Тис резко повернулся и потащил ее за собой, крепко держа за руку, через какой-то сырой ров и густые заросли. Когда они добрались до леса, Тис замедлил шаги, но для Амели, которая слишком много курила и слишком мало двигалась, темп все равно был слишком быстрым. Он стиснул ее руку, как в тисках. Когда она, споткнувшись, упала, он рывком поднял ее на ноги и потащил дальше, куда-то в гору. Под ногами у них трещали сухие ветки, им вторил хор потревоженных сорок на верхушках елей. Тис неожиданно остановился. Амели, тяжело дыша, оглянулась и увидела сквозь ветви деревьев внизу, на склоне холма, красную черепичную крышу виллы Терлинденов. По лицу ее струился пот, она закашлялась. Зачем Тису понадобилось делать такой крюк и нестись вокруг всего участка? Напрямик, парком, было бы гораздо быстрее и не так утомительно.

Он отпустил ее руку и принялся возиться с замком на узких ржавых воротах, которые через несколько секунд открылись с противным скрипом. Амели прошла вслед за ним через ворота и увидела, что они находятся прямо за оранжереей. Тис хотел опять взять ее за руку, но она отдернула ее.

— Чего ты носишься как шизанутый?

Она старалась подавить растущую в груди тревогу, но с Тисом явно творилось что-то неладное. Его обычного, почти летаргического покоя как не бывало, и когда он вдруг посмотрел ей прямо в глаза, даже не пытаясь отвести взгляд, ей стало страшно.

— Если ты никому не скажешь, я открою тебе одну тайну, — тихо произнес он. — Пошли!

Он отпер дверь оранжереи ключом, который лежал под ковриком. Амели на секунду задумалась, не убежать ли ей, пока не поздно. Но Тис был ее другом, он доверял ей. И она, решив тоже довериться ему, вошла вслед за ним в хорошо знакомое ей помещение. Он тщательно запер дверь изнутри и оглянулся.

— Ты можешь наконец сказать, что с тобой происходит? — спросила Амели. — Что-нибудь случилось?

Тис не ответил. Он отодвинул в сторону кадку с пальмой в дальнем конце оранжереи и прислонил доску, на которой она стояла, к стене. Амели с любопытством подошла ближе и увидела люк в полу. Тис открыл люк и повернулся к ней.

— Пошли!

Амели стала спускаться по крутой и узкой ржавой железной лестнице вниз, в темноту. Тис закрыл люк над головой, через несколько секунд загорелась тусклая лампочка. Он протиснулся вперед и открыл тяжелую железную дверь. Навстречу им хлынула волна сухого теплого воздуха. Амели раскрыла рот, увидев обширное помещение. Светлое ковровое покрытие, стены, выкрашенные в веселый, оранжевый цвет. Полка с книгами на одной стороне, уютный диван на другой. Дальняя часть комнаты отгорожена чем-то вроде ширмы. Сердце Амели колотилось уже у самого горла. Тис никогда не подавал ей никаких сигналов, что ему от нее что-то нужно; она и сейчас не верила, что он вдруг набросится на нее и начнет насиловать. Кроме того, от лестницы ее отделяли всего несколько шагов, и ей понадобилось бы всего пару секунд, чтобы оказаться в парке.

— Пошли, — сказал Тис.

Он отодвинул ширму в сторону, и Амели увидела старомодную кровать с высоким деревянным изголовьем. На стене висели фотографии, выстроенные в четкие шеренги, как и все, чем пользовался Тис.

— Иди, не бойся. Я Белоснежке уже столько о тебе рассказывал.

Амели подошла ближе, и у нее от ужаса перехватило дыхание. Она, как зачарованная, смотрела на лицо мумии, не в силах отвести взгляд.

* * *

— Ну что с тобой?

Надя присела перед ним на корточки и осторожно положила руки ему на бедра, но он раздраженно убрал ее руки и встал. Проковыляв несколько метров, он остановился. Подозрение, которое у него родилось, было страшным!

— Труп Лауры лежал в топливном баке на старом военном аэродроме в Эшборне, — глухо произнес он. — Ты ведь помнишь, как мы там устраивали вечеринки? У отца Йорга остались ключи от ворот.

— Ты это к чему? — Надя подошла к нему, недоуменно глядя на него.

— Я не бросал Лауру в бак! — резко ответил Тобиас и так крепко стиснул зубы, что они скрипнули. — Блин! Зараза! — Он сжал кулаки. — Я хочу знать, что на самом деле произошло в тот день! Мои родители разорены, я десять лет отсидел в тюрьме, а потом еще отец Лауры сбросил мать с моста! Я больше так не могу!

Надя молча стояла перед ним.

— Поехали со мной, Тоби. Пожалуйста! — произнесла она наконец.

— Нет! — отрезал он. — Ты что, не врубаешься? Именно этого они и добиваются, эти уроды!

— Вчера они тебя только избили. А если они опять придут и на этот раз доведут дело до конца?

— Ты хочешь сказать — и прикончат меня?

Ее нижняя губа едва заметно дрожала, большие зеленые глаза наполнились слезами. Нет, она не заслужила того, чтобы он на нее кричал. Она была единственным человеком, который ему не изменил. Она даже приходила к нему в тюрьму. Но этого он не хотел. Его гнев вдруг мгновенно выветрился. Ему стало стыдно.

— Прости! Я не хотел на тебя кричать… — тихо произнес он и протянул к ней руки. — Иди ко мне.

Она прильнула к нему, прижала лицо к его груди, а он крепко обнял ее обеими руками.

— Наверное, ты права… — прошептал он ей в волосы. — Время все равно не повернешь вспять.

Она подняла голову. В ее глазах была тревога.

— Я боюсь за тебя, Тоби! — Ее голос дрогнул. — Я не хочу потерять тебя еще раз — теперь, когда наконец-то обрела тебя!

Тобиас сморщился от боли. Закрыв глаза, он прислонился щекой к ее щеке. Если бы он только знал, будут ли они счастливы вместе! Он не хотел еще раз обжечься. Лучше уж до конца жизни быть одному.

* * *

Когда Пия с Боденштайном вошли в комнату для допросов, Манфред Вагнер, с несчастным видом сидевший за столом, тяжело поднял голову. Он уставился на них своими красными, водянистыми глазами пьяницы.

