А.Вампилов
Комедия в двух действиях
Действующие лица:
Бусыгин
Сильва
Сарафанов
Васенька
Кудимов
Нина
Макарская
Две подруги
Сосед
Действие первое
Картина первая
Поздний осенний note 1 вечер. Двор в предместье. Ворота. Один из подъездов каменного дома. Рядом - небольшой деревянный домик, с крыльцом и окном во двор. Тополь и скамья.
На улице слышны смех и голоса.
Появляются Бусыгин, Сильва и две девушки. Сильва ловко, как бы между прочим наигрывает на гитаре. Бусыгин ведет под руку одну из девушек. Все четверо заметно мерзнут.
Кнут Гамсун
Сильва(напевает).
Плут из плутов
Ехали на тройке - не догонишь,
А вдали мелькало - не поймешь…
Первая девушка. Ну вот, мальчики, мы почти дома.
Бусыгин. Почти - не считается.
Милый читатель!.. Я встретил этого человека на кладбище. Я нисколько не старался завести с ним разговор — это он сразу вцепился в меня. А я лишь присел на скамейку, где уже сидел он, и спросил:
Первая девушка(Бусыгину) . Разрешите руку. (Освобождает руку.) Спасибо, что проводили. Здесь мы дойдем сами.
— Не помешаю?
Сильва(перестает играть) . Сами? Это как понять?.. Вы сюда (показывает) , а мы, значит, обратно?..
С этого всё и началось.
Первая девушка. Значит, так.
— Вы нисколько не помешаете, — отвечал он, подвинувшись, чтобы освободить для меня место. — Я просто вот так сидел и смотрел на это мёртвое царство.
Сильва(Бусыгину) . Слушай, друг, как это тебе нравится?
Жестом руки он указал на могилы.
Бусыгин(первой девушке) . Вы нас бросаете на улице?
Дело было на Христовом кладбище.
Первая девушка. А вы как думали?
Чем больше разгоралось утро, тем оживлённей становилось вокруг, один за другим приходили каменщики и рабочие, старик сторож уже сидел в своей будке и читал газеты. Повсюду можно было видеть женщин в чёрном, они сажали или поливали цветы, подстригали не в меру разросшуюся траву. А в кронах больших каштановых деревьев щебетали птицы.
Сильва. Думали?.. Да я был уверен, что мы едем к вам в гости!
Я никогда прежде не видел его. Это был высокий, широкоплечий молодой человек, небритый, в потрёпанном костюме. Складки на лбу, зычный голос, привычка лукаво подмигивать собеседнику придавали ему, как говорится, «солидный и многоопытный» вид.
Первая девушка. В гости? Ночью?
Бусыгин. А что особенного?
— Вы не из наших мест?
Первая девушка. Значит, вы ошиблись. К нам ночью гости не ходят.
— Я не был дома девять лет, — отвечал он.
Откинувшись назад, он вытянул ноги и оглядел кладбище. Из кармана пиджака у него торчали немецкие и французские газеты.
Сильва(Бусыгину) . Что ты на это скажешь?
— Как грустно на таком вот кладбище, — сказал он. — Столько мертвецов на одном пятачке. Сколько затрачено сил, и как ничтожен итог.
Бусыгин. Спокойной ночи.
— О чём вы?
Девушки(вместе) . Приятного сна!
— Здесь военное кладбище.
«Ага, он за вечный мир!» — подумал я. Он продолжал:
Сильва(останавливает их) . Одумайтесь, девушки! Куда спешить? Вы же сейчас с тоски выть будете! Образумьтесь, пригласите в гости!
— Но всего постыдней этот культ смерти, этот способ оплакивания мертвецов… Бесполезная добродетель…
Вторая девушка. В гости! Гляди-ка, какой быстрый!.. Потанцевали, угостили вином и сразу - в гости! Не на тех напали!
Сильва. Скажи, какое коварство! (Задерживает вторую девушку.) Дай хоть поцелую на сон грядущий!
