Kapено. Да. Я близко знакомъ съ нимъ.
Профессоръ. За послѣднее время вы, несомнѣнно, сильно вліяли на него. На немъ есть — или по крайней мѣрѣ былъ до послѣдняго времени — отпечатокъ вашей силы, хотя онъ и очень далекъ отъ широты вашего умственнаго горизонта. Но его докторская диссертація все-таки очень дѣльная работа.
Карено. Я еще ее не читалъ.
Профессоръ. Она будетъ напечатана. Факультетъ, разумѣется, ее сейчасъ же принялъ. Въ ней столько умѣренности и благоразумія, что вы бы его и не узнали; полный переворотъ.
Карено. Переворотъ?
Профессоръ. Да, мнѣ кажется, я называю это правильно. Полнѣйшій переворотъ сравнительно съ прежнимъ. Улыбаясь. Потому что Іервенъ не былъ изъ самыхъ благоразумныхъ. Но теперь онъ, повидимому, одумался. О, Іервенъ этимъ уже кое-чего достигъ; черезъ нѣсколько дней онъ — докторъ, затѣмъ и стипендіатъ. Ни у кого нѣтъ на это больше правъ, чѣмъ у него. Стипендія вѣдь не шутка, вамъ тоже слѣдовало бы подумать объ этомъ, Карено. Не присядете ли и вы? Поворачивается на лавкѣ. Здѣсь хватитъ мѣста на двоихъ.
Карено кланяется, садится на край стола к откладываетъ въ сторону шляпу.
Профессоръ. Я читалъ вашу послѣднюю работу. Долженъ признаться, я питаю большое уваженіе къ вашему таланту. Я показывалъ ее сегодня утромъ профессору Валю и сказалъ: \"современемъ онъ будетъ нашимъ коллегой\".
Карено дѣлаетъ движеніе.
Профессоръ. Да, это надо признать за вами; вашихъ способностей отрицать нельзя. Собственно, я не вполнѣ согласенъ со многими вашими нападками на Стюарта Милля и, улыбаясь, на меня. Намъ кажется, что вы немного ошибаетесь. Это всегда можетъ случиться.
Карено. Я писалъ эту работу въ свободные часы. Она не имѣетъ претензіи исчерпать вопросъ.
Профессоръ. Нѣтъ, я это понимаю. Осматривается. Да, право, у васъ здѣсь очень мило и уютно. Что это тамъ? Указываетъ. Тамъ на деревѣ? Встаетъ и идетъ къ дереву.
Карено идетъ за нимъ. Это ракетныя трубки, остатки соженнаго фейерверка. Это осталось послѣ прежняго жильца. А я такъ и не снялъ ихъ.
Профессоръ. А кто здѣсь жилъ?
Карено. Поэтъ Иргенсъ.
Профессоръ, осматривая. Въ такомъ искусственномъ освѣщеніи много красокъ. Столько яркихъ красокъ. Возвращается назадъ къ лавкѣ и садится. Гм… Не сердитесь, если я, какъ старикъ, позволю себѣ дать вамъ парочку добрыхъ совѣтовъ. Если бы я въ молодости встрѣтилъ помощь опытнаго человѣка, то это было бы мнѣ очень полезно. Но помощь пришла, когда я уже заблудился. Такъ почти всегда случается. Вотъ я и подумалъ, не зайти ли мнѣ къ вамъ сегодня. Смотритъ на часы. Короче говоря, было бы очень жаль, если бы ваши блестящія способности прошли незамѣченными, и мнѣ кажется, что на мнѣ лежитъ нѣкоторая отвѣтственность за это.
Карено. Со стороны господина профессора было очень любезно вспомнить обо мнѣ.
Профессоръ. Видите ли, Карено, у меня есть — не скажу, блестящее, это было бы слишкомъ, — но извѣстное положеніе, нѣчто вполнѣ опредѣленное. Во всякомъ случаѣ въ лагерѣ моихъ враговъ ко мнѣ относятся не слишкомъ справедливо; я либеральный и современный человѣкъ, ученикъ свободомыслящаго англійскаго мыслителя, а многимъ это кажется ужасно радикальнымъ. Ну, однимъ словомъ, у меня есть положеніе и маленькое имя. Мнѣ кланяются на улицѣ, и мое мнѣніе не всегда, можетъ быть, проходитъ незамѣченнымъ. Имя мое небезызвѣстно и за границей. Но не всегда было такъ. Въ свое время и я былъ молодъ, очень молодъ. Въ вашемъ возрастѣ я хотѣлъ дѣлать то же, что дѣлаете вы теперь. Мнѣ хотѣлось прежде всего возстать противъ чего-нибудь. Смѣется. Я возставалъ какъ разъ противъ классиковъ! Теперь мнѣ это только смѣшно, но тогда я искренно думалъ, что эти старые писатели не вполнѣ заслужили свою славу. Молодо-зелено, видите ли. Какъ вы думаете, сколько мнѣ было тогда лѣтъ?
Карено хочетъ отвѣчать.