— Вы совершили целый ряд тяжких преступлений, — начал Боденштайн серьезным тоном, включив магнитофон и задав необходимые, предусмотренные протоколом вопросы. — Телесные повреждения, остановка движения на скоростной трассе, повлекшая за собой тяжелое дорожно-транспортное происшествие, и — в зависимости от того, как это деяние квалифицирует прокурор, — убийство по неосторожности или даже преднамеренное убийство.

Вагнер побледнел. Судорожно глотнув, он посмотрел на Пию, потом на Боденштайна.

— Но… но… Рита же жива?.. — пролепетал он.

— Жива, — подтвердил Боденштайн. — А вот водитель, на ветровое стекло которого она упала, умер еще на месте происшествия от инфаркта. Я уже не говорю о повреждениях автомобилей, вовлеченных в ДТП. Это будет иметь для вас тяжелые последствия, тем более что вы не явились в полицию с повинной.

— Да я хотел!.. — плаксивым голосом воскликнул Вагнер. — Но… но они меня все отговаривали…

— Кто вас отговаривал? — спросила Пия.

Последние остатки сочувствия к этому человеку у нее пропали. Он, конечно, понес тяжелую утрату, но это не оправдывало его нападения на мать Тобиаса.

Вагнер пожал плечами и отвел глаза.

— Да все они… — ответил он тем же робким тоном, каким несколько часов назад ей ответил Хартмут Сарториус на вопрос, кто написал анонимное письмо и напал на его сына.

— Понятно. Вы всегда делаете то, что говорят все они? — Ее слова прозвучали жестче, чем она хотела, но зато возымели нужное действие.

— Что вы понимаете! — вскинулся Вагнер. — Моя Лаура была необыкновенным ребенком. У нее было бы прекрасное будущее. И она была красавицей. Мне иногда даже не верилось, что это моя дочь. А ее взяли и убили. И выбросили на свалку, как мусор. Мы были счастливой семьей. Только что построились в новой промышленной зоне, и моя столярная мастерская приносила неплохой доход. Народ в деревне был хороший, все дружили друг с другом. И тут вдруг такое… Лаура и ее подруга пропали. Их убил Тобиас, эта бесчувственная сволочь! Я умолял его сказать мне, за что он ее убил и что сделал с ее телом. Но он так ничего и не сказал…

Он скорчился и громко всхлипнул. Боденштайн уже хотел выключить магнитофон, но Пия удержала его. Интересно, плакал ли Вагнер от боли по погибшей дочери или от жалости к самому себе?

— Прекратите этот спектакль! — сказала она.

Он резко поднял голову и уставился на нее с таким изумлением, как будто она дала ему пинка в зад.

— Я потерял дочь… — начал он дрожащим голосом, но Пия перебила его:

— Знаю! И от всей души сочувствую вам. Но у вас есть еще двое детей и жена, которым вы нужны. Неужели вы совсем не подумали о том, чем это может обернуться для вашей семьи, если вы что-то сделаете с Ритой Крамер?

Вагнер молчал. Потом лицо его вдруг исказилось.

— Вы и представить себе не можете, что я пережил за эти одиннадцать лет! — крикнул он в гневе.

— Зато я прекрасно себе представляю, что пережила ваша жена, — холодно парировала Пия. — Она потеряла не только дочь, но еще и мужа, который от жалости к самому себе каждый вечер напивается, предоставив ей самой решать свои проблемы. Ваша жена из сил выбивается, чтобы свести концы с концами, а вы? Что делаете вы?

Глаза Вагнера засверкали. Пия явно задела его за живое.

— Вам-то какое дело, черт побери!

— Кто советовал вам не являться в полицию с повинной?

— Друзья.

— Те самые друзья, которые спокойно смотрят, как вы каждый вечер нажираетесь в «Черном коне» и пропиваете последние деньги вашей семьи?

Вагнер открыл рот, чтобы ответить, но так ничего и не произнес. Его враждебный взгляд утратил твердость и малодушно скользнул вниз, на пол.

— Я не позволю вам отчитывать меня, как мальчишку. — Его голос дрогнул. — Без адвоката я не скажу больше ни слова.

Скрестив руки на груди, он набычился, как упрямый ребенок. Пия посмотрела на шефа и подняла брови. Боденштайн выключил магнитофон.

— Вы можете быть свободны, — сказал он.

— Я… я что, не… не арестован?.. — удивленно прохрипел Вагнер.

— Нет. — Боденштайн встал. — Мы знаем, где вас искать, если вы нам понадобитесь. Обвинение будет вам предъявлено позже. Но адвокат вам понадобится в любом случае.

Он открыл дверь. Вагнер нетвердой походкой прошел мимо него, сопровождаемый полицейским, присутствовавшим во время допроса. Боденштайн посмотрел ему вслед.

— Его почти жаль, этого Вагнера с его слезливыми жалобами, — произнесла Пия. — Почти…

— Зачем ты с ним так жестко? — спросил Боденштайн.

— У меня такое чувство, что за этим делом кроется гораздо больше, чем мы видим. В этом занюханном Альтенхайне явно что-то происходит. Причем с тех самых пор. Я в этом уверена.

Воскресенье, 16 ноября 2008 года

Боденштайн был совершенно не расположен к очередному семейному торжеству, но, поскольку оно должно было состояться в узком кругу и к тому же дома, он покорился судьбе и взял на себя роль сомелье. Лоренцу исполнилось двадцать пять лет. Эту полукруглую дату он уже отметил в огромной компании друзей и приятелей на какой-то дискотеке, владельца которой он знал еще по своим диджейским временам, и веселился до утра, а теперь хотел отпраздновать ее еще и в кругу семьи, в более спокойной обстановке. Из Бад-Хомбурга приехала мать Козимы, пришли родители Боденштайна и Квентин со своими тремя дочерьми (Мария Луиза не смогла оставить ресторан); завершали почтенное собрание за большим белоснежным столом, накрытым в столовой и с любовью украшенным осенними цветами, мать Тордис, подруги Лоренца, и ветеринар Инка Ханзен. Мэтр Сен-Клер предоставил своей лучшей помощнице Розали свободный день, и она с раннего утра с пылающими щеками, на грани нервного срыва, хлопотала на кухне, которую объявила закрытой зоной. Результат ее деятельности оказался ошеломляющим. За жареной гусиной печенкой с миндальным соусом и лимоном последовал суп из кресс-салата с маринованными раками и перепелиными яйцами. В главном блюде Розали превзошла самое себя: седло оленя с гороховым меланжем, запеченными каннелони и морковно-имбирным пюре вряд ли получилось бы вкуснее даже у ее шефа. Гости щедро наградили повариху восторженными аплодисментами, а Боденштайн заключил свою старшую дочь, изнемогающую под бременем усталости и ответственности, в объятия.

