Ого! — сказалъ я. Нѣтъ, ты бы спросилъ, что я сдѣлалъ! Послушай, сколько времени, по твоему, я пробылъ у тебя?

— Съ четверть часа, — отвѣтилъ я. — Лишнюю четверть часа.

— Такъ я ухожу.

Охъ, вѣрно, онъ затѣвалъ что-то, разъ спросилъ на счетъ времени. Я слышалъ, какъ онъ потихоньку пробирался по корридору. Я тоже не собирался ложиться, а напротивъ одѣлся потеплѣе, чтобы пройтись, какъ вдругъ опять вошелъ Мункенъ Вендтъ.

— Ну, не говорилъ ли я, что у этихъ господъ все одно ломанье! — выпалилъ онъ съ досадой. — Помолчи, говорятъ тебѣ. Я имѣлъ основанія сдѣлать то, что сдѣлалъ. Но все только одно ломанье. Чортъ бы побралъ! Ты гулять идешь?

— Да.

— Да, ты отдѣлываешься отъ этого прогулками, вотъ твое средство. А потомъ смажешь чѣмъ-нибудь угри. А тамъ опять новые…

Я порывисто распахнулъ дверь настежь. Мункенъ Вендтъ взглянулъ на меня и, хотя былъ уже готовъ расхохотаться мнѣ въ лицо и упасть на стулъ отъ смѣха, все-таки вдругъ сталъ серьезнымъ и сказалъ:

— Хорошо; ты правъ; я пойду и лягу. Но ты согласись все-таки… дверь оказалась запертой!

— Если она обѣщала тебѣ оставить дверь открытой, то лишь чтобы отвязаться отъ тебя, — сказалъ я. — Ты вѣдь совсѣмъ какъ звѣрь.

Мункенъ Вендтъ задумался. — Развѣ? Но вѣдь она же позволила мнѣ поцѣловать себя. А такое позволеніе!.. Это, по твоему, тоже, чтобы отвязаться отъ меня?

— Да.

— Пожалуй, что и такъ. Не мастеръ я разбирать этихъ господъ. Но теперь я пойду и лягу.

Я прогулялся по дорогѣ къ пристани, взглянулъ внизъ на освѣщенныя окна въ домѣ Гартвигсена, но прошелъ мимо. На обратномъ пути я остановился какъ разъ у поворота къ его дому и засмотрѣлся на звѣзды. Я шагу не сдѣлалъ по той дорогѣ; я только стоялъ и смотрѣлъ на звѣзды.

XX

Мункенъ Вендтъ ушелъ.

Я уже готовъ былъ думать, что онъ все-таки останется учителемъ у Гартвигсена, но день шелъ за днемъ, а онъ все отнѣкивался. Онъ насмѣхался и надо мною за мое учительство и спрашивалъ: зачѣмъ я вообще забрался сюда? — Чтобы найти судьбу свою, — отвѣтилъ я.

Баронесса покачивала головой по поводу того, что пріятель мой все остается, и даже напрямикъ жаловалась мнѣ.

— Въ немъ много хорошаго, — сказалъ я.

— Нѣтъ… Впрочемъ, можетъ быть, — отвѣтила она. — Но онъ такой безбожникъ. Я понять этого не могу: постоянно бродить по лѣсамъ и скаламъ и быть — безбожникомъ.

— Да, онъ безбожникъ.

— Да. А меня онъ только подбиваетъ на легкомысленные поступки. И потомъ мнѣ приходится каяться во всемъ, что ни скажу, что ни сдѣлаю. Нѣтъ, пусть себѣ уходитъ. Онъ все только и твердитъ: ого! А къ чему онъ это говоритъ? Пусть не воображаетъ… О, Господи, я не скрываю, что я… что онъ… Я ничего не скрываю… Его наружность и борода… Но какая все-таки разница! Какъ между небомъ и землей! Бродить по лѣсамъ и скаламъ съ такими чувствами и мыслями!

Потомъ я узналъ, что баронесса переговорила съ отцомъ. Вотъ что рѣшило дѣло. Маккъ спокойно, но твердо высказалъ Мункену Вендту свое мнѣніе и кивнулъ головой. Только и всего.

А Мункенъ Вендтъ, придя ко мнѣ, опять подивился на господъ и сказалъ, что уходитъ. На лопаря приходилось пока-что махнуть рукой.

— А ты когда же придешь? — спросилъ онъ меня.

— Потомъ, — отвѣтилъ я, — скоро. Я еще не совсѣмъ покончилъ тутъ съ дѣлами. Жди меня.

И Мункенъ Вендтъ ушелъ.

Осень уже такъ давала себя знать, что сэръ Гью Тревельянъ бросилъ свою рыбную ловлю, въ сосѣднемъ поселкѣ и перебрался въ Сирилундъ въ ожиданіи почтоваго парохода. Онъ прожилъ нѣсколько дней въ домѣ Макка, ни съ кѣмъ не разговаривалъ, а все лежалъ у себя въ комнатѣ и здорово пилъ.

Съ послѣдняго своего посѣщенія Сирилуяда онъ долго крѣпился, цѣлыхъ два мѣсяца въ ротъ не бралъ крѣпкихъ напитковъ. Теперь же опять тянулъ коньякъ въ свое удовольствіе, опоражнивая бутылку за бутылкой.

Баронесса очень его жалѣла и ежедневно справлялась о немъ; въ послѣднее время даже сама стала носить ему въ комнату подносъ съ ѣдой и кофе. Опять нашлось у нея занятіе, и ея обычная грусть и тревога прошли, какъ только ей было чѣмъ отвлечь свои мысли. Она подолгу разговаривала съ сэромъ Гью, который все не вставалъ съ постели, и подъ конецъ добилась того, что онъ сталъ отвѣчать ей и даже бесѣдовать съ нею, какъ разумный человѣкъ. Онъ разсказалъ ей про серебряныя горы, которыя купилъ у Гартвигсена; онѣ обошлись ему дорогонько, да онъ не жалѣлъ, — въ нихъ скрывались баснословныя богатства. А у него былъ сынъ тутъ на сѣверѣ, по имени Гью; этотъ-то сынъ и являлся настоящимъ хозяиномъ серебряныхъ горъ; купчая была сдѣлана на его имя. Пусть себѣ горы постоятъ пока; онѣ только подымутся въ цѣнѣ къ тому времени, когда мальчуганъ вступитъ во владѣніе. Сэръ Гью открыто говорилъ о томъ, что ребенокъ жилъ при своей матери Эдвардѣ въ Торпельвикенѣ, и вотъ онъ теперь какъ разъ собирался выстроить для нихъ домъ тутъ, на горахъ. Вотъ такъ участокъ для постройки — на серебряныхъ горахъ! Сэръ Гью самъ нашелъ эти богатства; это былъ его единственный подвигъ въ жизни; онъ открылъ ихъ тутъ на сѣверѣ Норвегіи. — Пусть-ка другой кто сдѣлаетъ это! — говорилъ онъ.

Баронесса со всѣмъ соглашалась и своимъ участіемъ оживила-таки больного, добилась того, что онъ всталъ съ постели и одѣлся.

На другой день пришелъ почтовый пароходъ, и сэръ Гью уѣхалъ.

Но англичанинъ, какъ видно, крѣпко засѣлъ въ памяти баронессы. Правда, онъ былъ не охотникъ, а рыболовъ, но тоже одинокая, странная душа, какъ лейтенантъ Гланъ. Баронесса говорила про сэра Гью, что онъ вовсе не былъ пьяницей, пилъ же такъ страшно просто отъ скуки и ради перемѣны образа жизни. Дома въ Англіи у него было множество замковъ.

Время подходило къ половинѣ сентября, и суда изъ Бергена ожидались со дня на день. Гартвигсенъ радовался тихой погодѣ. Вѣрно, все обойдется благополучно, и онъ заработаетъ страховую премію. О, не этотъ маленькій барышъ самъ по себѣ занималъ Гартвигсена, но честь обдѣлать выгодное дѣльце подъ самымъ носомъ у Макка. Между тѣмъ, какое же это было дѣло? Просто рискъ, лоттерея.

И вотъ пришелъ съ распущенными парусами новый большой корабль Свена Дозорнаго. Мы всѣ стояли около сарая Гартвигсена и смотрѣли. Свенъ Дозорный почти и не коснулся парусовъ, какъ ужъ повернулъ по вѣтру и бросилъ якорь, а команда въ ту же минуту бросилась по реямъ и вантамъ, и парусовъ какъ не бывало. Нагруженное товарами судно было теперь въ полной безопасности, сидя въ водѣ глубоко и устойчиво.