Профессоръ. Двадцать девять лѣтъ. Теперь судите сами. Да, я почти держался того мнѣнія, что классики, ни какъ поэты, ни какъ носители культуры, не заслуживали того, чтобы ихъ перепечатывали въ наше время. Позднѣе, я, слава Богу, перемѣнилъ взглядъ на ихъ значеніе. Я говорилъ: эти старинные авторы были хороши для своего времени; но — говорилъ я — ихъ произведенія, въ смыслѣ искусства, и ихъ авторская производительность, какъ умственныя откровенія, далеко уступаютъ современнымъ поэтамъ. Въ то время я былъ совершенно слѣпъ къ вѣчной недосягаемости классиковъ. А что они дали, какъ носители культуры? Ученіе Аристотеля о Цимексѣ, который происходитъ изъ пота животныхъ; утвержденіе Виргилія, что пчелы зарождаются во внутренностяхъ лѣнивыхъ животныхъ; мнѣніе Гомера, что больные люди одержимы демонами; выдумки Плинія лѣчить пьяницъ совиными яйцами — все это и многое другое казалось мнѣ смѣшнымъ, ужасно смѣшнымъ. Я могъ бы, конечно, теперь написать совсѣмъ другую уже книгу, чтобы воздать громкую славу классикамъ; потому что они продолжаютъ быть ими, только я въ этомъ дѣлѣ понимаю теперь нѣсколько больше, чѣмъ тогда. Я не знаю, читали ли вы это мое давнишнее сочиненіе.
Карено. Разумѣется.
Профессоръ. Юношеская работа! Я привожу ее только какъ примѣръ, что и я переживалъ переходное время. Смѣется. Я такъ хорошо помню, какъ я принесъ книгу профессору Валю, — тогда мы оба были молоды. \"Вотъ критика на классиковъ\", сказалъ я. Онъ перелисталъ книгу и сказалъ: \"Знаешь, Гиллингъ, кого ты высмѣялъ?\" \"Нѣтъ\", отвѣчалъ я. \"Никого\", сказалъ онъ. Смѣется. Я ясно помню, что онъ это сказалъ. Да, давно это было… Вы, Карено, находитесь теперь въ такомъ же положеніи, какъ и я тогда. Простите, что я это такъ прямо высказываю; мы, мыслители, вѣдь можемъ откровенно говорить съ глазу на глазъ, не правда ли? Но, любезный Карено, надѣньте же шляпу.
Карено надѣваетъ шляпу.
Профессоръ. Я совсѣмъ не замѣтилъ, что вы сидите безъ шляпы… Итакъ, вы переживаете тотъ же кризисъ, что нѣкогда переживалъ и я, только вы гораздо сильнѣе въ своихъ взглядахъ и слогѣ. Вы можете, конечно, съ полнымъ правомъ мнѣ возразить, что я дѣлалъ то же, что дѣлаете вы теперь; но вы, конечно, согласитесь со мной, что въ нападкахъ на великихъ современныхъ мыслителей больше — какъ бы это сказать? — ну, юности, чѣмъ въ нападкахъ на старыхъ поэтовъ. Ваша критика на меня нисколько не мѣшаетъ мнѣ видѣть и признавать ваши громадныя способности; надѣюсь, вы въ этомъ не сомнѣваетесь. Но если вы и Спенсера и Милля, этихъ обновителей нашей мысли, — если вы и ихъ трактуете какъ заурядные, дюжинные умы, то это задѣваетъ меня, несмотря на все уваженіе къ вашему труду и на то, что я уже былъ подготовленъ къ этому.
Карено съ запинкой. Простите, господинъ профессоръ, я никогда не трактовалъ этихъ англичанъ какъ заурядные умы. Это недоразумѣніе. Я говорилъ о нихъ, какъ о достойныхъ уваженія крупныхъ ученыхъ, которые собрали и привели въ связь массу фактовъ…
Профессоръ. Это одно и то же.
Карено. Я хотѣлъ также показать разницу между понятіями знать и мочь, между крѣпкой, неутомляющейся головой школьника, заучивающаго цѣлую массу вещей, и мыслителемъ, созерцателемъ.
Профессоръ. Послушайте, я либераленъ, и я люблю молодость, потому что самъ былъ молодъ. Но молодость не должна переходить извѣстныхъ границъ. Нѣтъ, не должна. извѣстныхъ границъ благоразумія. Да и къ чему? То, на что вы нападаете, стоитъ прочно и будетъ стоять, а нападающій вредитъ только себѣ.
Карено. Но, господинъ профессоръ, вы забываете, что съ такой точки зрѣнія…
Профессоръ. Любезный Карено, выслушайте меня до конца. Наступитъ день, когда вы признаете истину моихъ словъ. Современная англійская философія не только \"чудовищная горная цѣпь школьныхъ знаній\", какъ вы говорите; потому что — весь міръ живетъ ею, и всѣ мыслители вѣрятъ въ нее. Философія вовсе не отрицаетъ остроумія, но что она строго запрещаетъ — это неумѣстныя шутки. Бросьте писать свои статьи, Карено. Совѣтую вамъ подождать съ этимъ, пока взгляды не созрѣютъ и не придутъ въ ясность. Съ годами приходитъ и мудрость.
Карено. Я думаю только, что если этого не выскажешь въ юности, то ужъ никогда потомъ не скажешь.
Профессоръ. Правда? нѣтъ?
Карено. Нѣтъ; потому что тогда подходитъ старость, пятьдесятъ лѣтъ со своими расчетами и взглядами старика…
Профессоръ. Такъ и оставьте это невысказаннымъ. Смѣется. Тогда это просто остается невысказаннымъ. А міръ продолжаетъ стоять. Неужели вы думаете, что человѣчество придетъ въ безпокойство и будетъ вздыхать о вашей послѣдней работѣ?
Карено дѣлаетъ движеніе.
Профессоръ. Нѣтъ; подумавъ, вы сами согласитесь. Ищетъ въ карманѣ. Я сдѣлалъ выписку изъ вашей… изъ вашей… Мнѣ интересно знать, вполнѣ ли серьезно вы это написали. Вынимаетъ нѣсколько бумагъ. Вотъ она. Ищетъ пенснэ. Вы насмѣхаетесь надъ англичанами за ихъ гуманность, за ихъ \"такъ называемую гуманность\", какъ вы выражаетесь; вы обсуждаете гуманное обращеніе съ рабочими и находите его абсурднымъ. Читаетъ. \"Въ связи съ этимъ\"… Опять ищетъ пенснэ. У меня было… Я не могу…
Карено. Пенснэ? Простите… Вотъ оно… Находитъ пенснэ на груди профессора.