— Ты успешно выдержала испытание, мы берем тебя, — пошутил он и поцеловал ее в голову. — Это действительно было великолепно, я горжусь своей старшей дочерью.

— Спасибо, папа, — произнесла она слабым голосом. — Мне срочно нужно выпить рюмку водки!

— Так и быть, по случаю торжества ты ее получишь. — Он улыбнулся. — Кто еще желает водки?

— Мы желаем еще шампанского, — ответил Лоренц и подмигнул сестре.

Та, очевидно вспомнив о какой-то договоренности с ним, мгновенно исчезла в кухне. За ней последовали Лоренц и Тордис. Боденштайн сел и переглянулся с Козимой. Он весь день украдкой наблюдал за ней. Розали в десять утра выдворила их из дома, и они, воспользовавшись удивительно мягкой, солнечной погодой, поехали в Таунус[16] погулять вокруг Гласкопфа.[17] Козима вела себя совершенно нормально, даже взяла его во время прогулки за руку. Его подозрения все больше казались ему плодом его фантазии, и все же он не решался заговорить с ней об этом.

Розали, Лоренц и Тордис вернулись в столовую с подносом, уставленным бокалами с шампанским. Они вручили по бокалу каждому гостю и даже трем своим племянницам, юным тинейджерам, которые возбужденно захихикали. Ввиду отсутствия их строгой матери Квентин закрыл на это глаза.

— Дорогие родичи! — торжественно начал Лоренц. — Мы с Тордис, пользуясь случаем и тем, что вся семья в сборе, объявляем вам, что решили пожениться!

Он обнял Тордис за плечи, и оба расплылись в счастливой улыбке.

— Не беспокойся, папа, — пояснил Лоренц, повернувшись к отцу, — мы делаем это не по необходимости, а по обоюдному желанию!

— Да что ты говоришь! — иронически откликнулся Квентин.

Задвигались стулья, все стали тесниться вперед, чтобы поздравить жениха и невесту. Боденштайн тоже обнял сына и свою будущую невестку. Известие о предстоящей свадьбе не было для него большим сюрпризом; его удивило скорее то, как Лоренц умудрился до последнего момента сохранить это в секрете. Встретившись глазами с Козимой, он подошел к ней. Она вытирала слезы умиления.

— Вот видишь, — сказала она и улыбнулась, — и наш старший сын тоже стал бюргером и строит планы женитьбы.

— Да уж пора! Он и так порезвился от души, — ответил Боденштайн.

Закончив школу, Лоренц угрожающе долго болтался на радио и телевидении в качестве диджея и перепробовал все возможные вспомогательные виды трудовой деятельности в этой сфере. Боденштайну давно уже хотелось сказать ему, что он думает об этом «затяжном прыжке», но Козима была совершенно спокойна и верила, что Лоренц в конце концов найдет свое призвание. Теперь он вел ежедневную трехчасовую передачу на крупной частной радиостанции и, кроме того, зарабатывал бешеные деньги в качестве ведущего на всяких гала-концертах и представлениях, спортивных мероприятиях и прочих хеппенингах и тусовках по всей Германии.

Гости опять расселись по своим местам, настроение было радостное, атмосфера непринужденная. Розали тоже покинула кухню и пила вместе со всеми шампанское.

— Оливер, — сказала мать Боденштайна, перегнувшись к нему через стол. — Ты не принесешь мне глоток воды?

— Да-да, конечно. Сейчас.

Он отодвинул стул и направился через кухню, где его расторопная дочь уже успела навести относительный порядок, в кладовую. Взяв из ящика две бутылки минеральной воды, он пошел обратно, но в этот момент в кармане одной из курток, висевших на вешалке у двери в гараж, пропиликал мобильный телефон. Боденштайну был знаком этот звук. Это был телефон Козимы! Несколько мгновений он боролся с собой, но на этот раз победило недоверие. Он зажал одну бутылку под мышкой и свободной рукой обшарил карманы куртки, в которой она сегодня ходила. Обнаружив телефон во внутреннем кармане, он раскрыл его и прочел «одно новое сообщение»: «Милая! Я целый день думаю только о тебе! Пообедаем завтра вместе? Там же, в то же время? Очень хотелось бы!»

Буквы поплыли у него перед глазами, колени стали ватными. Горькое разочарование обрушилось на него, как удар в солнечное сплетение. Как она могла так притворяться? Улыбаться, держать его за руку, гуляя вокруг Гласкопфа? На этот раз она заметит, что кто-то прочел эсэмэску, потому что значок, изображающий письмо, погас. Боденштайну почти хотелось, чтобы она заговорила с ним об этом. Он сунул телефон обратно в карман куртки, дождался, пока утихнет сердцебиение, и вернулся в столовую. Козима сидела на своем месте, держа на коленях Софию, смеялась, шутила как ни в чем не бывало. Ему захотелось при всех призвать ее к ответу, сказать ей, что ее любовник только что прислал ей письменное сообщение, но, посмотрев на Лоренца, Тордис и Розали, он понял, что это было бы непростительным эгоизмом и безответственностью — портить им такой день своими далеко недоказанными подозрениями. Ему не оставалось ничего другого, как делать хорошую мину при плохой игре.

* * *

Тобиас с трудом открыл глаза и застонал. Голова гудела, а стоило ему пошевелиться, как тошнота опять подступила к горлу. Он перегнулся через край кровати, и его вырвало в ведро, которое кто-то подставил к его постели. Блевотина воняла желчью. Он откинулся на спину и провел рукой по губам. Язык ничего не чувствовал. Карусель в его голове никак не хотела останавливаться. Что же произошло? Как он очутился дома? Обрывки картин неслись сквозь его мутное сознание, словно сквозь туман. Он помнил Йорга и Феликса, гараж, водку, смешанную с «Ред Буллом». Были какие-то девушки, они все время шептались, хихикали и украдкой поглядывали на него. Он чувствовал себя животным в зоопарке. Когда это было? Который час был теперь?