— Право, я самъ никакъ не сдѣлалъ бы лучше! — сказалъ Гартвигсенъ.

Роза тоже была съ нами. Она была все та же, только ходила въ большой шали по причинѣ своего положенія. Держалась она спокойно и привѣтливо и всѣмъ своимъ обликомъ уже походила на мать. Протянувъ мнѣ руку, она не ограничилась пожатьемъ наскоро, но дала мнѣ задержать ея руку въ своей подольше. О, Господи, во всемъ-то сказывалась ея натура, такая глубокая и деликатная, какъ ни у кого. А я со своей стороны не могъ сдѣлать для нея ничего хорошаго, какъ только стать около нея съ подвѣтренной стороны, чтобы прикрыть отъ холода.

— Давно мы васъ не видали. Не зайдете-ли на дняхъ сыграть намъ что-нибудь? — сказала она.

— Я больше не играю, — отвѣтилъ я.

Она, вѣрно, замѣтила по моему лицу, что у меня есть особыя причины отвѣчать такъ, и потому не разспрашивала меня больше. Зато я замѣтилъ, что она все старается понемножку передвинуться такъ, чтобы стать у меня по другую руку и прикрыть собою отъ вѣтра меня, — я былъ одѣтъ довольно легко. Я, однако, не допустилъ до этого. И теперь еще, пятнадцать лѣтъ спустя, я помню все это! Когда она передвигалась, я въ свою очередь забиралъ все выше въ гору, и мы, такимъ образомъ, все больше и больше отходили отъ сарая.

— Вамъ теперь хорошо живется? — спросила она.

— Да, благодарю. А вамъ?

— Спасибо; день пройдетъ и слава Богу. Время немножко долго тянется; Бенони все занятъ, дома не бываетъ.

Я подумалъ: прежде-то ей, пожалуй, больше хотѣлось, чтобы мужъ не бывалъ дома; теперь, видно, по другому стало. И я порадовался и за нее, и за него, что они зажили дружнѣе. Тогда и подлинно выходитъ: день пройдетъ и слава Богу.

— Бенони съ утра до вечера въ дѣлахъ, — продолжала она. — Прямо скажу: нѣтъ ему равнаго. Я мало понимала это вначалѣ, но теперь вижу. Всѣмъ то онъ нуженъ и всѣмъ помогаетъ.

— Это правда; онъ всѣмъ помогаетъ.

— Только-бы насъ оставили въ покоѣ. На меня часто нападаетъ такой страхъ; дня не проходитъ безъ этого.

— Развѣ опять пришло письмо старухѣ Малене?

— Нѣтъ. Но это все равно. Вѣдь откуда-же пришло первое? Я разсказала обо всемъ Бенони, и онъ обошелся со мною совсѣмъ какъ отецъ. Мнѣ такъ хорошо теперь, какъ только можетъ быть.

Гартвигсенъ крикнулъ людямъ на кораблѣ:- Добро пожаловать! А гдѣ же остальные?

Мы съ Розой стояли высоко на горѣ и слышали отвѣтъ Свена Дозорнаго:

— Яхта, вѣрно, отстала отъ насъ на нѣсколько миль, а шкуна еще не покончила съ нагрузкой, когда мы отплыли.

— Ну, придутъ и тѣ! — сказалъ Гартвигсенъ, кивая намъ. — Никакой бѣды не станется отъ того, что у нихъ съ собой женскій полъ. Это моя безхитростная вѣра. Не стойте тамъ на вѣтру, озябнете! — крикнулъ онъ намъ, повысивъ голосъ.

— Самъ-то не стой тамъ и не мерзни! — откликнулась Роза. — На тебѣ одна куртка, а на мнѣ и пальто и шаль.

Такая заботливость пришлась по душѣ Гартвигсену. Онъ взялъ да еще разстегнулъ куртку и крикнулъ:

— Я-то мерзну? Смотри! — потомъ поднялся къ намъ и сказалъ мнѣ:- Пойдемте лучше къ намъ. Супругѣ моей не годится стоять тутъ на холоду.

— Не угодно-ли застегнуть куртку! — сказала Роза, и сама собственноручно принялась застегивать ему куртку.

Меня словно кольнуло, когда я увидалъ эту нѣжность; милые пальчики такъ усердно бѣгали отъ пуговицы къ пуговицѣ, а Гартвигсенъ стоялъ себѣ счастливый и гордый.

— Не женитесь никогда! — шутливо обратился онъ ко мнѣ. — Покоя не дадутъ. Она воображаетъ, что мнѣ холодно. Ну, ступайте-же оба, а я живо приду.

Я извинился, чувствуя, что лицо у меня вытянулось и окаменѣло.

— Ему, кажется, пора домой, — сказала Роза, видимо желая выручить меня.

— Да, да, — сказалъ я и простился.

Роза спросила на прощанье:- А Эдварда какъ поживаетъ? Кланяйтесь ей!

Три дня спустя, пришла въ гавань яхта, но шкуны все не было, и никто ея не видалъ. Тѣмъ не менѣе, Гартвигсенъ расхаживалъ спокойный и довольный, кивая головой, — опасаться, дескать, нечего!

Въ бухтѣ закипѣла жизнь; лодки сновали взадъ и впередъ, разгружая суда. Отъ пристани же товары перевозили на лошадяхъ. Обѣ Сирилундскія лошадки были заняты, и амбары и кладовыя наполнялись.

Дни шли.

Я началъ понемножку заниматься съ дѣвочками: старшую училъ читать, а младшую только азбукѣ. Впрочемъ, маленькая Тонна сама выучилась отъ старшей сестры узнавать буквы и знала ихъ всѣ по порядку, такъ что мнѣ собственно нечего было дѣлать съ нею. Не играй я съ дѣтьми подолгу, да не будь у меня моего рисованья и живописи, мнѣ бы вовсе пришлось сидѣть безъ дѣла. Разумѣется, я также разсказывалъ дѣтямъ разныя сказки про птичекъ, про куколъ, про деревья въ лѣсу. Нѣкоторыя изъ этихъ сказокъ я придумывалъ самъ. Но, случалось, что дѣти просили меня повторить ихъ, а я не могъ разсказать точь-въ-точь такъ же, какъ въ первый разъ, и дѣвочки съ восторгомъ ловили меня на моихъ неточностяхъ и принимались разсказывать сами. Никогда я не забуду тѣхъ славныхъ незабвенныхъ дней. Чаще всего въ эти часы, посвященные сказкамъ, обѣ дѣвочки сидѣли у меня на колѣняхъ.

Наступила чисто осенняя погода, суровая пора равноденствія; надъ моремъ то и дѣло нависали тучи, разражавшіяся снѣгомъ. Шкуна все не приходила. Гартвигсенъ началъ было пенять на то, что другія суда покинули Фунтусъ въ Бергенѣ; глубокосидящую шкуну съ ея неуклюжей оснасткой, напротивъ, слѣдовало нагрузить первую и отправить раньше хоть на недѣльку. Выяснилось, однако, что другія суда тутъ не причемъ; Маккъ самъ написалъ своему поставщику въ Бергенѣ и велѣлъ Фунтусу дождаться новаго списка нужныхъ товаровъ. Списокъ этотъ ожидался съ слѣдующимъ пароходомъ, но Свенъ Дозорный уже отплывалъ, а списка все еще не было получено. Вотъ Фунтусъ и остался ждать.

Потянулись ненастные дни и темныя ночи. Когда надъ Сирилундомъ раздавался ночью свистокъ почтоваго парохода, казалось, что воетъ какой то звѣрь. Жутко становилось. — Да-а, не весело теперь въ морѣ,- говорили люди. Но Гартвигсенъ все еще не тужилъ о шкунѣ.

— Ровнешенько никакой бѣды нѣтъ, что у нихъ тамъ на суднѣ Брамапутра, — говорилъ онъ. — Просто ихъ задержалъ противный вѣтеръ.

Разъ вечеромъ дулъ сильный вѣтеръ, но небо было совсѣмъ ясное, звѣздное, и я рѣшилъ пройтись къ пристани, опять-таки потому, что съ поворота къ дому Гартвигсена открывался особенно красивый видъ на звѣзды. Молодой мѣсяцъ совсѣмъ не давалъ свѣта, но млечный путь тянулся по небу, словно шлейфъ сверкающей мантіи.

Пока я стоялъ тамъ, Гартвигсенъ увидалъ меня съ своего крыльца и крикнулъ мнѣ, чтобы я зашелъ къ нимъ. Мнѣ стало не по себѣ, что меня накрыли врасплохъ такъ близко отъ дома Гартвигсена, но я все-таки сейчасъ же спустился внизъ на зовъ. Гартвигсенъ былъ веселъ и доволенъ. — Въ такой вечеръ Фунтусъ, должно быть, шибко подвинется впередъ! — сказалъ онъ. — Погода ясная, и вѣтеръ самый что ни-на-есть попутный.