Профессоръ. А… благодарю, благодарю. Читаетъ. \"Въ связи съ этимъ слѣдуетъ привести и другое явленіе: современное гуманное обращеніе съ рабочими, которое замѣнило въ наши дни возросшій въ половинѣ столѣтія въ нѣкоторыхъ странахъ культъ крестьянина. Никакое правительство, никакой парламентъ, никакая газета не пропустятъ…\" Н-да. Пропускаетъ нѣсколько строкъ. \"И нашъ собственный, либеральный профессоръ Гиллингъ употребилъ много силы и таланта, сражаясь за рабочій вопросъ\". Пропуская. \"Рабочіе же только что перестали быть растительной силой, и ихъ положеніе, какъ необходимаго класса, уничтожено. Но что же дѣлаютъ правительства, парламентъ, газеты?..\" Пропуская. Да, вотъ главное. Возвышая голосъ. \"Когда они были рабами\", — дѣло идетъ о рабочихъ, а вы называете ихъ рабами, — \"когда они были рабами, у нихъ была своя функція; они работали. Теперь же на мѣсто ихъ работаютъ машины, паромъ, электричествомъ, водой и вѣтромъ, а рабочіе благодаря этому становятся излишнимъ классомъ на землѣ. Изъ раба вышелъ рабочій, а изъ рабочаго — паразитъ, который живетъ теперь на свѣтѣ безъ всякаго назначенія. И этихъ людей, которые потеряли даже положеніе необходимыхъ членовъ общества, государство стремится, кромѣ того, возвысить въ политическую партію. Господа, говорящіе о гуманности, вы не должны ласкать рабочихъ, вы должны скорѣе охранять насъ отъ ихъ существованія, помѣшать имъ усиливаться, вы должны истребить ихъ…\" И эту мысль вы развиваете еще дальше. Смотритъ на него поверхъ пенснэ. Вы дѣйствительно такъ думаете?
Kapено. Да.
Профессоръ. Вы дѣйствительно такъ думаете? Вы рекомендуете высокія хлѣбныя пошлины, чтобы оградить крестьянина, который долженъ жить, и заставить умереть съ голоду рабочаго, который не долженъ существовать? Снимаетъ пенснэ. Развѣ вы не читали того, что всѣ мы читали по этому вопросу?
Карено хочетъ отвѣчать.
Профессоръ. Я могъ бы вамъ прислать до шести крупныхъ и мелкихъ сочиненій, написанныхъ однимъ только мною.
Карено. Я ихъ читалъ.
Профессоръ. Вы ихъ читали?
Карено. Да.
Профессоръ. Этому съ трудомъ можно повѣрить. Да, дѣйствительно, съ трудомъ. Указываетъ на бумаги. Читая это, я говорилъ себѣ: \"И это вышло изъ-подъ пера одного изъ моихъ учениковъ!\" Я говорилъ это, потому что мнѣ дѣйствительно было тяжело это видѣть. Другимъ тономъ. Конечно, и до этого можно дойти. Но вы, Карено, слишкомъ добры для этого. Конечно, вы не привыкли, чтобы васъ слушали; надъ вами только насмѣхались и вышучивали васъ, когда вы что-нибудь писали, лишали васъ вниманія, котораго вы заслуживали. Вы говорили глухой стѣнѣ. Поэтому вы были принуждены громко кричать, высказывать крайнія мнѣнія, однимъ словомъ, итти все дальше. Я это вполнѣ понимаю.
Kapено. Можетъ быть, господинъ профессоръ и правъ, что это на меня такъ дѣйствовало; я не знаю. Но все-таки…
Профессоръ. Не правда ли? Во всякомъ случаѣ, немного, да вліяло? Я ставлю себя на ваше мѣсто. Но вѣдь вы же можете найти отголосокъ въ слушателяхъ. Это сильно зависитъ отъ самого себя. Почему бы вамъ и не найти для себя публики! Я рѣшусь утверждать, что если вы положите за правило переждать нѣсколько лѣтъ, — вы прекратите свои нападки и найдете сочувствующихъ читателей для вашихъ мирныхъ статей.
Карено. Господинъ профессоръ не хочетъ, конечно, сказать…
Профессоръ. Я хочу пояснить свою мысль. Простите, что я вынужденъ васъ прервать, но у меня такъ мало времени. Смотритъ на часы. Ну, еще минутки двѣ… Видите ли, я не запрещаю людямъ имѣть свое мнѣніе. Это шло бы въ разрѣзъ со всѣмъ моимъ міросозерцаніемъ. Но есть мнѣнія и мнѣнія. Одно дѣло — быть молодымъ и подчиняться движеніямъ своей крови, другое — давать созрѣть каждой мысли въ твердое убѣжденіе. Да, въ твердое убѣжденіе. Никто не родится зрѣлымъ человѣкомъ; зрѣлость мысли надо развивать въ себѣ; она приходитъ только, когда перейдешь за извѣстный возрастъ… Я попросилъ бы васъ подумать объ этомъ. Мы, конечно, еще встрѣтимся. Если вы соберетесь навѣстить меня, то найдете сердечный пріемъ. Я питаю къ вамъ большое расположеніе. Собираетъ бумаги и прячетъ ихъ.
Карено поднимается.