Ему с большим трудом удалось выпрямиться и свесить ноги с кровати. Комната сразу же закачалась. Амели тоже там была. Или он что-то перепутал? Тобиас встал на ноги, опираясь на косую крышу мансарды, шатаясь, дошел до двери и пошел по коридору в ванную, держась за стену. Такого жуткого похмелья у него еще никогда в жизни не было! Чтобы помочиться, ему пришлось сесть на унитаз, иначе бы он свалился. Футболка воняла табаком, потом и блевотиной. Мерзость! Он тяжело поднялся с унитаза и пришел в ужас, увидев в зеркале свое лицо. Синяки вокруг глаз опустились ниже и покрыли бледные небритые щеки фиолетово-желтыми пятнами. Он выглядел как зомби и так же чувствовал себя. В коридоре послышались шаги, в дверь постучали.

— Тобиас!

Это был его отец.

— Да, входи.

Он открыл кран, набрал в пригоршню холодной воды и выпил несколько глотков. Вкус был отвратительным. Вошел отец, с тревогой посмотрел на него озабоченным взглядом.

— Как ты себя чувствуешь?

Тобиас опять сел на стульчак.

— Хреново… — Ему потребовалось неимоверное усилие, чтобы поднять свинцовую голову. Он пытался посмотреть на отца, но взгляд все время куда-то проваливался. Все было то очень близко, то очень далеко. — Который час?

— Четыре часа дня. Воскресенье.

— Кошмар!.. — Тобиас почесал затылок. — Я, похоже, совсем разучился пить.

Память постепенно возвращалась. Во всяком случае, какие-то фрагменты: приезжала Надя, они разговаривали на опушке леса. Потом она отвезла его домой, потому что ей срочно нужно было в аэропорт. А что он делал потом? Йорг… Феликс… Гараж… Море спиртного… Куча девчонок… Он себя плохо чувствовал. А почему? И зачем он вообще к ним пошел?

— Только что звонил отец Амели Фрёлих, — сказал отец.

Амели! Он смутно припоминал что-то, что было связано с ней. Ах да! Она хотела рассказать ему что-то важное, но тут приехала Надя, и Амели убежала.

— Она сегодня ночью не вернулась домой. — Тобиас услышал в голосе отца какую-то особую, тревожную ноту. — Родители волнуются и хотят вызвать полицию.

Тобиас уставился на отца. Прошло несколько секунд, прежде чем до него дошел смысл сказанного. Амели не вернулась домой. А он напился. В хлам. Так же, как одиннадцать лет назад. Его сердце тревожно сжалось.

— Ты… я надеюсь… не думаешь, что я имею к этому… — Он не договорил и судорожно глотнул.

— Фрау доктор Лаутербах нашла тебя ночью на автобусной остановке перед церковью, когда возвращалась с вызова. В полвторого. Это она привезла тебя домой. Мы еле вытащили тебя из машины и подняли наверх, в твою комнату. И ты все время что-то бормотал про Амели…

Тобиас закрыл лицо руками. Он отчаянно пытался вспомнить, что произошло. Но не мог. Друзья в гараже… хихикающие, шушукающиеся девушки… Была там Амели или нет? Нет. Или была?.. Боже, только не это! Только не это!..

Понедельник, 17 ноября 2008 года

Отдел К-2 в полном составе собрался за круглым столом в комнате для совещаний. Кроме Хассе, присутствовали все, даже Бенке, который был еще угрюмее, чем обычно.

— Извините! — пробормотала Пия и устремилась к последнему незанятому стулу, на ходу снимая куртку.

Николь Энгель демонстративно посмотрела на свои часы.

— Уже двадцать минут девятого! — резко произнесла она. — Мы с вами не на съемках полицейского сериала! Потрудитесь организовать вашу фермерскую работу таким образом, чтобы она в дальнейшем не вступала в противоречие с вашей служебной деятельностью комиссара полиции!

Пия почувствовала, как у нее вспыхнули щеки. «Коза драная!» — выругалась она про себя.

— К вашему сведению, я была в аптеке, заехала купить что-нибудь от простуды, — ответила она в том же тоне. — Или вы предпочитаете, чтобы еще и я оформила себе больничный?

С секунду женщины смотрели друг другу прямо в глаза.

— Ну, будем считать, что теперь все наконец в сборе, — сказала криминальрат доктор Энгель, так и не извинившись за свои необоснованные обвинения. — Итак, у нас дело о пропавшей девушке. Коллеги из Эшборна сообщили сегодня утром.

Пия обвела взглядом коллег. Бенке, развалившись на своем стуле и широко расставив ноги, жевал жевательную резинку. Он то и дело вызывающе поглядывал на Катрин, которая, поджав губы, отвечала ему откровенно неприязненным выражением глаз. Пия вспомнила, что Боденштайн на прошлой неделе по требованию Энгель провел с ним активную воспитательную работу. И каков был результат? Во всяком случае, Бенке, судя по всему, знал, что Катрин доложила шефу о своей встрече с ним в заксенхаузенском кабаке. Напряженность их отношений бросалась в глаза. Боденштайн застывшим взглядом неотрывно смотрел на крышку стола. Его лицо ничего не выражало, но тени под глазами и вертикальная складка между бровей говорили, что с ним что-то не так. У Остерманна тоже был непривычно угрюмый вид. Он оказался между двух огней: Бенке был его старый приятель, и он его всегда защищал и заглаживал его ошибки, но в последнее время ему самому стало действовать на нервы то, что Бенке все чаще злоупотребляет его добротой. А с Катрин Фахингер у него были нормальные отношения. На чьей же стороне он сейчас?

— С этой историей в Валлау разобрались? — спросила Николь Энгель.

Пия не сразу сообразила, что вопрос адресован ей.

— Да, — ответила она и криво усмехнулась при воспоминании о слете экспертов-криминалистов и патологоанатомов на месте происшествия. — Там, правда, были обнаружены два трупа, но это не по нашей части.

— Как «не по нашей части»?