Входя въ сѣни, я услыхалъ шорохъ юбокъ. Вѣрно, Роза укладывается спать, — подумалъ я.

Гартвигсенъ показалъ мнѣ, что хорошаго привезъ ему Свенъ Дозорный изъ Бергена: водолазный костюмъ и еврейскую библію. Ну что онъ былъ за ребенокъ! Просто удивительная смѣсь остраго крестьянскаго ума и простодушія. Онъ показалъ мнѣ водолазный костюмъ, какъ диковинку и сокровище какое, зорко посматривая при этомъ на меня: достаточно ли сильно я пораженъ.

— Не у всякаго-то найдется въ домѣ подобное одѣяніе! — сказалъ онъ. — Взгляните-ка на шлемъ, — просто страсть. Я самъ готовъ испугаться. Пожалуй, вы не повѣрите, что я отважился надѣть его? Но я надѣлъ его въ первый же день, а Свенъ Дозорный накачалъ въ него воздуху.

— Должно быть, въ немъ и повернуться трудно? — спросилъ я.

— Да, въ немъ не запляшешь. Ха-ха! Пойди-ка я плясать въ такой аммуниціи, всѣ бы разбѣжались отъ Гартвича.

Затѣмъ онъ перенесъ вниманіе на еврейскую библію.

— Да, да, водолазная аммуниція и прочее пусть себѣ виситъ тутъ. Скоро у меня, куда ни повернись, будетъ полнымъ-полно всякаго добра. Но что вы скажете насчетъ этой махины?

Библія была подержаная. Гартвигсенъ объяснилъ, что новой нельзя было достать. — Говорятъ, ихъ ужъ больше не печатаютъ, съ тѣхъ поръ еще, какъ печатали у Лютера въ Виттенбергѣ,- сказалъ онъ. — Досадно, что супруга моя уже ушла къ себѣ, а то вы, можетъ быть, почитали бы намъ немножко?

Я прочелъ кое-что, какъ сумѣлъ, а Гартвигсенъ слушалъ и дивился мнѣ. Онъ досталъ изъ шкапа вина и опять пожалѣлъ, что супруга его не могла присутствовать. Я долго сидѣлъ съ нимъ. И мнѣ не было непріятно отсутствіе Розы: мнѣ не приходилось бояться за себя, и все-таки я былъ у нея въ домѣ.

Когда я уходилъ отъ Гартвигсена, все небо затянуло тучами; не было видно ни одной звѣздочки. Съ моря слышался глухой вой; въ лицо мнѣ летѣли снѣжныя хлопья.

XXI

Въ эту ночь шкуна Фунтусъ погибла во фьордѣ. И какъ странно это вышло: словно злой рокъ вмѣшался. Уже брезжило утро, но налетѣлъ страшный снѣжный шквалъ, всего на полчаса; потомъ опять прояснилось, и все время было свѣтло. Но что это былъ за жестокій шквалъ! Смотритель маяка видѣлъ со своей вышки конецъ катастрофы: команда спаслась на двухъ небольшихъ лодкахъ, но шкиперъ Оле Человѣчекъ съ женой потонули. Смотритель цинически закончилъ свой разсказъ такъ:- Да, да, Брамапутра была такая живая, общительная, вотъ и погибла въ компаніи — съ мужемъ и всѣми крысами.

Крушеніе положительно ставило всѣхъ втупикъ. Что могло вызвать его? Подводный рифъ? Ну да, тамъ была длинная банка, отмель. Но зачѣмъ же было шкунѣ забирать такъ далеко къ западу? Стоянка приходилась къ востоку отъ маяка. И Фунтусъ, этотъ старый морской богатырь, въ теченіе нѣсколькихъ минутъ держался на рифѣ, весь дрожа, затѣмъ соскользнулъ, вода хлынула въ трюмъ, и судно исчезло въ глубинѣ.

И это почти у самой цѣли, почти въ гавани!

Гартвигсенъ вначалѣ былъ сильно потрясенъ: погибло двое людей, бывшихъ у него на службѣ, и, кромѣ того, онъ лишился судна и груза. Это ужъ выходило словно особое возмездіе ему за его хозяйскую смекалку. Тьфу ты пропасть! И за какимъ чортомъ забрался Фунтусъ къ западу отъ маяка? Изъ-за вьюги? Но вѣдь она длилась не сплошь, а порывами, и маякъ былъ явственно виденъ за цѣлый часъ до крушенія; сколько же за этотъ часъ было свѣтлыхъ промежутковъ!

Гартвигсенъ не переставалъ ломать себѣ голову надъ этимъ и, дѣлясь своими мыслями со мною, такъ и сыпалъ проклятіями. Нѣтъ, видно, этотъ Оле Человѣчекъ былъ не больно-то обстоятельный человѣкъ. И на какого чорта понадобилось ему брать съ собой бабье?

И Гартвигсенъ то сваливалъ всю вину на шкипера, то на Брамапутру.

Пока мы такъ стояли на дорогѣ и бесѣдовали, подошелъ Свенъ Дозорный и разсказалъ намъ, какъ Оле Человѣчекъ еще въ Бергенѣ говорилъ, что Фунтусъ пройдетъ на обратномъ пути къ западу отъ маяка, чтобы бросить якорь въ самой дальней бухтѣ и тамъ чиниться.

— Кто же отдалъ такой приказъ?

— Самъ Маккъ.

Гартвигсенъ опять крѣпко задумался, глядя то въ землю, то на насъ. Ему очень не понравилось, что Маккъ такъ распоряжался за его спиной.

— Пойдемте-ка со мной къ моему компаньону, — сказалъ онъ намъ.

Мы застали Макка въ лавкѣ. Гартвигсенъ, приступая къ своей рѣчи, напыжился, какъ индѣйскій пѣтухъ.

— Я слышу, что это вы распорядились провести Фунтусъ на стоянку къ западу отъ маяка?

— Да, для починки, — отвѣтилъ Маккъ.

— Я полагалъ, что это мое дѣло — всякія тамъ наружныя распоряженія.

Маккъ вынулъ изъ кармана свой батистовый носовой платокъ и сказалъ:

— Я имѣлъ въ виду только пользу дѣла, дорогой Гартвичъ.

— Да, чортъ васъ знаетъ, что у васъ было въ виду!

Маккъ отвѣтилъ ему снисходительнымъ взглядомъ.

— Перво-на-перво вы задержали шкуну въ Бергенѣ до самой зимы, — продолжалъ Гартвигсенъ, — a съ какой стати, спрашивается? И вдобавокъ отправили ее на новую стоянку — ночью, и въ непогоду! И зналъ ли еще Оле Человѣчекъ про этотъ рифъ?

— Его каждый ребенокъ здѣсь знаетъ. Но надо же было на бѣду случиться этой вьюгѣ.

— Да, да, вамъ-то легко работать языкомъ; но я лишился судна и груза; тутъ не такъ запоешь!

— Безспорно. И я искренне сожалѣю, — отвѣтилъ Маккъ. — Тебѣ не повезло съ твоей спекуляціей. Вѣдь и я всѣ эти годы, что веду дѣло, тоже могъ бы страховаться у себя самого; однако, никогда не рѣшался на это.

Гартвигсенъ не сдался.

— Все обошлось бы, какъ надо, не впутайтесь вы со своими приказами. И спрашивается къ примѣру: ежели бы теперь перевозить изъ дальней гавани весь тотъ грузъ сюда въ склады, — вѣдь это запрячь обѣихъ лошадей на всю зиму? Безбожное дѣло! Когда можно было разгрузить шкуну у себя подъ носомъ, какъ прочія суда!

Но Маккъ продолжалъ взирать на своего обиженнаго компаньона самымъ милостивымъ окомъ. Ему легко было отвѣчать, даже слишкомъ легко, и потому онъ не хотѣлъ подливать масла въ огонь даже бѣглой улыбкой.

— Въ твоихъ словахъ есть правда, Гартвичъ. Но ты забылъ про нашихъ друзей, купцовъ съ крайнихъ шкеръ. Весь грузъ Фунтуса назначался для нихъ. Разгружая шкуну въ дальней гавани, мы сберегали нашимъ покупателямъ съ дальнихъ шкеръ полмили труднаго обхода моремъ. Я имъ обѣщалъ это; они вѣдь наши постоянные покупатели, Гартвичъ. Фунтусъ нагруженъ былъ солью, мукой и всякими бакалейными товарами, какіе надобны имъ для запасовъ.