Торопливо махнув рукой, он поудобней устроился на скамейке.
Вторая девушка вырывается, и обе быстро уходят.
— Известно ли вам, что в граните, высящемся на этих могилах, замурован огромный капитал? Здесь разбрасывают по песку дорогие цветы, сооружают скамейки, на которых удобно сидеть и плакать; воздвигают, словно поклоняясь языческим идолам, священные камни из глыб, добытых в карьерах Грефсеносена, — целое состояние, превращённое в камень. Единственный в городе островок, которому не угрожает банкротство, — это кладбище… Не правда ли, тут есть над чем призадуматься, — продолжал он. — Однажды вложенный сюда, этот капитал останется здесь навеки, он неприкосновенен, потому что мертв. Однако он по-прежнему требует опеки, точнее, присмотра, требует слёз, цветов, которые лежат и вянут на всех песчаных холмиках. Одни венки подчас обходятся в полсотни крон штука.
Остановитесь!
«Он социалист! — подумал я. — Наверно, какой-нибудь бродячий подмастерье, побывавший за границей и выучившийся там негодовать против капитала, — да только какой уж здесь капитал!»
Бусыгин и Сильва следуют за девушками.
Появляется Сарафанов с кларнетом в руках. Навстречу ему из подъезда выходит сосед, пожилой человек. Одет он тепло, вида болезненного. По манерам - служащий средней руки, заготовитель.
— Вы тоже нездешний? — спросил он.
Сосед. Здравствуйте, Андрей Григорьевич.
— Да.
Он снова откинулся на спинку скамьи и, задумавшись, всё моргал и моргал.
Сарафанов. Добрый вечер.
Мимо прошли, благоговейно перешептываясь, старичок со старушкой, оба с палками, сгорбленные, — наверно, спешили к могилке своего ребёнка. Налетел ветер; взметая вихри пыли и цветочного мусора, чуть слышно шелестели опавшие листья, кружась по дорожкам и вспыхивая на солнце.
Сосед(язвительно) . С работы?
— Видите, — вдруг произнёс он, не меняя позы, только сверкнув глазами, — видите вон ту даму, которая идёт нам навстречу? Посмотрите на неё повнимательней, когда она поравняется с нами.
Сарафанов. Что?.. (Поспешно.) Да-да… С работы.
Сосед(с насмешкой) . С работы?.. (Укоризненно.) Эх, Андрей Григорьевич, не нравится мне ваша новая профессия…
Что ж, это было нетрудно. Она чуть не задела нас краем своего чёрного платья, а вуалью коснулась наших шляп. За ней шла маленькая девочка с цветами в руках, а за той — женщина с садовыми граблями и лейкой. Все трое скрылись за поворотом, ведущим к нижней части Христова кладбища.
Сарафанов(поспешно) . Что это вы, сосед, куда собрались на ночь глядя?
— Ну, как? — спросил он.
Сосед. Никуда. Давление у меня скачет, на воздух вышел.
— Что?
Сарафанов. Да-да. Прогуляйтесь, прогуляйтесь… Это полезно, полезно… Доброй ночи. (Хочет уйти.)
— Вы ничего не заметили?
— Ничего особенного. Она посмотрела на нас.
Сосед. Подождите…
— Прошу простить — она посмотрела только на меня. Вы улыбаетесь, вы готовы заверить меня, что не станете со мной спорить. А дело обстоит вот как: несколько дней назад она точно таким же образом прошла мимо меня. Я сидел на этой же скамейке и разговаривал с могильщиком, пытаясь заронить в его ум хоть каплю сомнения в добропорядочности его ремесла…
— Зачем же?
Сарафанов останавливается.
— А затем, что он вскапывает землю без всякой пользы, напротив, с огромным вредом для всего живого, что кормится землей.
(Указывает на кларнет.) Кого проводили?
Сарафанов. То есть?