Профессоръ протягиваетъ ему черезъ столъ руку. Большое расположеніе. Я ожидаю отъ васъ многаго, Карено, и, если вы создадите то, что должны создать, то… я, конечно, не могу ручаться за другихъ, какъ за себя, но тогда вы, разумѣется, можете ждать отъ насъ, вашихъ коллегъ, поддержку, которую вы заслуживаете. Встаетъ.
Фру Карено исчезаетъ въ дверяхъ веранды.
Профессоръ указываетъ на рукопись, лежащую на столѣ. Вы заняты большой работой?
Карено. Да, она такъ и рвется изъ-подъ пера. Я работаю надъ послѣдней частью.
Профессоръ. У васъ уже есть издатель? Впрочемъ, вы, вѣроятно, опять отправите въ Германію?
Карено. Нѣтъ. Я надѣюсь войти въ соглашеніе съ издателемъ господина профессора.
Профессоръ пораженъ. Да? Вы говорили уже съ нимъ?
Карено. Да, онъ хотѣлъ прочитать рукопись.
Профессоръ. Такъ! Раздумывая. Отнесите ему рукопись. Если я могу вамъ быть при этомъ полезенъ, то я весь къ вашимъ услугамъ.
Карено чистосердечно. Это слишкомъ любезно, но я былъ бы такъ благодаренъ за это господину профессору! Потому что въ настоящее время я въ нѣсколько затруднительномъ положеніи.
Профессоръ. Конечно; я весь къ вашимъ услугамъ. А если дѣло пойдетъ о маленькомъ авансѣ, то и въ этомъ отношеніи мой издатель долженъ будетъ согласиться. Впрочемъ, простите, что я коснулся этого вопроса.
Kapено. Да, авансъ былъ бы мнѣ кстати.
Фру Карено снова появляется.
Профессоръ. Дѣло только въ томъ, что вамъ придется немного приспособиться, немного пересмотрѣть работу. Я не знаю, что вы написали, но изъ нашего разговора вы поняли… Маленькій пересмотръ никогда не вредитъ. Ну, вы это увидите сами, я предоставляю это вамъ. Вполнѣ вамъ. Я сдѣлаю, что могу. Осматривается и что-то ищетъ.
Карено. Вы что-то ищете, господинъ профессоръ?
Профессоръ. Со мной была палка.
Kapсно. Она у васъ въ рукахъ, господинъ профессоръ.
Профессоръ. Да, правда! Оглядывается.
Фру Карено проскальзываетъ въ домъ.
Профессоръ. У васъ необыкновенно тихій уголокъ. Нѣтъ шарманокъ, да и экипажей почти не слышно. Идетъ. Вы занимаете весь домъ?
Карено. Да, мы занимали его весь.
Профессоръ. Вы думаете переѣхать? Останавливается передъ дверью. Итакъ, до свиданья, милѣйшій Карено. Протягиваетъ ему руку. Простите, что старику вздумалось зайти къ вамъ.
Карено снимаетъ шляпу. Вы оказали мнѣ большую честь. Благодарю васъ, господинъ профессоръ, за ваше вниманіе.
Профессоръ. Итакъ, возьмите вашу рукопись и проглядите ее. Вырубите дикіе побѣги. Дайте мнѣ полюбоваться на это! Я хочу вамъ добра и принимаю участіе въ вашемъ развитіи.
Оба выходятъ. Слышно, какъ профессоръ еще разъ прощается. Слышенъ стукъ садовой калитки. Карено медленно идетъ назадъ. Жена его медленно сходитъ съ веранды.
Фру Карено. Это былъ профессоръ Гиллингъ?
Карено. Да.
Фру Карено. Такъ я была права? Онъ самъ пришелъ?
Карено. Да, что ты на это скажешь! Я не могъ себѣ этого и представить. Да и все, что онъ говорилъ!
Фру Карено. Я почти все слышала. Я не могла удержаться, Иваръ; я стояла въ дверяхъ веранды.
Карено, улыбаясь. Ты стояла въ дверяхъ веранды?
Фру Карено. Да, почти все время. Онъ меня не видалъ, право, Иваръ; никто изъ васъ не видалъ меня. Ты доволенъ, Иваръ, я это вижу.
Карено, улыбаясь. Ты это замѣтила?
Фру Карено. Я слышала, какъ онъ и тебя и себя назвалъ мыслителями.
Kapено. Да, онъ это сказалъ.
Фру Карено. И одинъ разъ онъ назвалъ тебя коллегой.
Карено. Да, вообще онъ былъ необыкновенно любезенъ.
Фру Карено. Ты очень радъ, правда?
Карено. Конечно; не скрою, это произвело на меня впечатлѣніе. Такъ удивительно, что вотъ самъ профессоръ Гиллингъ сидѣлъ здѣсь и говорилъ со мной. Въ сущности, вѣдь это — не пустяки.
Фру Карено. Неужели ты думаешь, я этого не понимаю? Прыгаетъ вокругъ него. Нѣтъ, я совсѣмъ поглупѣла отъ радости. Я такъ рада, что… Беретъ его за руку. Мыслитель!.. Ну, теперь и я что-то сдѣлаю.
Карено. Ты хочешь что-то сдѣлать?
Фру Карено. И знаешь, что? Пристально смотритъ на него. Я отпущу Ингеборгъ.
Карено. Что?
Фру Карено. Отпущу Ингеборгъ.
Карено. Ты хочешь это сдѣлать?
Фру Карено. Это тебѣ, кажется, непріятно, ты совсѣмъ измѣнился!
Карено. Когда же это пришло тебѣ въ голову?
Фру Карено. Я сама додумалась до этого. Она стоитъ у меня на дорогѣ. Обнимаетъ его. Я хочу, чтобы ты бы былъ со мной одной, понимаешь? Здѣсь никто не долженъ жить, кромѣ тебя и меня.