Молчаніе.

— Но я признаю, что не будь всѣхъ этихъ обстоятельствъ, — продолжалъ Маккъ, — ты имѣлъ бы полное основаніе для неудовольствія. Теперь же я не вижу за собой никакой вины.

— Еще бы! — сказалъ Гартвигсенъ и крѣпко сжалъ губы. — Ну, а что касается задержки шкуны въ Бергенѣ до такой поры, — такъ это, пожалуй, не ваше распоряженіе?

— Мое. Но я самъ ждалъ заказовъ съ крайнихъ шкеръ. Не могъ же я выслать списокъ товаровъ, пока не получу заказовъ оттуда.

— Такъ пусть бы лучше яхта осталась въ Бергенѣ!

— Какъ будто и съ ней не могло случиться бѣды? — отвѣтилъ Маккъ. — Впрочемъ, мое дѣло только сказать, что я не признаю за собой никакой вины.

И Маккъ одернулъ на себѣ сюртукъ и застегнулся на всѣ пуговицы. А затѣмъ направился къ дверямъ конторы, прочь отъ своего компаньона, съ видомъ человѣка, непонятаго въ лучшихъ своихъ намѣреніяхъ и глубоко оскорбленнаго.

Черезъ нѣсколько дней, когда погода стала потише, Гартвигсенъ, взявъ съ собою людей, отправился къ рифу посмотрѣть, не всплыла ли хоть часть груза и нельзя ли спасти что-нибудь. Но нѣтъ, не оставалось никакой надежды. Не всплыло также ни одного трупа. Впрочемъ, по этому поводу одинъ изъ спасшихся разсказывалъ довольно темную исторію: будто Брамапутру можно было спасти, но мужъ ея, Оле Человѣчекъ, вцѣпился въ нее и увлекъ съ собой вглубь. Человѣкъ тотъ видѣлъ все это среди всеобщей сумятицы. Брамапутра вопила, и глаза у нея готовы были выскочить отъ ужаса. Я спросилъ человѣка:- Развѣ шкиперъ съ женой не ладили между собой въ пути?

— Каждый Божій день исторія! — отвѣтилъ онъ. — Брамапутра вѣдь была такая податливая, что шкиперу и спать-то приходилось однимъ глазомъ. Онъ никогда и не высыпался. Мы кричали ему, что тутъ рифъ, а онъ и ухомъ не повелъ, только бѣлками сверкалъ.

Такъ, пожалуй, Оле Человѣчекъ нарочно направилъ судно на рифъ, подумалъ я. Любовь жестокая вещь!

Дни шли, и Гартвигсенъ мало-по-малу становился спокойнѣе, примирившись со своей огромной потерей. Охъ, это былъ ужъ третій крупный расходъ его за то время, что я находился въ Сирилундѣ, и Богъ вѣсть, много ли еще такихъ толчковъ могъ онъ вынести. Впрочемъ, Гартвигсенъ былъ страшно богатъ; денегъ у него, видно, куры не клевали; онъ ничуть не волновался, говоря о страховкѣ и крушеніи; напротивъ: хорошо, дескать, что убытокъ палъ на того, кому подъ силу перенести его. Вотъ что онъ говорилъ и, пожалуй, даже сталъ хорохориться пуще прежняго, носясь съ мыслью купить себѣ пароходъ вмѣсто шкуны. Но Макку онъ, видимо, уже не особенно довѣрялъ. Правда, онъ сдержался тогда въ лавкѣ, не наговорилъ лишняго, но въ душѣ заподозрилъ своего компаньона въ великомъ коварствѣ. Съ какой стати непремѣнно понадобилось какъ разъ въ этомъ году разгружать Фунтусъ въ дальней гавани, когда раньше этого не водилось? О, тутъ что-то такое крылось!

Багеты для рамокъ были получены. — Не поможете ли вы мнѣ насчетъ рамокъ для всѣхъ моихъ картинъ? — сказалъ онъ мнѣ и, кстати припомнивъ картинку, которую я подарилъ Розѣ, хотѣлъ заплатить мнѣ за нее самымъ щедрымъ образомъ. Когда же я отказался, онъ благосклонно взглянулъ на меня и пообѣщалъ, что гдѣ я повѣшу эту картинку у него на стѣнѣ, тамъ она и останется на вѣки вѣчные. Его супругѣ эта картинка особенно пришлась по вкусу. Прилаживая въ теченіе нѣсколькихъ дней рамки къ картинамъ Гартвигсена, я часто заставалъ Розу одну или съ Мартой. Роза сама начала заниматься съ дѣвочкой, и въ самомъ дѣлѣ была отлично подготовлена для этого. Старухѣ Малене на дняхъ прислали еще сотню далеровъ, но опять безъ всякаго письма. Это выходило въ высшей степени загадочно и даже смахивало на сказку. Но вынырнулъ съ этою новостью опять лопарь Гильбертъ, и Роза сама потомъ побывала у старухи и видѣла и деньги, и конвертъ. Роза сказала: — Почеркъ былъ не Николая, но деньги отъ него.

— Да-а, — сказалъ я.

— Но Бенони говоритъ, что онъ умеръ! — воскликнула она. — Я къ Макку заходила, и онъ говоритъ то же самое.

— Не надо вамъ принимать это такъ близко къ сердцу, — попытался я уговорить ее. — Во всякомъ случаѣ, онъ никогда не вернется сюда.

— Ахъ, все это такъ нехорошо! — отвѣтила она. — Не слѣдуетъ разводиться; никому не слѣдуетъ. Можетъ быть, онъ все-таки живъ.

Мнѣ глубоко претили эти ея болѣзненныя воспоминанія, да къ тому же я какъ будто ревновалъ къ этому вѣчному Николаю, и вотъ я сказалъ:

— Ну, такъ дождетесь еще, онъ вернется.

Роза быстро взглянула на меня:

— Богъ вамъ прости!

Но я не хотѣлъ взять своихъ словъ назадъ, не хотѣлъ и смягчить ихъ; они были сказаны не сгоряча, и не Богъ вѣсть что я сказалъ. Вдобавокъ, я самъ не мало страдалъ; а она сколько-нибудь думала объ этомъ? Ничуть.

— Вамъ, можетъ быть, не понятно все это, — сказала она, — положеніе такое странное… Но, повѣрьте, не легко угодить всѣмъ… И разъ я уже была замужемъ… Я не въ томъ смыслѣ, что хотѣла бы вернуть его; но… какъ же мнѣ теперь быть съ Бенони? Николая я помню съ самой его юности. Онъ былъ такой весельчакъ, такой жизнерадостный, и я припоминаю много случаевъ изъ того времени, когда онъ былъ влюбленъ въ меня. А теперь что мнѣ вспоминать? Нечего. Теперь мнѣ только живется сытнѣе. Но что мнѣ отъ этого? У меня не остается даже какихъ-нибудь невинныхъ воспоминаній. А съ Николаемъ у меня связано ихъ не мало. Вы его не видали, но у него былъ такой красивый ротъ. И когда онъ облысѣлъ, я три мѣсяца каждый Божій день возилась съ его головой; волосъ у него прибавилось, но это не шло къ нему, такъ что я бросила хлопотать. Нѣтъ, онъ былъ хорошъ и безъ волосъ; лобъ у него былъ такой открытый, красивый. Да вотъ, я сижу тутъ и разсказываю вамъ все это, а зачѣмъ — сама не знаю. Не къ чему. И Бенони я тоже не могу ничего разсказать.

— Мнѣ казалось, что теперь у васъ пошло на ладъ съ вашимъ мужемъ? — сказалъ я.

— То-есть, съ Бенони? Да. Но мнѣ-то отъ этого не легче. Когда я подаю ему обѣдать, мнѣ кажется что я обдѣляю того, другого. Пожалуй, стыдно мнѣ говорить такъ, но, право, не слѣдовало бы никому разводиться, не слѣдовало бы тоже снова вступать въ бракъ; ничего хорошаго изъ этого не выходитъ.

— Фу, ты! — вырвалось у меня, и я досадливо наморщилъ лобъ.

— И это вы? А вамъ всегда было такъ больно видѣть мое отчаяніе. По крайней мѣрѣ, вы сами такъ говорили прежде, — сказала она, не помня себя отъ удивленія.

— Ну, да. Такъ оно и было и есть. Но вы все хнычете, няньчитесь съ этими воспоминаніями и сами себя разстраиваете.

— Но меня же обманули, сказавъ, что онъ умеръ! — вырвалось у нея. — И я опять вышла замужъ.