«Вот оно что — ты, значит, бедный заблудший вольнодумец! — подумал я. — Разве господь когда-либо запрещал предавать земле мертвецов? Право, приятель, ты начинаешь мне надоедать!» Так подумал я про себя.
Сосед. Кто помер, спрашиваю.
— Я сидел вот на этом самом месте и беседовал с могильщиком. «Грех это», — сказал я. Дама как раз проходила мимо, услышав мои слова, она обернулась, взглянула на меня. Как только я смел в этой священной обители заговорить про грех? Кстати, видели вы ту старуху с лейкой и граблями в натруженных руках? И заметили ли вы, как она ссутулилась? Эта женщина буквально доконала себя тяжким трудом, год за годом разрывая и калеча землю — источник жизни. И ещё — видели вы? — эта важная дама направлялась к могиле, чтобы там предаться своей скорби, а старуха шла за ней на расстоянии трёх шагов. Впрочем, я не о том. А видели вы, что было в руках у девочки?
Сарафанов(испуганно) . Тсс!.. Тише!
— Цветы.
Сосед прикрывает рот рукой, быстро кивает.
— Камелии. Розы. Видели? Цветы по кроне за штуку. Благородные цветы, отличающиеся особой чувствительностью: как только солнце начинает припекать, они погибают. Дня через четыре их выбросят за кладбищенскую ограду, тогда их заменят новыми.
(С упреком.) Ну что же вы, ведь я же вас просил. Не дай бог, мои услышат…
Тут я решил возразить вольнодумцу — я сказал:
Сосед. Ладно, ладно… (Шепотом.) Кого хоронили?
— Как-никак, а пирамиды были подороже.
Сарафанов(шепотом) . Человека.
Мои слова не произвели на него должного впечатления. Вероятно, он уже много раз слышал это возражение.
Сосед(шепотом) . Молодого?.. Старого?
Сарафанов. Средних лет…
— В ту пору не знали такой нужды, — сказал он. — К тому же Египет был житницей всей Римской империи, а мир ещё был далеко не так тесен. Мне кое-что известно о том, как тесен он теперь. Я не сам это испытал, это было с другим человеком. Но я убеждён: одно дело — пирамиды в пустыне, другое дело — современная ухоженная могила. Оглянитесь вокруг! Сотни могил, памятников, стоивших безумных денег, гранитные плиты из Грефсеносена по три кроны шестьдесят эре за локоть, дерн из Экеберга по две кроны пятьдесят эре за шесть квадратных футов. Я не говорю уже о надписях, об утончённом изяществе самих обелисков, будь то полированные или неотесанные, цельные или сложенные из кусков, красные, белые, зелёные. Но нет, вы только взгляните на эту кучу дерна! Могильщик сказал мне: торговля идёт вовсю, дерн теперь почти невозможно достать. А вы только подумайте, что такое дерн для земли — ведь это жизнь.
Сосед долго и сокрушенно качает головой.
На это я возразил, что уж если говорить о жизни, то ведь недопустимо вовсе лишать её идеального начала. Если люди приобретают немного дерна для своих дорогих усопших, значит, это имеет какое-то этическое значение. Кстати, я и сегодня думаю в точности то же самое.
Извините меня, пойду домой. Продрог я что-то…
— Видите ли, — резко ответил мой собеседник, — здесь изо дня в день расточаются деньги, на которые можно было прокормить не одну семью, растить детей, спасти от гибели многих калек. Я знаю: та молодая женщина сидит сейчас на могиле, зарывая в землю камелии, которые стоят ровно столько же, сколько два детских платьишка. Когда скорбь так богата, это уже разврат.
Сосед. Нет, Андрей Григорьевич, не нравится мне ваша новая профессия.
Да, несомненно, передо мной социалист, а может быть, даже ещё и анархист, который любит глумиться над серьёзными вещами. Слушать его с каждым мигом становилось всё скучнее.
Он продолжал:
Расходятся. Один исчезает в подъезде, другой выходит на улицу.