— Это были два жареных молочных поросенка, которых везли на какую-то вечеринку, — объяснила Пия. — Машина сгорела дотла, потому что сотрудник сервисной службы поставил в кузов несколько баллонов с газом, которые, вероятно, взорвались, когда машина загорелась.

— Тем лучше, — сказала Энгель с каменным лицом. — А делом Риты Крамер занимается прокуратура. Так что переключайтесь на пропавшую девушку. Она, скорее всего, сама объявится через пару дней. Девяносто восемь процентов всех случаев о пропаже молодых людей раскрываются сами по себе по прошествии нескольких часов или дней.

Боденштайн прокашлялся.

— Но два процента все-таки остаются… — произнес он, не поднимая головы.

— Поговорите с родителями, друзьями и подругами девушки, — посоветовала фрау Энгель. — Мне пора в федеральное управление. Держите меня в курсе.

Она встала, кивнула всем и ушла.

— Что у нас есть? — спросил Боденштайн Остерманна, когда за ней закрылась дверь.

— Амели Фрёлих, семнадцать лет, из Бад-Зодена, — начал тот. — Родители заявили о ее пропаже вчера. В последний раз они видели ее в субботу в первой половине дня. Поскольку она в прошлом не раз удирала из дома, они не сразу подняли тревогу.

— Хорошо, — кивнул Боденштайн. — Мы с Пией съездим к родителям девушки. Франк, вы с фрау Фахингер поедете…

— Нет! — перебила Катрин шефа.

Тот удивленно посмотрел на нее.

— С Бенке я никуда не поеду.

— Я могу съездить с Франком, — торопливо предложил Остерманн.

На секунду воцарилась абсолютная тишина. Бенке жевал свою резинку и довольно ухмылялся.

— Я что же, теперь должен делать поправку на излишнюю чувствительность каждого сотрудника? — произнес наконец Боденштайн.

Вертикальная складка у него на лбу обозначилась еще более резко. Он был по-настоящему разозлен, что с ним случалось довольно редко. Катрин упрямо выпятила нижнюю губу. Это было явное неповиновение.

— Слушайте меня внимательно, друзья мои… — Голос Боденштайна был угрожающе спокоен. — Мне насрать, у кого с кем в настоящий момент проблемы. У нас работа, и я желаю, чтобы мои указания исполнялись беспрекословно. Может, я раньше и проявлял излишнюю мягкотелость, но я вам тут не психотерапевт и не юморист! Фрау Фахингер и господин Бенке сейчас поедут в школу, в которой училась девушка, и побеседуют с ее учителями и одноклассниками. А когда закончат, опросят соседей. Понятно?

Ответом ему было упрямое молчание. И тут Боденштайн сделал нечто, чего не делал еще никогда. Он грохнул кулаком по столу и рявкнул:

— Я спрашиваю — вам понятно?!

— Понятно, — ледяным тоном ответила Катрин и, встав, взялась за куртку и сумку.

Бенке тоже поднялся. Через несколько секунд они исчезли. Остерманн тоже ушел в свой кабинет.

Боденштайн сделал глубокий вдох и, посмотрев на Пию, выдохнул.

— Вот это кайф!.. — медленно произнес он, криво усмехаясь. — Как заново на свет народился…

* * *

— Альтенхайн? — удивилась Пия. — Остерманн же говорил про Бад-Зоден.

— Вальдштрассе, двадцать два. — Боденштайн показал на свой навигатор, которому привык слепо доверять, хотя тот уже не раз его подводил. — Это в Альтенхайне. Он ведь тоже относится к Бад-Зодену.

У Пии вдруг шевельнулось мрачное предчувствие. Альтенхайн. Тобиас Сарториус. Она никогда бы себе в этом не призналась, но этот парень внушал ей нечто вроде симпатии. Но вот там теперь опять пропала девушка, и ей оставалось только надеяться, что он не имел к этому никакого отношения. Она не питала никаких иллюзий по поводу реакции альтенхайнцев на это происшествие. Есть у него алиби или нет — они, конечно же, сразу подумают на него. Недоброе предчувствие еще больше усилилось, когда они подъехали к дому Арне и Барбары Фрёлих: их дом был расположен всего в нескольких метрах от задних ворот Сарториусов.

Они остановились перед нарядной, облицованной декоративным кирпичом виллой с высокой четырехскатной крышей, низко нависшей над стенами. Родители уже ждали их. Арне Фрёлих, вопреки своей фамилии,[18] был очень серьезного вида мужчиной лет сорока пяти, среднего роста, с залысинами на лбу, жидкими песочными волосами, на носу у него поблескивали очки в металлической оправе. Его лицо отличалось абсолютным отсутствием каких бы то ни было примечательных черт. Он был ни толстый, ни худой, и весь его внешний облик поражал какой-то особой, необычной заурядностью. Его красавица жена, которой было не больше тридцати лет, являла собой полную противоположность мужу. Белокурые блестящие волосы, выразительные глаза, правильные черты лица, широкий рот, маленький, слегка вздернутый нос. Как ее угораздило выйти замуж за этого мужчину?

Оба были встревожены, но держали себя в руках — никаких слез и истерик, которыми обычно встречают полицию родители пропавших детей. Барбара Фрёлих передала Пии фотографию Амели. Девушка тоже производила яркое впечатление, хотя и совсем другого рода: большие темные глаза с вызывающей черной подводкой, пирсинги в бровях, на нижней губе и на подбородке, темные волосы вертикально стоят на голове в виде жесткого гребня. При этом она была красивой девушкой.

— Она не раз удирала из дома, — сказал отец, отвечая на вопрос Боденштайна, почему они не сразу сообщили о пропаже дочери. — Амели — моя дочь от первого брака и… э-э-э… довольно трудный ребенок. Мы взяли ее к себе полгода назад, до этого она жила в Берлине, с моей бывшей женой, и там у нее были серьезные проблемы с… с полицией.

— Что именно? — спросил Боденштайн.

Арне Фрёлиху вопрос был явно неприятен.

— Магазинные кражи, наркотики, незаконное проникновение в чужое жилище и бродяжничество… Иногда она пропадала на несколько недель. В конце концов моя бывшая жена не выдержала и попросила меня взять Амели к себе. Поэтому мы и не стали сразу поднимать шум, созванивались, ждали, не объявится ли она сама…

— Но потом я вдруг заметила, что она не взяла с собой вообще никакой одежды, — вставила Барбара Фрёлих. — И даже денег, которые она заработала официанткой. Мне это показалось странным. И свое удостоверение личности она тоже оставила дома.