Карено. У тебя еще никогда не было такихъ смѣшныхъ фантазій.
Фру Карено. Ну, если тебѣ такъ непріятно, что она уходитъ, то…
Карено. Мнѣ — непріятно? Но только кто же будетъ дѣлать всю работу? Ты подумала объ этомъ?
Фру Карено. Всю работу буду дѣлать я. Такимъ образомъ мы сохранимъ жалованье. Обнимаетъ его.
Карено. Но, но, Элина! Освобождается и смотритъ на нее. Ты серьезно думаешь, Элина? Какъ это хорошо съ твоей стороны. Боже мой, какъ бы я былъ тебѣ благодаренъ, если бы ты это попробовала. Если это не пойдетъ, то…
Фру Kapено. Все пойдетъ прекрасно.
Карено. Только нѣкоторое время. Пока я не кончу работу. Потомъ мы опять можемъ ее взять,
Фру Карено. Да, только лучше другую дѣвушку. Ты ничего не имѣешь противъ, если мы разстанемся съ Ингеборгъ?
Карено. Нѣтъ, почему же? Милая, дорогая, ты такъ тихо и незамѣтно помогаешь мнѣ!
Фру Карено. Я вижу, ты доволенъ; ты рѣдко говоришь такъ, какъ сейчасъ. Внезапно бросается ему на грудь. О, мнѣ кажется, я могла бы…
Kapено. Но, Элина! что съ тобой?
Фру Карено. Выпуская его. Фу, стыдись, Иваръ; что ты вообразилъ.
Карено. Я, вообразилъ? Я ничего не подумалъ, но…
Фру Карено. Ну, да ничего, если ты и вообразилъ себѣ что-нибудь. Прыгаетъ.
Карено. Какъ пріятно видѣть, что ты такъ искренно радуешься! Въ какихъ это башмакахъ ты такъ прыгаешь?
Фру Карено. Погляди самъ.
Карено заглядывая. Это туфли?
Фру Карено. Перестанешь ты?
Карено поднимаетъ подолъ ея платья. Ну, конечно, это туфли.
Фру Карено оглядывается. Ну, подумай, если тебя кто-нибудь увидитъ!
Карено, не понимая. Меня увидитъ? Да, ну такъ что же?.. Нѣтъ, послушай, я думаю о томъ, что онъ сказалъ объ издателѣ.
Фру Карено. Снимаетъ туфли и ударяетъ его по щекѣ. Вотъ въ какихъ башмакахъ я прыгаю!
Карено. Ну, Элина, брось эти штуки.
Фру Карено. Нѣтъ, Иваръ, я совсѣмъ не расположена перестать шутить.
Карено. Но, но… Да, онъ сказалъ, что хочетъ поговорить съ издателемъ.
Фру Карено, покорившись. Кто хотѣлъ поговорить съ издателемъ?
Карено. Профессоръ, конечно. Развѣ ты не слыхала?
Фру Карено. Нѣтъ.
Карено. Ты не слыхала самаго важнаго. Онъ хочетъ помочь мнѣ получить авансъ.
Фру Карено. Нѣтъ, правда? Я этого не слыхала. Онъ сказалъ, что хочеть тебѣ въ этомъ помочь?
Карено. Да, а это почти то же, что имѣть уже деньги въ рукахъ. А потомъ, самое главное… послѣднее, что онъ сказалъ.
Фру Карено. Что же это?
Карено. Онъ говорилъ, что мнѣ, можетъ быть, придется немного пересмотрѣть мою книгу.
Фру Карено. Да, но это…
Карено. Въ этомъ-то вся суть, Элина. Это-то именно мнѣ и трудно сдѣлать. Ну, не печалься. Онъ бросилъ это такъ, мимоходомъ, въ концѣ разговора. Пересмотрѣть мою книгу это попросту значитъ — ее передѣлать.
Фру Карено. Нѣтъ, этого онъ не можетъ потребовать…
Kapено. Да онъ этого совсѣмъ и не требуетъ. Онъ сказалъ — немножко проглядѣть. Но моя книга такъ написана, что это невозможно. Да, но не думай, что я только упрямлюсь, не хочу подчиниться. И не мучь себя этимъ. Потому что авансъ я получу и безъ помощи профессора Гиллинга.
Фру Карено. Да, но пусть онъ тебѣ поможетъ, Иваръ, пусть поможетъ. Ты тогда будешь гораздо увѣреннѣе. Подумай только, если мы будемъ обезпечены…
Карено. Тсс! не говори объ этомъ! Ты думаешь, я не думаю все время объ описи? Тогда мы, вѣроятно, могли бы остаться здѣсь. Въ этомъ тихомъ старомъ желтомъ домѣ.
Фру Карено беретъ его за руку. Да, вдвоемъ.
Карено. Ахъ, Элина, дѣло не за моей доброй волей. Будь увѣрена въ этомъ.
Фру Карено. Я знаю.
Карено обнимаетъ ее. Элина, ты такъ добра сегодня! Я люблю тебя!
Фру Карено. Да, правда? Ничего больше мнѣ и не нужно.
Карено. А теперь иди. Я долженъ работать.
Фру Карено. Нѣтъ, погоди минутку. Порадуемся немного. Теперь все такъ хорошо устраивается.
Kapено, быстро ее обнимая. Послушай, иди! Я хочу и долженъ сегодня написать еще главу. Цѣлуетъ ее. Когда ты здѣсь, я теряю всѣ мысли. Иди же, иначе…
Фру Карено, улыбаясь. Иначе?
Карено. Не скажу.