Я снова испустилъ вздохъ, еще сильнѣе наморщилъ лобъ и сказалъ ей въ отместку:

— А вы то прежде всегда были… такой сдержанной. Не откровенничали зря.

Стрѣла попала въ цѣль. Ей стало больно.

— Да, я сама не знаю, что со мной сталось. Должно быть, это ежедневное общеніе съ…

— Ну, что же оно..? Да что тамъ! Всегда найдется извиненіе! У меня теперь то извиненіе, что я былъ одно время ребенкомъ.

И этотъ выпадъ произвелъ дѣйствіе.

И пусть. Я рѣшительно не желалъ разыгрывать роль повѣреннаго, которому бы она вѣчно жаловалась; и я круто повернулся и ушелъ отъ нея. Что въ самомъ дѣлѣ воображали себѣ всѣ эти люди? Баронесса однажды безъ всякой церемоніи вошла ко мнѣ въ комнату, когда я еще былъ въ постели, и принялась разглядывать мои стѣны, на меня же и не взглянула. Я не забылъ этого. А Роза называла меня ребенкомъ. Мнѣ ставилось въ укоръ, что я въ свое время былъ прилеженъ и многому научился; рисовалъ получше многихъ живописцевъ и писалъ красками получше многихъ рисовальщиковъ. Самъ Тидеманъ, знаменитый художникъ Тидеманъ, былъ однажды у насъ въ домѣ, видѣлъ мои работы и одобрительно кивнулъ головой. Мнѣ тогда было девятнадцать лѣтъ. Ну, положимъ, я выучился играть на фортепьяно, что твоя барышня; но не всѣ-то барышни учились играть, въ томъ числѣ и сама баронесса, а я вотъ учился. Куда-же это я попалъ? Къ варварамъ, что-ли?

Я чувствовалъ такую горечь отъ всей этой несправедливости и пренебреженія; увы, я тогда еще не успѣлъ научиться смиренію. Теперь-же я отлично вижу, что былъ тогда не больше, какъ скромный, старательный юнецъ съ образованіемъ конторщика. Лишь съ годами я понялъ это.

Но, не смотря на всю мою горечь, я все-таки не чувствовалъ себя побѣжденнымъ. Нѣтъ, я, видно, только не такъ взялся за дѣло. И я долго ходилъ и раздумывалъ о томъ, что сдѣлалъ-бы на моемъ мѣстѣ Мункенъ Вендтъ? О, Мункенъ Вендтъ былъ молодецъ, ему все было нипочемъ; онъ-бы сказалъ: все это одни фокусы да ломанье; подайте мнѣ любви! Онъ-бы не сталъ проводить ночи, разглядывая звѣзды.

И я тоже не хотѣлъ больше заниматься этимъ.

XXII

Морозы все не наступали; снѣгъ падалъ на рыхлую землю. Снѣгу зато выпало много. И для того, чтобы проложить санный путь, дворникамъ пришлось, взявъ людей на подмогу, размести сугробы по дорогѣ къ лѣсу и мельницѣ. По ночамъ немножко подмораживало, такъ что на другой день уже можно было ѣздить по этой дорогѣ.

Я встрѣтилъ Крючкодѣла. Онъ былъ недоволенъ такой снѣжною зимою, такъ какъ теперь ему приходилось украдкой сушить перину Макка въ пивоварнѣ. Кончилось его вольное житье. Кромѣ того, онъ досадовалъ на своего сожителя по коморкѣ, старика Фредрика Мензу, который все не вставалъ съ постели, а помирать не помиралъ. Крючкодѣлъ заявилъ, что ни добромъ, ни зломъ нельзя было ничего подѣлать съ этой упрямой жизнью. Разъ онъ даже попытался было съ вечера заткнуть старику носъ шерстью. Что-же? На утро тотъ лежалъ себѣ, какъ ни въ чемъ не бывало, съ торчащими изъ носу клочками шерсти и дышалъ ртомъ. Просто одинъ соблазнъ и грѣхъ! Пришлось Крючкодѣлу самому повытаскать шерсть, а старикъ, какъ только носъ у него очистился, предовольно забормоталъ: Ту-ту-ту!

— И сказать нельзя, какъ онъ пакоститъ коморку! — жаловался Крючкодѣлъ на своего сожителя. — Я иногда прямо задохнуться готовъ, и у меня въ глазахъ темнѣетъ отъ обиды на такую скверность. Но какъ только раскрою на ночь окошко, сейчасъ ужъ кто-нибудь изъ дворни тутъ, какъ тутъ, и со всѣхъ концовъ пойдетъ крикъ, чтобы я закрылъ окошко, — Фредрикъ Менза, того гляди, простудится! Да пусть себѣ на здоровье простудится! Я такъ прямо и говорю. Ему, пожалуй, лѣтъ сто десять, сто двадцать. Фу, тошно и подумать о такой старости, Господи прости мнѣ! Это ужъ даже не по человѣчески такъ заживаться на бѣломъ свѣтѣ, а по скотски! Жретъ онъ день и ночь, и докторъ говоритъ, что все дѣло въ его крѣпкомъ желудкѣ. Ну, ужъ заболѣй онъ только животомъ и доведись мнѣ ставить ему припарки, я-бы такія закатилъ ему припарки! И вѣдь смысла никакого нѣтъ, что онъ такъ зажился. Пусть-бы Господь прибралъ его во имя Іисуса Христа! Тогда-бы коморка мнѣ одному досталась, а мнѣ это страсть какъ нужно. Мнѣ просто необходимо по ночамъ открывать окошко, но пока этотъ трупъ — готовъ я сказать — лежитъ тамъ и дышетъ, мнѣ не даютъ этого дѣлать. Ту-ту! только у него и разговору, когда не спитъ. Только это вовсе не разговоръ, а просто такъ себѣ, на вѣтеръ говорится. Я пробовалъ щебетать у него подъ ухомъ, чтобы помочь ему скоротать время. Но онъ только осклабится и такую рожу скорчитъ, словно я зубъ у него рву. Не стоитъ тоже и рубаху на немъ мѣнять, окончательно не стоитъ; онъ сію-же минуту опять весь замусолится; лежитъ всегда на крошкахъ да на кусочкахъ, и весь полъ вокругъ него заплеванъ!

Послушать Крючкодѣла — волосы дыбомъ становились. Дурной онъ былъ человѣкъ. Онъ забывалъ, что надобно почитать старость и лучше заставлять терпѣть молодыхъ, чѣмъ какъ-нибудь обидѣть старика. Я и отвѣтилъ ему, что онъ-бы сдѣлалъ доброе дѣло въ глазахъ людей и передъ Богомъ, еслибы всячески ухаживалъ за дряхлымъ призрѣваемымъ и не лѣнился-бы и подавать ему воду для питья и хорошенько укутывать его одѣяломъ. — Но я задыхаюсь отъ вони ночью! — завопилъ Крючкодѣлъ. Онъ былъ такой жестокосердый.

Зато онъ подолгу просиживалъ съ Туловищемъ, съ чувствомъ вспоминая Брамапутру. Вотъ ея уже нѣтъ въ живыхъ, а какъ ее всѣ любили! И Оле Человѣчекъ былъ хорошій и старательный, только никому житья не давалъ, поролъ горячку и былъ скоръ на расправу. А вотъ Брамапутра никогда не горячилась, была такая мягкая, ласковая, и нельзя было сказать про нее, что она брезговала истинной любовью, откуда-бы она ни шла.

— Да, да, — поддакивалъ Туловище, кивая своей огромной головой.

— А потому мы должны почитать ее въ ея сырой могилѣ! — заканчивалъ Крючкодѣлъ.

Наибольшую выгоду изъ этой дружбы извлекалъ Крючкодѣлъ. Туловище служилъ ему караульнымъ, когда онъ тайкомъ возился со своимъ дѣломъ въ пивоварнѣ, а кромѣ того, еще мишенью для всякаго рода насмѣшекъ и издѣвокъ. Но Туловище былъ такой силачъ и такъ ужасенъ въ гнѣвѣ, что разъ чуть не задушилъ своего мучителя, — такъ его притиснулъ, что Крючкодѣлъ и языкъ высунулъ, а потомъ нѣсколько дней ѣсть не могъ; больно неладно стало у него въ горлѣ.