— А вон там сидит человек, сторож. Он читает по складам газету. Но известно ли вам, каковы его прочие обязанности? Он должен сторожить могилы. Культ мёртвых зиждётся на твёрдом порядке. Сегодня, придя вот сюда, я сказал ему: если только я увижу ребёнка, который украдёт с могилы цветы, чтобы на вырученные деньги купить себе учебник, если какая-нибудь худенькая, забитая девчушка стянет камелию, чтобы, продав её, досыта поесть, я не выдам её, я ей помогу. «Это грех», — заявил сторож. Грех, сказал старик. В один прекрасный день на улице к вам подходит голодный человек, он просит вас сказать ему, который теперь час. Вы достаёте свои часы — только обратите внимание на его взгляд! Он молниеносно выхватывает у вас часы и убегает. Два выхода есть у вас. Вы можете сообщить об ограблении в полицию — и через несколько дней вам вернут часы, обнаруженные в каком-нибудь ломбарде; возможно, спустя сутки разыщут также и вора. Есть и другой выход. Вы можете смолчать… Сказать по правде, я немного устал. Я сегодня не спал всю ночь…
С улицы появляется Васенька, останавливается в воротах. В его поведении много беспокойства и неуверенности, он чего-то ждет. На улице послышались шаги. Васенька бросается к подъезду - в воротах появляется Макарская. Васенька спокойно, изображая нечаянную встречу, идет к воротам.
— Вот как, вы устали. Что ж, день уже начался. Мне пора браться за работу.
Васенька. О, кого я вижу!
Я встал, собираясь уйти.
Макарская. А, это ты.
Он показал на море и причал.
Васенька. Привет!
— Я обошёл там внизу все портовые улочки, хотел узнать, как спят по ночам нужда и порок. Но вы только послушайте, какие удивительные вещи случаются на свете.
Макарская. Привет, кирюшечка, привет. Что ты здесь делаешь? (Идет к деревянному домику.)
Как-то раз вечером, девять лет тому назад, когда я сидел вот здесь, — кажется, даже на этой самой скамейке, — произошёл случай, которого я никогда не забуду. Было уже довольно поздно, все посетители покинули кладбище, только каменотес вон там, чуть поодаль, лежал на животе на мраморной плите, высекая на ней надпись. Но и он, в конце концов, тоже закончил работу, надел куртку, рассовал по карманам инструменты и ушёл. Поднялся ветер, зашумели каштаны, и огромный железный крест, стоявший вот здесь рядом, — теперь его как будто уже нет, — едва приметно закачался от ветра. Я тоже застегнул куртку и уже собрался уйти, когда вон из-за того поворота появился могильщик. Он был без пиджака, без шапки и, проходя мимо, торопливо спросил, не попадалась ли мне маленькая девочка в жёлтом платьице и со школьным ранцем.
Васенька. Да так, решил немного прогуляться. Погуляем вместе?
— Нет, вроде не попадалась. А что случилось?
Макарская. Что ты, какое гулянье - холод собачий. (Достает ключ)
— Она украла цветы, — сказал могильщик и торопливо зашагал прочь.
Васенька(встав между нею и дверями, задерживает ее на крыльце) . Не пущу.
Недвижно сидя на скамейке, я дождался его возвращения.
Макарская(равнодушно) . Ну вот. Начинается.
— Нашли девочку?
Васенька. Ты мало бываешь на воздухе.
— Нет. Но я запер ворота.
Макарская. Васенька, иди домой.
Он задумал настоящую облаву, девочка, несомненно, ещё бродит по кладбищу и теперь надо лишь всерьёз взяться за дело. Это уже третий случай кражи цветов за один день. И занимаются этим школьницы, пронырливые девчонки, отлично знающие, что это грех. Зачем? А они продают эти цветы, составляют из них букеты и продают. Милые детки, не правда ли!
Васенька. Подожди… Давай поболтаем немного… Скажи мне что-нибудь.