Фру Карено. Иначе?
Карено. Ты знаешь, что иначе я ничего не напишу.
Фру Карено. Скоро уже стемнѣетъ, Иваръ.
Карено. Стемнѣетъ еще черезъ два часа.
Фру Карено. Ну да, черезъ два часа. Но все-таки ты, вѣроятно, не сможешь работать.
Карено. Но я долженъ работать.
Фру Карено. И холодно становится.
Карено не отвѣчаетъ и начинаетъ приводить въ порядокъ бумаги.
Фру Карено. Да, Иваръ, оправить тебѣ лампу, а?
Kapено. Да, пожалуйста.
Фру Карено. И не путать твоихъ бумагъ?
Карено. Нѣтъ. Но что же ты не уходишь? Я никогда не видалъ такой безумной женщины. Ведетъ ее къ лѣстницѣ. Ну, бѣги. Отходитъ отъ нея и идетъ къ столу.
Фру Карено на верандѣ. Иваръ, я спутаю всѣ твои бумаги!
Карено перелистываетъ рукопись и не отвѣчаетъ.
Фру Карено. Я все переверну вверхъ дномъ, мнѣ такъ хочется. Смѣется. Вотъ приходи, — увидишь, я это сдѣлаю. Входитъ и затворяетъ дверь.
Карено зажигаетъ трубку, садится, беретъ перо и погружается въ мысли. Проходитъ разъ по дорожкѣ, снова садится, перечитываетъ нѣкоторыя мѣста рукописи, что-то пишетъ.
Фру Карено изъ дверей веранды. Коллега! Смѣется. Послушай, коллега, что я тамъ только натворила.
Карено отмахивается рукой.
Фру Карено уходитъ домой,
Карено внезапно встаетъ. Нѣтъ! Обходитъ по дорожкѣ. Нѣтъ, говорю я!
Фру Карено, выходя изъ дверей веранды, тихо и нѣжно. Я хотѣла только сказать, что я не сдѣлала ничего дурного.
Kapено, не глядя. Что? Идетъ быстро къ столу и зачеркиваетъ, что написалъ.
Фру Карено. Мнѣ такъ хотѣлось бы побыть съ тобой.
Карено взглядываетъ, зоветъ. Элина! Изъ пересмотра, конечно, ничего не выходитъ.
Фру Карено, сходя внизъ. Изъ чего не выходитъ?
Карено. Да изъ пересмотра рукописи. Онъ не могъ же думать этого.
Фру Карено. Ты не можешь ее исправить?
Карено, качая головой. Что я написалъ, то такъ и останется.
Фру Карено. Останется?
Карено. И что я теперь напишу, то такъ и будетъ написано.
Фру Карено. Но, Иваръ, ты только что сказалъ, что у тебя нѣтъ недостатка въ доброй волѣ.
Карено. Ты думаешь, я не думалъ объ этомъ? Это, должно быть, возможно, думалъ я про себя. И я радовался тому, что это можетъ быть возможно, потому что тогда мы были бы спасены. Итакъ, я написалъ нѣсколько строкъ. Смотри. Показываетъ ей бумагу. Этими тремя строчками я отрицаю двадцать главъ моей книги. Бросаетъ бумагу. Нѣтъ, этой комедіи я не могу играть.
Фру Карено садится на лавку, мрачно. Но ты думаешь, что ты все-таки получишь авансъ?
Карено. Я прямо не могу теперь понять, какъ это профессоръ Гиллингъ сидѣлъ здѣсь и предлагалъ мнѣ пересмотрѣть рукопись.
Фру Карено. Ему, вѣроятно, было жаль насъ, и онъ хотѣлъ намъ помочь.
Kapено. Онъ могъ бы точно такъ же приказать мнѣ написать противоположное тому, что я думаю.
Фру Карено. Да, да, профессоръ хотѣлъ тебѣ добра. Онъ это самъ говорилъ.
Карено смотритъ на нее. Ты опять совсѣмъ разстроилась, Элина?
Фру Карено молчитъ.
Kapено. Но вѣдь еще ничего не потеряно. Завтра рано утромъ я отнесу рукопись.
Фру Карено. Ахъ, ты увидишь, дѣло дойдетъ до описи.
Карено. Нѣтъ! Все говоритъ за то, что этого можно будетъ избѣгнуть…
Фру Карено уныло. Да развѣ это одно. Все идетъ одно къ одному! Мы совсѣмъ обѣднѣли! Погляди хоть на то, какъ ты одѣтъ.
Сергей МАЙОРОВ
Карено. Одѣтъ? Утѣшься, Элина. У меня вѣдь есть еще пара. Прекрасная пара.
ОТКАЗНОЙ МАТЕРИАЛ
Фру Карено. Да, какъ знаешь… Ты будешь, значитъ, писать, какъ и прежде?
Карено. Да, какъ и прежде.
Фру Карено. Противъ профессора Гиллинга?
Автор предупреждает, что все события и персонажи в этой книге вымышлены. Любое совпадение названий улиц, районов, пригородов с действительно существующими является чистой случайностью.
Карено. Противъ профессора Гиллинга и другихъ. Когда-нибудь меня начнутъ слушать.
Фру Карено. Да, когда-нибудь, конечно.
Карено. Да, противъ этого ничего не подѣлаешь, Элина. Нечего и слова тратить попустому.
Фру Карено. Я думала, теперь станетъ немножко легче. Я была такъ рада, что я… Нѣтъ, и теперь все пойдетъ, какъ прежде. Закрываетъ лицо руками.
Карено. Элина, ты должна сдѣлать то, что я тебѣ уже предлагалъ. Ты должна поѣхать къ роднымъ, пока не пройдетъ это время.