— У нее были с кем-нибудь конфликты? Проблемы в школе или с друзьями? — продолжал Боденштайн задавать обычные для такой ситуации вопросы.

— Да нет, скорее наоборот, — ответила мачеха. — Мне даже показалось, что она в последнее время изменилась в лучшую сторону. Перестала носить эту дикую прическу, одалживала у меня одежду. Она же обычно ходила во всем черном, а тут вдруг начала носить юбку и блузку… — Она умолкла.

— Может, причина этих изменений — какой-нибудь молодой человек? — спросила Пия. — Она же могла, например, познакомиться через Интернет с каким-нибудь парнем и отправиться к нему?

Арне и Барбара Фрёлих растерянно переглянулись и пожали плечами.

— Мы, конечно, предоставили ей слишком много свободы… — опять заговорил отец. — Правда, она в последнее время вела себя безупречно. Она захотела сама зарабатывать деньги, и мой шеф, господин Терлинден, помог ей устроиться на работу официанткой в «Черном коне».

— Может, у нее начались проблемы в школе?

— Подруг у нее не много, — ответила Барбара Фрёлих. — Ей нравится быть одной. О школе она мало рассказывала, она же здесь учится недолго, с сентября. Единственный, с кем она регулярно общается, это Тис Терлинден, сын соседей.

Арне Фрёлих поджал губы при упоминании Тиса. Было видно, что он не одобряет эту дружбу.

— Что вы имеете в виду? — не унималась Пия. — Они что — пара?

— Нет-нет. — Барбара Фрёлих отрицательно покачала головой. — Тис же… ну, в общем… не совсем нормальный. Он аутист, живет с родителями и занимается их парком.

По просьбе Боденштайна Барбара Фрёлих провела их в комнату Амели. Это была большая светлая комната с двумя окнами, одно из которых выходило на улицу. Стены были голыми — никаких плакатов и постеров с поп-звездами, которые так любят развешивать у себя в комнате девочки ее возраста. Барбара Фрёлих объяснила это тем, что Амели чувствует себя здесь как бы «проездом».

— Как только ей исполнится восемнадцать, она в тот же день собирается уехать в Берлин, — пояснила она, и в ее голосе прозвучало искреннее сожаление.

— А какие у вас сложились отношения с падчерицей?

Пия обошла комнату, открыла ящики письменного стола.

— Мы с ней неплохо ладим. Я стараюсь не лезть к ней с нравоучениями и указаниями. На строгость Амели реагирует не громкими изъявлениями протеста, а скорее просто замыкается в себе. По-моему, она уже начала мне доверять. Со своими сводными братом и сестрой она иногда бывает грубовата, но они к ней очень привязались. Когда меня нет, она часами играет с ними в разные игры или читает им что-нибудь.

Пия кивнула.

— Наши коллеги посмотрят ее компьютер. А дневник она не вела?

Она подняла ноутбук, и ее худшие опасения подтвердились: на подложке для письма было нарисовано сердце, а в нем — имя, написанное буквами с завитушками: Тобиас.

* * *

— Меня очень беспокоит состояние Тиса, — ответила Кристина Терлинден на сердитый вопрос мужа, что такое важное могло произойти, что она просит его прямо сейчас, с совещания, приехать домой. — Он… так странно ведет себя!

Клаудиус Терлинден покачал головой, спускаясь по лестнице в полуподвальный этаж. Открыв дверь в комнату Тиса, он сразу понял, что «странно ведет себя» — слишком мягко сказано. Тис, совершенно голый, с неподвижным взглядом, сидел на полу в центре аккуратного круга из детских игрушек и бил себя по лицу кулаком. Кровь из носа струилась по подбородку. В комнате резко пахло мочой. Это зрелище привело Терлиндена в ужас, в памяти его ожили болезненные воспоминания о давно прошедших временах.

Он долго отказывался признавать тот факт, что его старший сын психически болен. Он не желал и слышать ни о каком аутизме. Формы поведения Тиса внушали окружающим серьезные опасения, еще больше — его отвратительная привычка все рвать и ломать и осквернять мочой и калом. Они с Кристиной оказались совершенно беспомощны перед лицом этой проблемы и не нашли иного выхода, кроме полной домашней изоляции Тиса, в том числе и от его собственного брата Ларса. Но когда Тис подрос и стал еще более агрессивен и непредсказуем, им пришлось-таки всерьез заняться решением вопроса о его дальнейшей участи. Клаудиус Терлинден скрепя сердце стал вникать в тонкости болезни сына и после нескольких консультаций с психотерапевтами и психиатрами убедился, что надежды на излечение нет. Потом соседка, Даниэла Лаутербах, объяснила ему, что необходимо для Тиса, чтобы он мог как-то жить со своей болезнью. Важно было обеспечить ему привычное окружение, в котором бы по возможности ничего не менялось, и свести до минимума риск каких бы то ни было непредвиденных происшествий. Не менее важно было предоставить ему жить в его собственном, строго ритуализированном мире, в котором он мог бы найти прибежище.

Какое-то время все шло хорошо. До двенадцатого дня рождения мальчиков. В тот день что-то опять спровоцировало болезнь Тиса и настолько сильно выбило его из равновесия, что он чуть не убил Ларса и тяжело поранился сам. Это переполнило чашу терпения Терлиндена, и бушующего, кричащего Тиса отвезли в закрытую психиатрическую лечебницу для детей, где он провел три года. Там с ним провели курс успокаивающей терапии, и его состояние улучшилось. Тесты показали, что он обладает незаурядным интеллектом. Правда, этот интеллект оставался невостребованным, потому что Тис жил как узник в своем собственном, маленьком мирке, в полной изоляции от людей и от реальности.