Я пошёл с могильщиком и некоторое время помогал ему искать девочку. Но она ловко спряталась. Тогда мы взяли с собой сторожа и стали искать её втроём, но не нашли. Сгущались сумерки, и мы оставили поиски.
Макарская. Спокойной ночи.
— А с какой могилы украли цветы?
Васенька. Скажи, что завтра ты пойдешь со мной в кино.
— Вон с этой. Вдобавок ещё с детской могилки! Нет, вы только подумайте!
Макарская. Завтра увидим. А сейчас иди спать. А ну пусти!
Я подошёл к могилке. Оказалось, что она мне знакома, я хорошо знал маленькую покойницу, ведь мы похоронили её только сегодня утром. Цветы с могилки и в самом деле исчезли, в том числе и те, что я сам принёс. От них не осталось и следа.
Васенька. Не пущу.
— Надо поискать ещё, — сказал я остальным, — какая подлость!
Макарская. Я пожалуюсь твоему отцу, ты достукаешься!
Могильщик, собственно говоря, вовсе не обязан был этим заниматься. Он помогал нам просто из любви к искусству. И втроём мы возобновили поиски. И вдруг — вон там, у поворота — я увидел крохотного человечка, девочку, которая, съёжившись, сидела на земле позади огромного полированного обелиска на могиле бригадного врача Вита и пристально глядела на меня. Она так съёжилась, что её шейка совсем ушла в плечи.
Васенька. Почему ты кричишь?
Всё же я узнал её. Это была сестра маленькой покойницы.
Макарская. Нет, это наказание какое-то!
— Что ж ты так поздно сидишь здесь, дружок? — спросил я.
Васенька. Ну и кричи. Мне, может быть, даже нравится.
Она не ответила мне и по-прежнему сидела, не шевелясь. Я помог ей встать, взял её ранец и предложил проводить её домой.
Макарская. Что нравится?
— Твоя сестричка Ганна вовсе не хочет, чтобы ты из-за неё так поздно засиживалась здесь, — сказал я.
Васенька. Когда ты кричишь.
Тогда она пошла со мной. Я заговорил с ней:
Макарская. Васенька, ты меня любишь?
— А ты знаешь, что какая-то злая девочка украла цветы с могилы нашей Ганны? Какая-то маленькая девочка в жёлтом платьице, ты её не заметила? Ничего, мы всё равно её найдём.
Васенька. Я?!
Она всё так же молча шла рядом со мной.
— Поймали! — вдруг закричал могильщик. — Вы поймали воровку!
Макарская. Любишь. Что-то плохо ты меня любишь. Я тут в кофте стою, замерзла, устала, а ты?… Ну пусти, пусти…
— Что такое?
Васенька(сдается) . Ты замерзла?..
— Как — что? Вы же держите её за руку!
Я не мог скрыть улыбки.
Макарская(открывает ключом дверь) . Ну вот… Умница. Раз любишь - надо слушаться. (На пороге.) И вообще: я хочу, чтобы ты меня больше не ждал, не следил за мной, не ходил по пятам. Потому что из этого ничего не выйдет… А сейчас иди спать. (Входит в дом.)
— Вы ошибаетесь. Какая же это воровка! Это же младшая сестричка той самой девочки, которую мы сегодня здесь похоронили. Её зовут Элина, я её хорошо знаю.
Васенька(приближается к двери, дверь закрывается) . Открой! Открой! (Стучит.) Открой на минутку! Мне надо тебе сказать. Слышишь? Открой!
Но могильщик стоял на своём. И сторож тоже узнал девочку, в особенности по красному рубцу на подбородке. Она украла цветы с могилы своей сестры — бедняжке даже нечего было сказать в своё оправдание.
Макарская(появляясь в окне) . Не ори! Весь город разбудишь!
Васенька. Черт с ним, с городом!.. (Садится на крыльцо.) Пусть подымаются и слушают, какой я дурак!