Въ этой большой усадьбѣ, гдѣ было столько всякаго народу, то и дѣло, вообще, случались баталіи. Сирилундъ со всѣми своими строеніями и площадками, разбросанными на большимъ пространствѣ, былъ въ родѣ цѣлаго городка, и весьма не мѣшало глядѣть въ оба, когда идешь, да не слишкомъ круто заворачивать за уголъ, чтобы не нарваться на какую-нибудь исторію. Взять хоть-бы такого человѣка, какъ Свенъ Дозорный. Онъ былъ необычайно мирнаго нрава, но все-таки не былъ ни глухъ, ни слѣпъ и вовсе не на все глядѣлъ сквозь пальцы. И вотъ, время отъ времени онъ напивался до-пьяна и сначала такъ и сыпалъ пѣснями и веселыми прибаутками, а кончалъ угрозами, отъ которыхъ становилось жутко. Хорошенькой Элленъ, его женѣ, бывшей горничной, приходилось тогда всецѣло посвящать себя мужу и завѣрять его, что она его любитъ, какъ никого въ цѣломъ мірѣ. Но незадолго до Рождества, Свенъ Дозорный такъ расходился, что и жена ничѣмъ не могла угомонить его. Утихъ онъ, лишь когда пришелъ самъ Гартвигсенъ и поговорилъ съ нимъ съ часокъ.

Въ былое время Свенъ Дозорный былъ лихой пѣвецъ и плясунъ, но теперь его веселый нравъ покинулъ его, и онъ предпочиталъ стоять, глядя, какъ пляшутъ другіе, нежели самъ участвовать въ пляскѣ. У нихъ съ Элленъ былъ уже ребенокъ, темноглазый мальчуганъ. У самого-же Свена, да и у Элленъ глаза были голубые, и ни для кого не было тайной, что отцомъ ребенка былъ Маккъ. О, у Макка было, навѣрно, не мало дѣтей въ тѣхъ семьяхъ, которыя жили у него на хлѣбахъ. Но онъ старался заблаговременно пристраивать будущихъ матерей замужъ, да и послѣ всячески помогалъ имъ, какъ настоящій баринъ. Въ самомъ Сирилундѣ насчитывали девять семей, гдѣ у Макка были зазнобы, — кромѣ тѣхъ, которыхъ онъ имѣлъ въ собственномъ домѣ и на селѣ. Теперь подошло время выдавать замужъ молоденькую Петрину Горничную. И болѣе подходящаго мужа, чѣмъ Крючкодѣлъ, для нея не находилось.

Ужъ этотъ Крючкодѣлъ! Онъ былъ попросту жалкій скоморохъ и щебетунъ: никакой настоящей работы исполнять не могъ, но зато былъ весь къ услугамъ Макка и все исполнялъ, чѣмъ-бы господинъ его ни велѣлъ ему заняться. Петрина-же была дѣвчонка по восемнадцатому году, но рослая и пышная для своихъ лѣтъ. Любо было смотрѣть на нее, когда она шагала по двору. Разъ, однако, Крючкодѣлу предстояло зажить семьей, вдвойнѣ необходимо было, чтобы призрѣваемый умеръ теперь-же и освободилъ коморку. Другого выхода не было. Да, скорѣе-бы Господь прибралъ Фредрика Мензу!

Вотъ о чемъ толковалъ Гартвигсенъ, сидя у Свена Дозорнаго. Меня Гартвигсенъ пригласилъ съ собой, такъ что я тоже былъ тутъ. Свенъ Дозорный уже опомнился отъ своего хмеля и только время отъ времени у него еще вырывалось какое-нибудь проклятіе. Гартвигсенъ не бранился, но обѣщалъ, что Макку придется отказаться отъ своей блажной жизни.

— Я знать больше этого не хочу, — говорилъ онъ, — а кромѣ меня некому взяться за него и скрутить. Я вотъ возьму въ любой день и часъ да и явлюсь къ нему.

— И сдѣлаете доброе дѣло! — отозвался Свенъ Дозорный. — А то нашимъ женщинамъ покоя нѣтъ. Вотъ теперь скоро Рождество; опять ихъ будутъ обыскивать, — такъ ужъ заведено.

Гартвигсенъ отвѣтилъ:- Ну, это еще какъ мы съ Б. Гартвичемъ порѣшимъ насчетъ сего. Быть тому обыску или нѣтъ.

Гартвигсенъ не палъ духомъ послѣ крушенія и своихъ крупныхъ потерь; нѣтъ, онъ все пуще и пуще хорохорился, похваляясь своимъ могуществомъ. Онъ теперь твердо рѣшился завести дѣло отдѣльно отъ фирмы, купить зимой пароходъ и посылать треску не въ Бергенъ, а прямо въ испанскія земли, чтобы заразъ стать на линію бергенскаго туза. Противъ Макка же онъ имѣлъ большой зубъ, и, видимо, только поджидалъ случая хорошенько расквитаться съ нимъ за крушеніе. Такъ мнѣ казалось, — Небось, я еще отблагодарю его, — говорилъ онъ и кивалъ головой, какъ-бы поддакивая собственнымъ мыслямъ.

Когда мы шли отъ Свена Дозорнаго, онъ опять приступилъ ко мнѣ съ просьбой перебраться къ нему и стать учителемъ Марты. Онъ считалъ великимъ для себя позоромъ, что въ Сирилундѣ имѣлся домашній учитель, а у него, Гартвича, нѣтъ.

— Аккуратъ будто мнѣ не по карману держать учителя, — говорилъ онъ. — А ежели вы насчетъ жалованья, такъ вотъ эта моя рука отвалитъ вамъ вдвойнѣ. Зайдемте-ка къ намъ; пусть супруга моя потолкуетъ съ вами!

По дорогѣ Гартвигсенъ, однако, припомнилъ, что у него было еще одно дѣло въ Сирилундѣ, и пустилъ меня одного впередъ. Да, опять у Гартвигсена завелись дѣла въ Сирилундѣ съ баронессой Эдвардой. Ей было до смерти скучно и нужно было имѣть подъ рукой подходящаго человѣка для развлеченія. Она посвятила Гартвигсена въ исторію лейтенанта Глана и работала во всю, чтобы раскачать и сбить съ толку и Гартвигсена. Роза оставалась спокойной и не мѣшала имъ; она излечилась отъ своей ревности, да ей и не до того теперь было.

Я не нашелъ ея въ большой горницѣ внизу. Видно, ушла съ Мартой, — подумалъ я. И, чтобы не навлечь на себя подозрѣнія, будто я опять пробираюсь къ ней въ отсутствіе мужа, я написалъ на клочкѣ бумаги, что Гартвигсенъ самъ пригласилъ меня зайти. Тутъ я услыхалъ на лѣстницѣ голоса Розы и Марты, которыя обѣ спускались внизъ.

Роза въ удивленіи остановилась на порогѣ.

— А мы наверху сидѣли и учились, — сказала она смущенно. — Не Богъ вѣсть, какое у насъ ученіе, но…

Чего ей было смущаться? Роза получила прекрасное образованіе, многому училась, такъ почему-бы ей самой и не научить Марту читать и писать.

Вѣрнѣе всего, смущеніе ея было вызвано ея положеніемъ, и это выходило у нея такъ трогательно мило… Никогда не видывалъ я ее милѣе и прекраснѣе!

— Ты можешь сбѣгать въ Сирилундъ, — сказала она дѣвочкѣ. — Бенони пошелъ къ Свену Дозорному; вы его тамъ не видѣли? — обратилась она затѣмъ ко мнѣ.

— Видѣлъ, — отвѣтилъ я. — Потому и забрался къ вамъ, чтобы застать васъ однѣхъ.

Она покачала головой, но, повидимому, это ужъ не было ей такъ непріятно, какъ прежде. Она даже улыбнулась слегка. Я и продолжалъ въ томъ же духѣ, думая про себя: вотъ какъ велъ бы себя Мункенъ Вендтъ!

— Меня тянетъ сюда, вотъ я и прихожу постоянно, — сказалъ я. — Скоро силъ моихъ не хватитъ больше!

— Я замужняя женщина, — отвѣтила она.

— Но я познакомился съ вами задолго до вашего замужества, и съ перваго же дня вы завладѣли мною.

О, я не забуду, какъ она тутъ взглянула на меня: какъ будто и съ любопытствомъ, и съ радостью. Не знаю, впрочемъ; можетъ быть, тутъ было одно любопытство.

— Но Господи, Боже мой, я вѣдь не могу быть вашей! Чего же вы хотите, не понимаю! — воскликнула она.

— Чего я хочу? Чего вообще хотятъ! Вы камень или человѣкъ? Я истомился отъ всѣхъ этихъ фокусовъ и ломанья; я пришелъ, чтобы положить этому конецъ. Дѣлайте со мной, что хотите!

Ахъ, я глупецъ! Опять мнѣ показалось, будто она немножко обрадовалась моей рѣшительности и пылкости; губы ея задрожали, словно я растрогалъ ее. Но тутъ она увидала на столѣ бумажку, прочла мое извиненіе по поводу моего прихода и сразу же сообразила, что я вовсе не такъ смѣлъ и пылокъ, какъ представлялся.