Фру Карено встаетъ. Ты опять предлагаешь мнѣ это? Удивительно, какъ легко ты готовъ разстаться со мной. У тебя должна быть на это какая-нибудь тайная причина?
Карено. Тайная причина?
Фру Карено. Да, я не знаю. Но ты слышалъ, что я сказала: я не поѣду домой.
Карено. Нѣтъ, нѣтъ! Оставимъ это… У меня пропалъ цѣлый день, я могъ бы уже столько написать! Но глава должна быть кончена. Садится и собирается писать.
Фру Карено подходитъ къ нему. Да, я вижу, что это значитъ. Ты меня больше не любишь, Иваръ. Вотъ въ чемъ дѣло. Ты только что сказалъ, что любишь; но это неправда. Я вижу это и въ крупномъ, и въ мелочахъ, и не съ сегодняшняго дня. Ты не хочешь ничего для меня сдѣлать; ты не заботишься о томъ, что у меня на сердцѣ, ты только пишешь, а у насъ идетъ все хуже и хуже. А теперь ты хочешь меня отправить домой.
Карено всталъ. Ты, кажется, съ ума сошла? Я тебя не люблю?
Фру Карено. Да, ты меня не любишь. Иначе ты былъ бы другимъ. Но ты можешь успокоиться, Иваръ, потому что это еще совсѣмъ не навѣрное, что я неизмѣнно буду съ тобой. Идѣтъ.
Карено. Ты уже второй разъ шутишь этимъ сегодня, Элина. Что ты хочешь сказать этимъ?
Фру Карено на лѣстницѣ на веранду. Ты увидишь. Уходитъ въ домъ и затворяетъ дверь.
Карено неподвижно смотритъ ей вслѣдъ. Садится и беретъ перо.
ВТОРОЕ ДѢЙСТВІЕ
Комната у Карено. На заднемъ планѣ дверь, ведущая на улицу; надъ дверью въ стѣнѣ крюкъ. Налѣво стеклянная дверь на веранду и двери въ спальню; между дверями этажерка, на которой между прочими вещами стоятъ подсвѣчники съ двойными ручками. Направо большой рабочій столъ Карено съ массой бумагъ и книгъ; совсѣмъ позади на той же сторонѣ дверь въ кухню. Софа, столы, стулья, зеркало въ золотой рамѣ, нѣсколько картинъ, все очень скромное. На полу наискось къ двери узкій длинный коверъ.
Иваръ Карено сидитъ и пишетъ при свѣтѣ лампы. Фру Карено выходитъ тихо изъ кухни, ставитъ зажженную лампу на круглый столъ, кладетъ сюда же работу и снова тихо выходитъ.
Въ дверь на заднемъ планѣ стучатъ. Еще разъ сильнѣе.
Карено. Войдите!
Докторъ Іервенъ, блѣдный, съ темными волосами, 27-ми лѣтъ, съ большой бородой, входитъ въ сопровожденіи Фрэкенъ Ховиндъ, двадцатилѣтней брюнетки, и Эндре Бондесена, 35-ти лѣтъ, темный шатенъ, полный, усы, пенснэ, нарядно и модно одѣтъ. Голосъ Iервена слышенъ еще въ дверяхъ: \"Конечно, онъ дома! Пожалуйста! Нѣтъ, нѣтъ, — дамы впередъ!
* * *
Карено встаетъ, удивленный. Какъ? Іервенъ? Откладываетъ перо.
Перед домом раскинулась детская площадка с поломанными качелями, полуразвалившимися бревенчатыми избушками и на треть ушедшим в землю космическим кораблем из металлических прутьев. В песочнице возились несколько малышей; их мамы, собравшись на скамейке, обсуждали последнюю серию мексиканского телесериала и проблемы воспитания, а пьяный дворник уныло царапал метлой асфальтовую дорожку. Около трансформаторной будки, прямо под угрожающей надписью «Машины не ставить», стояли несколько принадлежащих жильцам дома автомобилей, и заинтересованный наблюдатель с первого взгляда выделил бы среди них темно-зеленую иномарку с плавными очертаниями кузова и тонированными до черноты стеклами. Если бы наблюдатель жил в этом доме, он сразу отметил бы, что эта машина, так же как и замерший неподалеку бежевый седан с красной «кляксой» на заднем крыле, никогда раньше во дворе не появлялась, а подойдя поближе, он, несомненно, уловил бы исходящую от этих машин, как бы скопившуюся в салонах и прорывающуюся наружу ауру враждебности и даже неприкрытой угрозы. Но такого наблюдателя не нашлось, и машины продолжали стоять на своих местах, а сидящие внутри семеро мужчин продолжали делать свое дело, то есть ждать.
Іервенъ. Именно. И-мен-но. Добрый вечеръ. представляя. Моя невѣста, а его ты уже знаешь.
Ожидание длилось второй час и начинало тяготить. Сидеть в оборудованном кондиционером и хорошей стереосистемой салоне зеленой машины было намного приятнее, и ее пассажиры — два очень похожих друг на друга молодых человека в спортивных костюмах и пятидесятилетний мужчина с брезгливым выражением лица — реже смотрели на часы, и в их голосах пока еще не было той злости, с которой переговаривались пассажиры менее комфортабельного бежевого седана.
— С-сука, падла рваная, — бормотал взъерошенный парень с обгрызанными грязными ногтями, притулившийся в левом углу заднего сиденья. — Да я его…
Kapено. Нѣтъ, вотъ это отлично! Садитесь. Прошу васъ, фрэкенъ.