Учтите: я давно знал обеих сестёр, мы много лет жили в одном и том же нищем заднем дворе, и они часто играли под моим окном. Бывало, они яростно ссорились и дрались, но всё же они были славные девочки и всегда вступались друг за друга. Навряд ли кто-нибудь мог их этому научить, мать их была скверная женщина, которая и домой-то почти не заглядывала, а отца своего — кстати, у них были разные отцы — они никогда и в глаза не видели. Девочки эти жили в ветхой лачуге, не намного больше вон той могильной плиты, моя комната была расположена прямо против неё, и часто, стоя у окна, я засматривал в их каморку. Самой толковой из них была Ганна; на несколько лет старше сестры, она привыкла заботиться обо всём, как взрослая. Это она всегда доставала жестяную коробку с хлебом, когда сёстрам хотелось есть, а летом, когда на заднем дворе стояла жара, Ганна надумала прикрепить к окошку старую газету, чтобы хоть как-то укрыться от горячих солнечных лучей. Сколько раз я видел, как она перед уходом в школу проверяла, выучила ли сестра свои уроки: Ганна была серьёзным, преждевременно повзрослевшим ребёнком и, верно, потому она прожила совсем недолго.
Макарская. Подумаешь, как интересно… Васенька, поговорим серьезно. Пойми ты, пожалуйста, у нас с тобой ничего не может быть. Кроме скандала, конечно. Подумай, глупенький, я тебя старше на десять лет! Ведь у нас разные идеалы и все такое - неужели вам этого в школе не объясняли? Ты должен дружить с девочками. Теперь в школе, кажется, и любовь разрешается - вот и чудесно. Вот и люби, кого полагается.
— Давайте заглянем в ранец, — сказал могильщик. И в самом деле, в нём лежали цветы. Я даже узнал мои собственные камелии.
Васенька. Не говори глупостей.
Что я мог сказать? А маленькая грешница стояла рядом и сердито глядела на нас. Я стал тормошить и расспрашивать её, но она молчала. Тогда могильщик, пробормотав что-то про полицию, увёл девочку с собой.
Макарская. Ну хватит! Хороших слов ты, видно, не понимаешь. Ты мне надоел. Надоел, ясно тебе? Уходи, и чтоб я тебя здесь больше не видела!
Когда мы подошли к воротам, она, кажется, вдруг осознала, что ей предстоит, и спросила:
Васенька(подходит к окну) . Хорошо… Больше ты меня не увидишь. (Скорбно.) Никогда не увидишь.
— А куда вы меня ведёте?
Макарская. Совсем мальчик спятил!
Могильщик ответил:
Васенька. Встретимся завтра! Один раз! На полчаса! На прощанье!.. Ну что тебе стоит!
— В участок.
Макарская. Ну да! От тебя потом не отвяжешься. Я ведь вас прекрасно знаю.
— Я ничего не крала, — сказала она.
Васенька(вдруг) . Дрянь! Дрянь!
Но разве она не украла цветы? Ведь они лежали у неё в ранце, мы сами видели. И всё же она снова пугливо повторила, что ничего не украла.
Макарская. Что?!.. Что такое?!.. Ну и порядки! Каждая шпана может тебя оскорбить!.. Нет, без мужа, видно, на этом свете не проживешь!.. Иди отсюда. Ну!
В воротах Элина зацепилась рукавом платьица за замок, и рукав чуть не оторвался. Под ним белело худенькое плечико.
Молчание.
Все пошли в участок, и я пошёл со всеми. Дали показания, но, насколько мне известно, Элине тогда ничего не сделали. А сам я больше её не видел, потому что уехал и не возвращался сюда целых десять лет.
Васенька. Прости… Прости, я не хотел.
Но за это время я заметно поумнел. Мы тогда вели себя как последние болваны. Конечно, Элина не украла те цветы, но что, если бы она и в самом деле это сделала? Я хочу сказать: почему бы ей этого не сделать? Где это видано, чтобы так расправлялись с детьми, — хоть ни один судья не осудит нас за это: мы просто схватили её и поволокли на очную ставку с законом. И ещё вот что я вам скажу: я снова виделся с Элиной и могу отвести вас к ней.