— А-а, это Бенони позвалъ васъ! — сказала она. — Я такъ и думала.

Я ничего на это не отвѣтилъ, но не собирался умѣрить свой пылъ; все шло такъ хорошо. И я остановился передъ нею, взглянулъ на нее и сказалъ:

— Ого!

Она поглядѣла на меня, тихо засмѣялась и проговорила:- Да что съ вами? Успокойтесь же!

Грудь у меня ходила ходуномъ, и я съ немалымъ страхомъ въ душѣ вдругъ шагнулъ впередъ и обнялъ Розу. Я такъ дрожалъ весь, что не могъ ничего сказать, но голова моя тянулась къ ея головѣ, ея шеѣ, ея плечамъ. Длилось все это меньше секунды; ей не трудно было высвободиться изъ моихъ рукъ; и вдругъ, она шлепнула меня ладонью по щекѣ. У меня въ головѣ словно колесо завертѣлось, я зашатался и упалъ на стулъ.

Пощечина!

Бѣдная Роза! Она сама себѣ надѣлала хлопотъ, — ей же пришлось утѣшать меня и всячески заглаживать ударъ. Я лишь мало-по-малу пришелъ въ себя. Она и уговаривала меня, и смѣялась, и закидывала вопросами:

— Что вы такое выдумали? Гдѣ вы этому научились? Я сроду не видывала подобнаго! Ну, бросьте теперь и думать объ этомъ, забудьте все!

Когда въ головѣ у меня прояснилось, я опять впалъ въ свою жалкую, смиренную покорность и только радовался, что Роза не выгнала меня. Нѣтъ, не мнѣ было гнаться за Мункеномъ Вендтомъ! Я былъ изъ другого тѣста; онъ-то могъ притянуть къ себѣ кого хотѣлъ. О, ему была дарована привиллегія сумасбродствовать и тутъ же на мѣстѣ получать прощеніе.

Понемножку у насъ съ Розой возстановился прежній тонъ, и она опять стала бесѣдовать со мной вполнѣ спокойно.

— Вы и въ послѣдній разъ были уже другимъ, — такимъ порывистымъ. Помните? — спросила она.

— Вѣрно, это такъ… случайно, — отвѣтилъ я уклончиво.

— А почему вы теперь такъ рѣдко заходите къ намъ? Мы часто съ Бенони толкуемъ объ этомъ.

Я уже совсѣмъ присмирѣлъ и отвѣчалъ съ прежней своей грустной покорностью:

— Я захожу, спасибо, то и дѣло захожу. Но для васъ, пожалуй, лучше, если я не захожу; такъ мнѣ кажется. Вы себѣ живете тутъ помаленьку, и вамъ хорошо, а когда я приду, вы сейчасъ принимаетесь разсказывать мнѣ старыя исторіи и разстраиваете себя. Лучше мнѣ приходить порѣже да знать, что вамъ хорошо.

Потомъ я все-таки рѣшилъ про себя еще разокъ попробовать методъ Мункена Вендта, прежде чѣмъ совсѣмъ отказаться отъ него. Въ началѣ вѣдь повезло было.

XXIII

Опять баронессѣ не оставалось ничего другого, какъ удариться въ набожность. Какъ она была взбаломучена и несчастна! Игры съ Гартвигсеномъ ей хватило всего на недѣлю, на двѣ. Да и что это была за игра! Просто отъ нечего дѣлать. Гартвигсенъ ни аза не понималъ во всѣхъ ея разглагольствованіяхъ.

Потомъ она распорядилась сжечь купальную перину своего отца. Устроить эту штуку изловчился покорный рабъ баронессы Іенсъ Папаша. Хитеръ онъ былъ! Подкараулилъ однажды въ лунную ночь, когда перина сушилась на печкѣ въ пивоварнѣ, и бросилъ въ трубу катышокъ горящей смолы; перья вспыхнули, и перина въ одну минуту погибла. А вслѣдъ за тѣмъ длинноногій Іенсъ Папаша въ два прыжка — съ крыши и за ближайшій домъ. Я все видѣлъ изъ своего окна.

Да, я былъ всему свидѣтелемъ, такъ какъ стоялъ у окна и наблюдалъ. Баронесса не скрыла отъ меня, что такое готовилось. Она открыто и честно шла противъ отца, чтобы прекратить въ своемъ домѣ эту позорную комедію съ купаньемъ и купальщицами. Посвятила она меня въ свой планъ, отнюдь не обязывая молчаніемъ, и я, долженъ сознаться, оцѣнилъ эту ея тонкую черту и оправдалъ довѣріе, — былъ нѣмъ, какъ могила, и до и послѣ событія. Да, она дѣйствительно была женщина тонкая и выдающаяся.

Но Маккъ, эта властная душа, не былъ бы отцомъ баронессы и важнымъ бариномъ, если-бы не нашелся въ такомъ случаѣ. Когда Крючкодѣлъ явился и доложилъ о случившейся бѣдѣ, Маккъ тотчасъ же велѣлъ оповѣстить, что скупаетъ пухъ и перо по высокимъ цѣнамъ. Разсказывали, что и прежде ему пришлось однажды прибѣгнуть къ такому же средству, чтобы обзавестись новою периной, къ Рождеству. И на этотъ разъ тоже двухъ дней не прошло, какъ въ Сирилундъ нанесли горы нѣжнѣйшаго пуха съ тѣхъ дворовъ, обитатели которыхъ промышляли собираньемъ яицъ и пуха на птичьихъ островкахъ и по берегамъ фьорда.

Такъ что мало проку было предавать перину Макка сожженію.

Но баронесса отличалась упорствомъ въ своихъ рѣшеніяхъ, да и въ своей набожности, и самымъ добросовѣстнымъ образомъ носилась съ планомъ положить конецъ распутству отца; говоря про обыскъ, она всегда кончала тѣмъ, что крѣпко сжимала губы и многозначительно кивала головой. Обыскъ этотъ заключался въ томъ, что сирилундскія женщины припрятывали въ сочельникъ кто серебряную ложку, кто вилку, а потомъ подвергались личному обыску въ комнатѣ Макка. О, Маккъ умѣлъ таки разыскивать свои вилки и ложки! По этой части онъ былъ, говорятъ, безпощаденъ и успѣвалъ въ такой вечеръ обыскать съ полдюжины женщинъ одну за другой. Положительно, онъ былъ необузданный, распутный человѣкъ! Но что меня особенно поражало, такъ это — въ какомъ строгомъ повиновеніи держалъ онъ всѣхъ тѣхъ женщинъ и дѣвушекъ, свидѣтельницъ своего поведенія. Круглый годъ не было слышно ни единой жалобы; напротивъ, всѣ относились къ нему съ величайшимъ почтеніемъ. Вѣрно, ему больше чѣмъ кому-либо было отпущено этого удивительнаго умѣнія господствовать надъ другими. Для меня онъ былъ настоящей загадкой.

Рождество быстро приближалось, и въ Сирилундѣ цѣлыми днями стояла толчея. Покупатели ѣхали и шли вереницей; и лавка, и пивоварня, и винный погребъ ни на минуту не пустовали. А мнѣ пришло приглашеніе отъ родителей Розы, пастора и пасторши сосѣдняго прихода, прогостить у нихъ Рождество; они были такъ одиноки, и я доставилъ бы имъ большое развлеченіе своимъ посѣщеніемъ. Когда я заговорилъ объ этомъ съ баронессой и Маккомъ, они оба сказали, что отсутствіе мое, конечно, будетъ весьма замѣтно въ домѣ, но все-таки мнѣ слѣдуетъ доставить радость пастору и пасторшѣ. Потомъ я поговорилъ съ Розой, и она тоже попросила меня отправиться. Тогда я порѣшилъ, что выйду въ путь съ утра наканунѣ сочельника и пойду общественнымъ лѣсомъ.