Парня никто не слушал. Водитель машины шлепками и резким переключением кнопок пытался наладить заупрямившуюся магнитолу, и бормотание соседа вызывало у него лишь легкую презрительную ухмылку. Двое других пассажиров разговаривали о своем, при этом сидящий на заднем сиденье не спускал глаз с одного из подъездов дома, около которого они стояли, а собеседник, вполоборота развернувшись к нему, периодически поглядывал на зажатую в руке рацию. Обсудив очередную тему, они на какое-то время замолкали, а потом, в который уже раз выматерившись по поводу долгого ожидания и бытовых неудобств, переходили к следующей. В машине было жарко, но из соображений конспирации затемненные боковые стекла не опускали, а в едва приоткрытый люк свежий воздух почти не поступал. К тому же незамолкающий взъерошенный парень накануне хорошо погулял, а поскольку веселился он далеко не в лучших ресторанах города, то выдыхаемый им перегар никак не способствовал оздоровлению Климата.
Іервенъ. А Фру Карено дома?
— Послушай, Чирик, заткнись, а? — не выдержал водитель, но в этот момент стереоколонки, откашлявшись, выдали наконец чистый звук, и его внимание переключилось. — Во, бл…, класс! Слышь, как поет!
Чирик замер с раскрытым ртом, подыскивая достойный, но не слишком дерзкий ответ, а пассажиры «правого борта», на миг прервав диалог, синхронно кивнули бритыми головами и опять вернулись к своему занятию.
Карено. Да, она въ кухнѣ. Я сейчасъ… Отворяетъ кухонную дверь и кричитъ. Элина! Выслушавъ ея отвѣтъ. У насъ гости. Важные гости. Что?.. Только поскорѣй. Затворяетъ дверь. Нѣтъ, это прямо великолѣпно! Тысячу разъ благодарю, фрэкенъ, что вы зашли къ намъ. Для васъ это порядочная прогулка.
* * *
Дверь подъезда распахнулась, пропуская молодую пару со сдвоенной детской коляской, с пушечным грохотом встала на место и тут же, удерживаемая петлями, снова отлетела, освобождая дорогу широкоплечему парню в светлых брюках и коричневой шелковой рубашке.
Фрэкенъ. Да, я живу внизу, въ городѣ.
— Вот он, — оборвав свой рассказ, спокойно объявил «правый задний» пассажир седана, а его собеседник, вздрогнув, суетливо поднял рацию и вдавил клавишу режима передачи.
— Внимание всем! Внимание! Объект появился, движется в сторону автостоянки.
Іервенъ. Знай только, что мы пришли основательно помѣшать тебѣ.
Правилам ведения переговоров в радиоэфире его никто никогда не учил, суровую фразу «Внимание всем!» и красивое слово «объект» он запомнил из кинобоевиков и, сказав все это, остался очень доволен собой, а потому прозвучавшая в ответ команда: «Ну так берите его, твою мать!» — заставила его снова вздрогнуть и, в качестве компенсации, рявкнуть на водителя:
Карено. И превосходно сдѣлали. Я такъ усталъ! Это отлично!.. Ты, вѣроятно, слышалъ, вчера здѣсь былъ профессоръ Гиллингъ?
— Заводи, бл…, чего встал-то!
Іервенъ. Неужели ты думаешь, я этого не знаю! Объ этомъ идутъ всевозможные толки. Говорятъ, ты послалъ ему послѣ его ухода рѣзкое письмо?
Мотор седана работал не в пример лучше магнитолы, и машина мягко покатилась следом за неспешно удаляющимся парнем в шелковой рубашке.
Карено. Нѣтъ, неправда; я только слегка вступился за себя. Я написалъ только то, что не успѣлъ ему сказать. Всего нѣсколько словъ.
Одновременно с этим зеленая иномарка отъехала от трансформаторной будки, развернулась носом в сторону места предстоящих событий и остановилась, готовая в любой момент сорваться с места. Сидящий на переднем пассажирском сиденье мужчина, по-прежнему брезгливо морщась, положил рацию на торпеду и склонился вперед, почти касаясь лысой головой лобового стекла; один глаз он утратил много лет назад во время драки, а другой, потеряв былую остроту зрения, в последнее время часто подводил своего хозяина.
Іервенъ. Да, болтаютъ… Ты уже далеко подвинулся со своей книгой?
Когда парень в шелковой рубашке оказался сидящим на заднем сиденье седана, обе машины перекочевали в соседний двор и остановились. Одноглазый опять взял рацию.
Карено. Три четверти я отнесъ сегодня утромъ издателю. Увидимъ, возьметъ ли онъ ее; онъ хотѣлъ извѣстить меня черезъ нѣсколько дней. А ты уже докторъ! Поздравляю.
— Так, нормально. Теперь заберите у него ключи от квартиры… Нашли? Хорошо! Значит, так — бери Гарика, и вдвоем хорошо обшмонайте хату этого пи…ра. Мы вас ждать не будем, закончите — сами доберетесь, ясно? Если что найдете, сразу звоните мне на трубку, ясно? Все! К вам сейчас Толя-большой подойдет.
Іервенъ притворно весело. Ну, разумѣется, я уже докторъ. Я такъ счастливъ! Хо-хо!
Отложив рацию, одноглазый развернулся к сидящему сзади флегматичному атлету с характерно «раздавленными» ушами.
Фру Карено входитъ. Нѣтъ, вотъ это!
— Все слышал? Давай! Если будет выделываться, сразу гаси, но только так, чтобы он до места доехал. Понял, да?
Іервенъ ей навстрѣчу. Добрый вечеръ. Простите наше нашествіе. Мы недолго задержимъ васъ. Да къ тому же мы не принесли вамъ скуки; мы всѣ такъ веселы.
— Понял.
— Иди!