Макарская. Уходи! Баиньки! Щенок бесхвостый! (Захлопывает окно.)
Он помолчал.
Васенька бредет в свой подъезд. Появляются Бусыгин и Сильва.
— Если вы способны понять то, что я сейчас расскажу, слушайте! «Знаешь что, — говорила больная девочка, — скоро я умру и тогда принесут цветы, может быть, даже кучу цветов; учительница обязательно пришлёт букет, а добрая тетушка Бендике, может, даже — целый венок».
Сильва. Как они нас, скажи?..
Эта больная девочка мудра, словно какая-нибудь старушка, она так быстро выросла, что все жизненные силы её иссякли, а болезнь ещё больше развила её ум. Когда она говорит, другая, меньшая сестра, смолкает, силится всё понять. Сёстры живут в своей лачуге одни, матери их никогда не бывает дома, но тетушка Бендике частенько присылает им еду, и, значит, им уже не грозит голодная смерть. Сёстры теперь никогда не ссорятся, уже давно, очень давно они перестали драться, а о своих былых стычках во время игр и думать забыли.
Бусыгин. Перекурим.
Как ни хороши цветы, всё же и они увядают, — твердила больная. А увядшие цветы не красят могилы. Мёртвой их не увидеть, и тепла от них тоже никакого. А вот не помнит ли Элина ботинки, которые они как-то видели в пассаже? До чего же тёплые были ботинки!
Сильва. А та, белобрысая, ничего…
Элина отлично помнила их. И чтобы показать сестре, какая она памятливая, она подробно описала ей те ботинки.
Бусыгин. Маловата ростом.
Теперь уже и до зимы недалеко. Уже крепко тянет с пола из-под окна, и тряпка, сохнущая вон на том гвозде, затвердела от холода. Самое время Элине купить себе эти ботинки.
Сильва. Слушай! Она же тебе нравилась.
Сёстры глядят друг на друга. Не такая уж дурочка Элина, чтобы принять эти слова всерьёз.
Бусыгин. Уже не нравится.
Нет, правда, для этого надо только взять сестрины цветы и продать их. Это можно сделать. По воскресеньям на улицах всегда много людей, и они с радостью купят цветы. Как часто люди спешат за город с цветками в петлицах, а нередко мужчины разъезжают в пролётках тоже с цветками в петлице. Да они непременно купят у Элины цветы.
Сильва(смотрит на часы, свистнул) . Слушай, а сколько времени?
Элина спросила, нельзя ли ей купить себе шляпку.
Бусыгин (смотрит на часы) . Половина двенадцатого.
Конечно, можно, если останутся деньги. Но первым делом пусть купит себе ботинки.
Сильва. Сколько?.. Сердечно поздравляю, мы опоздали на электричку.
Так они и уговорились. Никому до этого не было никакого дела, сёстры сами всё это придумали. Только бы Элине успеть забрать цветы вечером того же дня, не то они завянут.
Бусыгин. Серьезно?
Сильва. Все! Следующая в шесть утра.
Сколько ей было лет, той больной девочке? Наверно, двенадцать-тринадцать. А вообще-то годы ничего не решают. У меня была когда-то сестрёнка — она ещё вон такой крошкой учила греческий!
Бусыгин свистнул.
(Мерзнет.) Брр… Джентльмены!.. Провожание устроили! Обормоты!
Но Элина не так уж легко выпуталась из той истории. Наказания ей никакого не дали, в полиции она отделалась лёгким испугом, а могло ведь быть и хуже. Но тут за неё взялась учительница. А взяться за какого-нибудь ребёнка — значит выделить его среди прочих, неусыпно следить за ним, наблюдать за ним исподтишка. Бывало, она подзовёт к себе Элину на переменке:
Бусыгин. Далеко до дома?