Въ это же время Господь какъ будто вспомнилъ старика Фредрика Мензу, и собирался разрѣшить его отъ узъ земныхъ. Желудокъ старика, до сихъ поръ исправно переваривавшій все, вдругъ заупрямился, и Фредрикъ Менза опасно заболѣлъ. Дочь его, бывшая замужемъ за младшимъ мельникомъ, чрезвычайно хорошая и старательная женщина, пришла ухаживать за больнымъ и не отходила отъ него цѣлую ночь. Но у нея самой были дома малыши, и ей нельзя было больше оставаться. По ея уходѣ, къ больному и приставили Крючкодѣла мѣнять старику припарки, а онъ такого натворилъ, что просто грѣхъ. Дня черезъ два открылось, что Крючкодѣлъ прикладывалъ вмѣсто припарокъ, тряпки со льдомъ, да еще того хуже — усердно натиралъ больному животъ ледяными осколками. Отъ этого больному только съ часу на часъ становилось хуже; съ нимъ начались судороги, которыя такъ и подбрасывали его на кровати и сводили ему ротъ на сторону до самаго уха. Врядъ-ли старику случалось когда хворать такъ шибко; онъ и не понималъ, что такое съ нимъ, и вопилъ благимъ матомъ. На бѣду также у него, должно быть, всплывали воспоминанія о томъ, что онъ обыкновенно дѣлалъ во время своей сознательной земной жизни, когда ему приходилось плохо, и вотъ онъ клялся самыми страшными клятвами и плевался на пропалую. Дрожь пробирала, какъ послушать да поглядѣть. И только, когда боли немножко отпускали его, и онъ опять впадалъ въ свое старческое слабоуміе, вновь слышалось его бормоганье: ту-ту-ту, а то онъ все изрыгалъ невѣроятныя проклятія. Крючкодѣлъ отъ страха даже выбѣгалъ изъ комнаты; онъ совсѣмъ забывалъ, что стариковъ нужно почитать и слушаться. Но добрѣйшій Фредрикъ Менза и на этотъ разъ не отдалъ Богу душу. Крючкодѣла накрыли за его безчеловѣчнымъ дѣломъ и устранили отъ всякаго ухода. Его спросили: неужто онъ хотѣлъ убить старика? — И не думалъ, — отвѣтилъ онъ;- у насъ, въ нашей сторонѣ, всегда такъ лечатъ больныхъ животомъ. — Когда баронесса узнала обо всемъ, она еще больше прониклась набожностью и приставила ходить за больнымъ Іенса Папашу. По правдѣ, въ баронессѣ было много хорошаго.

И Фредрикъ Менза оправился; такой онъ былъ крѣпкій и здоровенный внутри. Благодаря уходу Іенса Папаши, онъ снова расцвѣлъ по прежнему и опять лежалъ себѣ старчески слабоумнымъ, но слава Богу, въ добромъ здоровьѣ, что касалось ѣды и сна. И, по правдѣ сказать, для всѣхъ насъ выздоровленіе старика было большимъ успокоеніемъ: не приходилось больше опасаться болѣзни и смерти въ домѣ на Рождество. Да, какъ-то легче становилось на душѣ отъ сознанія, что Фредрикъ Менза опять лежитъ себѣ тамъ и дышетъ. Когда же мы спрашивали его о чемъ-нибудь, онъ по прежнему такъ бодро и ясно выговаривалъ: ту-ту-ту! Вотъ былъ и весь его отвѣтъ.

На другой день по утру мнѣ предстояло отправиться. Рождественскіе подарки я получилъ еще съ вечера наканунѣ: много красивыхъ и полезныхъ вещицъ отъ всѣхъ — и отъ дѣвочекъ, и отъ ихъ матери, и отъ самого Макка. Передъ тѣмъ, какъ лечь спать, я хотѣлъ только пройтись къ пристани. У меня было на умѣ лишь кивнуть жилищу Розы, а въ этомъ, право, не было ничего дурного. Положимъ, и завтра путь мой лежалъ мимо, но, простившись съ нею мысленно сегодня, я могъ заснуть спокойнѣе. Спокойной ночи! Господь тебя храни!

Проснулся я еще впотьмахъ, зажегъ свѣчку и одѣлся. Дорога предстояла дальняя, и я хотѣлъ вовремя добраться до мѣста. Я поѣлъ, поручилъ себя Господу Богу и вышелъ со двора. Проходя мимо дома Розы, я еще разъ кивнулъ ему и пожелалъ всѣмъ его обитателямъ веселыхъ праздниковъ.

Разсвѣтъ былъ пасмурный, погода туманная, даже перепархивалъ снѣжокъ. Но путь былъ ничего себѣ, хотя еще и не уѣзженный. Мнѣ обстоятельно растолковали дорогу, такъ что сбиться я не могъ, да тропа эта никуда больше и не вела, какъ прямо черезъ кряжъ. Пройдя немного по лѣсу, я услыхалъ говоръ и увидалъ кучку людей: самого Гартвигсена со Свенамъ Дозорнымъ и еще двухъ людей. Въ рукахъ у нихъ были кирки и заступы, и они рыли большую яму.

Гартвигсенъ только кивнулъ мнѣ и продолжалъ командовать:

— Живѣе кончайте, молодцы! Помните: четыре аршина въ длину, три въ ширину. А я вотъ только пройдусь со студентомъ.

— Кого это собираются хоронить? — спросилъ я, шутя. — Словно могилу роютъ для двоихъ!

Но у Гартвигсена былъ такой торжественный видъ; ни тѣни улыбки.

— Я скажу только. что это сурьезная могила, — отвѣтилъ онъ. — Рѣшено предать землѣ ванну и купальную перину Макка!

— Да что вы!

Гартвигсенъ важно кивнулъ головой.

— И, кромѣ меня, некому взяться за него и скрутить.

Такъ вотъ чѣмъ порѣшилъ расквитаться Гартвигсенъ со своимъ компаньономъ за крушеніе, — подумалъ я; улучилъ таки хорошій случай! О, у Гартвигсена изъ головы не шло, какъ его ввели въ бѣду со страховкой собственнаго судна. И вотъ онъ теперь захватилъ съ собой въ лѣсъ троихъ людей, лично заинтересованныхъ въ томъ, чтобы схоронить въ сырую землю Маккову перину и ванну; тутъ были Свенъ Дозорный, кузнецъ и бондарь, да нашлось-бы и еще съ десятокъ жениныхъ мужей, которые съ великой охотой потрудились-бы надъ этой могилой!

— Ну, а чѣмъ, однако, это кончится? — спросилъ я и подумалъ про себя, что Маккъ, небось, сумѣетъ выпутаться и тутъ.

Видно, и Гартвигсенъ не былъ особенно увѣренъ въ послѣдствіяхъ, не выпятилъ грудь, и не похвастался: я-де беру на себя послѣдствія! Напротивъ, онъ принялся оправдываться и спрашивать меня, какъ я смотрю на дѣло. Теперь вотъ Маккъ объявилъ насчетъ пера и пуха и такъ вздулъ цѣны, что людямъ выгоднѣе бросать работу и рыскать по птичьимъ островкамъ и скаламъ. Развѣ подобаетъ такъ вести себя человѣку? Опять-же скоро сочельникъ, мужья перепьются, а жены по очереди перебываютъ у Макка…

— Все дѣло въ томъ, захочетъ-ли Маккъ примириться съ пропажею ванны? — сказалъ я.

Лицо у Гартвигсена стало еще серьезнѣе, и онъ задумался; да, нельзя было отрицать, что Маккъ такой господинъ, съ которымъ нужно считаться.

— Оно, положимъ, — заговорилъ Гартвигсенъ, — не я одинъ оборудую это погребеніе, или какъ его тамъ назвать. Эдварда была все время за одно; скажу даже, что она-то все и обмозговала.

Тутъ дѣло сразу показалось мнѣ не такимъ ужъ рискованнымъ. У баронессы была властная рука; она и раньше уже спутывала планы своего батюшки.

— Ну, тогда у меня нѣтъ никакихъ сомнѣній, — заявилъ я.

— Вы-же понимаете, — продолжалъ Гартвигсенъ, ободренный, — что намъ-бы и не вынести ванны изъ дома, безъ ея помощи. Она распорядилась выслать всѣхъ слугъ. И прямо скажу: жалко смотрѣть, какъ она сокрушается въ своей набожности; надо быть каменнымъ, чтобы отказаться помочь ей.

Бондарь подошелъ къ намъ и торжественно доложилъ:

— Все готово!

Тогда мы направились къ могилѣ. Люди принесли спрятанную въ кустахъ ванну и вмѣстѣ съ периной и подушкой бережно опустили въ могилу. Сверху ванна была прикрыта мѣшками, чтобы перина и подушки не запачкались.

И вотъ, эта цинковая ванна, эта страшная трехспальная постель, стояла на днѣ ямы, готовая исчезнуть. Сработалъ ванну изъ толстыхъ тяжелыхъ листовъ самъ кузнецъ. А перина была въ пунцовой шелковой наволочкѣ.

— Еще недолгій, краткій мигъ, и ванны сей не будетъ! — сказалъ Гартвигсенъ торжественно; ему не до шутокъ было у могилы. — Люди, исполпяйте свой долгъ.