Через три года Тису было в первый раз позволено покинуть клинику, и его взяли на несколько дней домой. Он был спокоен и кроток, но казался глухим. Дома он сразу же отправился в полуподвальный этаж и принялся расставлять шеренгами свои старые игрушки. Он мог заниматься этим часами. Зрелище было странное и неприятное. Благодаря медикаментам у Тиса за все время, проведенное дома, не было ни одного обострения болезни. Он даже стал более открытым, помогал садовнику, начал рисовать. Правда, за столом он пользовался своим детским прибором и ел с тарелки своего плюшевого медвежонка, но он ел, пил и вел себя вполне нормально, насколько это можно назвать нормальным. Врачи были очень довольны и даже посоветовали родителям забрать его из клиники. С тех пор, вот уже пятнадцать лет, с ним не было никаких проблем. Он свободно передвигался по деревне, большую часть времени проводил в саду, который сам, без всякой посторонней помощи, превратил в регулярный парк с симметрично расположенными дорожками, клумбами, самшитовыми изгородями и средиземноморскими растениями. Кроме того, он рисовал. Часто до изнеможения. Его картины большого формата производили сильное впечатление — своенравные, гнетуще мрачные, зловещие послания из темных глубин его аутистского внутреннего мира. Он ничего не имел против выставок его картин, даже дважды сопровождал родителей на вернисажи. Он не огорчатся, когда ему приходилось расставаться со своими картинами, как вначале опасался Клаудиус Терлинден. Одним словом, Тис рисовал, содержал в порядке парк, и все было хорошо; даже его немногочисленные контакты с людьми проходили без каких бы то ни было эксцессов. Время от времени он даже произносил несколько слов. Казалось, он уже был на пути к тому, чтобы хотя бы приотворить дверь в свой внутренний мир. И вдруг такое! Ошеломляющий регресс!

Клаудиус Терлинден молча, с растущей тревогой в груди наблюдал за сыном. Его вид причинял ему почти физическую боль.

— Тис! — произнес он мягко, потом чуть строже: — Тис!

— Он уже какое-то время не принимает свои таблетки! — прошептала у него за спиной жена. — Имельда нашла их в туалете.

Терлинден прошел в комнату и опустился на колени за чертой круга игрушек.

— Тис! — повторил он тихо. — Что с тобой?

— Что с тобой… что с тобой… что с тобой… что с тобой… — монотонно повторял Тис, продолжая наносить себе удары в лицо с ритмичностью часового механизма.

Терлинден заметил, что в кулаке у него что-то зажато. Когда он попытался перехватить его руку, тот вдруг вскочил на ноги и бросился на отца. Он молотил его кулаками, пинал ногами. Терлинден, совершенно не ожидавший такой реакции, интуитивно стал защищаться, но Тис был уже не маленький мальчик, а взрослый мужчина с железными мышцами — результат многолетней садовой работы. С безумным взглядом, с залитым кровью лицом, брызжа слюной, он боролся с отцом. Тот отчаянно отбивался от него; где-то рядом, словно в тумане, раздавались истерические крики жены. Наконец ему удалось силой разжать кулак Тиса и вырвать его содержимое. Он на четвереньках пополз к двери. Тис не стал его преследовать. Издав чудовищный вопль, он скорчился и остался лежать на полу.

— Амели… Амели… Амели… — бормотал он. — Что с тобой… что с тобой… что с тобой… Папа… папа… папа…

Терлинден, тяжело дыша, поднялся на ноги. Он дрожал всем телом. Жена в ужасе смотрела на него, закрыв рот руками. Глаза ее были полны слез. Терлинден расправил скомканный лист бумаги, которая оказалась фотографией, и чуть не вскрикнул: с фото в лицо ему смеялась Штефани Шнеебергер.

* * *

Арне и Барбара Фрёлих в первой половине дня поехали с детьми к друзьям в Рейнгау и вернулись домой поздно вечером. Амели в тот вечер работала в «Черном коне». Около двенадцати ночи, так и не дождавшись ее, отец позвонил в трактир и узнал от ее обозленной начальницы, что она ушла в начале одиннадцатого, хотя работы было «выше крыши». После этого Фрёлихи обзвонили всех школьных товарищей и знакомых Амели, телефоны которых у них были. Безрезультатно. Никто не видел Амели и ничего о ней не слышал.

Боденштайн и Пия опросили Йенни Ягельски, хозяйку «Черного коня», и та подтвердила слова Фрёлихов. Амели весь вечер была какая-то странная, сказала она, и все время звонила кому-то из кухни. Потом в десять часов ей самой позвонили, и она просто убежала. А в воскресенье с утра не явилась на работу. Кто ей позвонил, почему она бросила работу и куда-то умчалась, Ягельски не знала, как и остальной персонал. В тот вечер в трактире яблоку негде было упасть, так что им было не до того.

— Притормози-ка у магазина, — сказала Пия Боденштайну, когда они поехали обратно по Хауптштрассе. — Лишний раз заглянуть сюда не помешает. Послушаем, что говорят…

Они «заглянули» как раз вовремя: лучшего момента для сбора информации было не придумать. В этот понедельник лавка Марго Рихтер по всем признакам стала главным информационным центром Альтенхайна и собрала значительную часть женского населения деревни. На этот раз дамы оказались гораздо словоохотливей, чем во время их прошлого визита.

— Тогда все началось точно так же, — заявила парикмахерша Инге Домбровски, и все присутствующие согласно закивали. — Я ничего не утверждаю, но Вилли Пашке мне говорил, что видел Амели во дворе Сарториусов.

— Я тоже видела, как она пару дней назад заходила к ним в дом, — вмешалась другая женщина и пояснила, что живет почти напротив и ей хорошо виден весь двор Сарториусов.

— А еще она — не разлей вода с нашим местным дурачком, — подала голос какая-то толстуха от стенда с фруктами.

— Точно! — усердно поддакнули другие.

— С кем же это? — спросила Пия.

— С Тисом Терлинденом, — опять включилась парикмахерша. — У того не все дома. Бродит по ночам, как привидение, по деревне и по лесу… Я бы не удивилась, если бы мне сказали, что пропавшая девчонка — его рук дело.

Все опять закивали. Судя по всему, в Альтенхайне народ не скупился на подозрения. Ни Боденштайн, ни Пия практически не участвовали в разговоре, предоставив женщинам выговориться, и те, словно забыв о присутствии полицейских, все больше распалялись праведным гневом, с наслаждением смакуя сенсационную новость.

— Терлинденам давно уже надо было отправить своего чокнутого сыночка в дурдом! — выкрикнула одна. — Но кто же осмелится сказать такое Терлиндену?