— Элина, детка, погоди немного, мне надо с тобой поговорить!
Сильва. Километров двадцать, не меньше!.. И все эти скромницы! Какого черта мы с ними связались!
И вот Элину наставляют ласково и твёрдо, снова и снова припоминая ей тот случай, требуя, чтобы она молила Бога о прощении.
Бусыгин. Что это за район, я здесь никогда не был.
И тут что-то надломилось в ней.
Сильва. Ново-Мыльниково. Глушь!
Бусыгин. Знакомых нет?
Элина стала вялой и равнодушной, в школу приходила неумытая, забыв дома учебники. Окружённая недоверием, преследуемая испытующими взглядами, она вся съёживалась при встречах с учительницей, боялась смотреть людям в глаза. Она усвоила привычку оглядываться украдкой, что придавало её лицу вороватое выражение. И вот, наконец, для неё настал день конфирмации, и тут пастор заготовил для неё проповедь о том, что значит согрешить против одной из божьих заповедей, и все соседи принялись судачить о ней, что, дескать, из неё получится. И она бежала от своих соседей, из крохотной своей лачуги. Над городом сияло солнце, люди слонялись по улицам с цветками в петлицах, и сама она тоже спешила за город в пролётке…
Сильва. Никого! Ни родных, ни милиции.
Сегодня ночью я снова встретил её. Она живёт вон там, внизу; стоя в воротах, она шепотом окликнула меня. Ей не удалось избежать встречи со мной, я услышал её голос и узнал красный рубец на лице. Но до чего же она располнела!
Бусыгин. Ясно. А где прохожие?
— Поди сюда, я здесь, — сказала она.
Сильва. Деревня! Все уже спят. Они здесь ложатся еще засветло.
— Да, и я тоже здесь, — отвечал я. — Как ты выросла, Элина!
Бусыгин. Что же будем делать?
Выросла? Что это ещё за разговор? Некогда ей со мной лясы точить. Если мне неохота идти к ней, то незачем и околачиваться тут, только других отпугивать.
Сильва. Слушай, а как тебя зовут? Извини, там, в кафе, я толком не расслышал.
Я назвал себя, заговорил про наш задний двор, про маленькую Ганну, про всё, что вдруг пришло мне на ум.
Бусыгин. Я тоже не расслышал.
— Пойдём к тебе и там поговорим! — сказал я ей. Когда мы вошли, она спросила:
Сильва. Давай по новой, что ли…
— Вино поставишь?
Трясут друг друга за руку.
Вот она какая теперь стала.
Бусыгин. Бусыгин. Владимир.
— Подумай только, если бы с нами была Ганна! Мы снова сели бы втроём и стали бы болтать обо всём на свете.
Сильва. Севостьянов. Семен. В просторечии - Сильва.
Элина оглушительно захохотала:
Бусыгин. Почему Сильва?
— Что за вздор вы несете? Вы что, в детство впали?
Сильва. А черт его знает. Пацаны - прозвать прозвали, а объяснить не объяснили.
— Неужели ты забыла Ганну? — спросил я. Она раздражительно сплюнула.
С чего это я затвердил про Ганну? Не воображаю ли я, что она всё ещё ребёнок? Ганны давным-давно уже нет, и ни к чему весь этот вздор! Так как, принести вино?
Бусыгин. Я тебя как-то видел. На главной улице.
— Что ж, изволь.
Сильва. А как же! Я принимаю там с восьми до одиннадцати. Каждый вечер.
Она поднялась и вышла из комнаты.
Бусыгин. Где-нибудь работаешь?
Из соседних комнат доносились голоса, хлопанье пробок, брань и крики. Где-то распахивались и захлопывались двери, кто-то выбегал в коридор и окликал служанку, отдавая ей то или иное приказание.
Сильва. Обязательно. Пока в торговле. Агентом.
Возвратилась Элина. Закурив сигарету, она попыталась было сесть ко мне на колени.
Бусыгин. Что это за работа такая?