— Правильно! Кому охота остаться без работы? — откликнулась другая.

— Последний, кто не боялся гладить Терлиндена поперек шерсти, был Альберт Шнеебергер. Потом пропала его дочка, а затем он и сам уехал.

— А чудно все же, как Терлинден помогал Сарториусам! Может, его мальчишки и в самом деле были замешаны в этом деле?

— Да… И Ларс так быстро тогда смотал удочки из деревни…

— А сейчас, я слышала, Терлинден даже предлагал этому убийце работу! Уму непостижимо! Вместо того чтобы выкурить его отсюда!

На несколько секунд в помещении воцарилась тишина. Участники дискуссии, похоже, задумались над смыслом сказанных слов. Потом все вдруг вновь загалдели с удвоенной силой. Пия решила прикинуться овечкой.

— Прошу прощения! — крикнула она, стараясь привлечь к себе внимание. — А кто он, этот Терлинден, о котором вы говорите?

Дамы мгновенно пришли в себя и, вспомнив, что они не одни, дружно заторопились, ссылаясь на разные неотложные дела. Большинство из них ушли без покупок, с пустыми корзинками. Осталась только Марго Рихтер, сидевшая за своей кассой. Во время разговора она помалкивала. Как и подобает хозяйке, она жадно впитывала все детали, но в дискуссию не вступала, соблюдая нейтралитет.

— Извините, мы не хотели распугать всех ваших покупателей, — смущенно сказала Пия.

Но та не очень-то и расстроилась внезапным бегством клиентов.

— Ничего, — ответила она. — Они придут потом, позже. — Клаудиус Терлинден — это шеф фирмы «Терлинден», там, в промышленной зоне. Эта семья и фирма существуют здесь уже больше ста лет. И без нее здесь ничего бы не было.

— Что вы имеете в виду?

— Терлиндены — народ щедрый. Они поддерживают клубы, церковь, школу, районную библиотеку. Это у них такая семейная традиция. И полдеревни работает на Терлиндена. Один его сын, которого Криста назвала местным дурачком, Тис, — это тихий, добрый парень, он и мухи не обидит. Я не могу себе представить, чтобы он что-то сделал с этой девушкой.

— Кстати, о девушке. Вы знаете Амели Фрёлих?

— Конечно знаю. — Она скривила губы в недоброй усмешке. — Она у нас личность известная. Видели бы вы, как она одевается! К тому же она работает у моей дочери в «Черном коне».

Пия кивнула и что-то пометила в своем блокноте. Шеф опять бросил ее на произвол судьбы: стоял рядом с отсутствующим видом и не произносил ни звука.

— А как по-вашему, что могло произойти с девушкой?

Марго Рихтер помедлила с ответом, но взгляд ее непроизвольно скользнул вправо, и Пия сразу же поняла, кого она подозревает: с ее «трона» за кассой «Золотой петух» был виден как на ладони. Эта болтовня о сыне Терлиндена была всего-навсего дезинформацией — на самом деле каждый подозревал Тобиаса Сарториуса. Ведь он, в конце концов, уже был однажды пойман на таких делах.

— Представления не имею… — уклончиво ответила Марго Рихтер. — Может, она еще объявится.

* * *

— Тобиасу Сарториусу грозит серьезная опасность! — заявила Пия с неподдельной тревогой в голосе, вернувшись в отдел. — Над ним в любой момент могут учинить самосуд. В пятницу вечером его избили в собственном сарае, а его отец постоянно получает анонимные письма с угрозами. Я уж не говорю о мазне на стене дома.

Остерманн уже поработал с компьютером Амели и пролистал ее дневник, написанный, к его досаде, какой-то тайнописью, которую ему пока не удалось расшифровать. Катрин Фахингер и Франк Бенке вернулись одновременно с Пией и Боденштайном. Похвастать им было нечем. У Амели не было близких подруг, она держалась особняком, разговаривала только в школьном автобусе с двумя своими одноклассницами, которые тоже жили в Альтенхайне. Правда, одна из них вспомнила, что Амели в последнее время проявляла повышенный интерес к Тобиасу Сарториусу и тем ужасным событиям одиннадцатилетней давности и то и дело возвращалась к этой теме. Она даже говорила с «этим типом». Причем не раз.

В комнату для совещаний вошел Остерманн с факсом в руке.

— Информация о последних звонках Амели по мобильному телефону, — сообщил он. — В субботу вечером, в двадцать два одиннадцать, был сделан последний звонок. На домашний телефон в Альтенхайне. Номер я уже установил.

— Сарториус? — спросил Боденштайн.

— Да. Связь длилась всего семь секунд. Разговора, очевидно, не было. До этого она двенадцать раз набирала этот номер и тут же нажимала «отбой». После двадцати двух одиннадцати ее телефон был выключен. Данных мобильного позиционирования нет, поскольку телефон пеленговался только одной базовой станцией, а ее радиус действия — около пяти километров.

— А входящие звонки, конечно, не пеленгуются? — полуутвердительно спросил Боденштайн.

Остерманн покачал головой.

— Что с компьютером?

— Я еще пока даже не взломал пароль, — уныло ответил Остерманн. — Но я просмотрел дневник. Во всяком случае, те места, которые мне удалось расшифровать. В нем часто упоминаются Тобиас Сарториус, какой-то Тис и какой-то Клаудиус.

— В связи с чем?

— Сарториусом и этим Клаудиусом она, похоже, активно интересовалась. В какой связи, пока сказать не могу.

— Хорошо. — Боденштайн окинул взглядом своих подчиненных. К нему вновь вернулась его прежняя решительность. — Значит, так: девушка пропала около сорока часов назад. Поэтому будем действовать по полной программе: мне нужны как минимум двести полицейских, собаки, вертолеты с тепловизорами… Бенке, вы организуете спецгруппу. Всех свободных сотрудников — на опрос жителей деревни! Фрау Фахингер, займитесь проверкой автобусных маршрутов и диспетчерских по вызову такси. Интересующий нас отрезок времени — между двадцатью двумя и двумя часами. Вопросы есть?

— Надо поговорить с Тисом и его отцом, — сказала Пия. — И с Тобиасом Сарториусом.

— Да. Этим сейчас займемся мы с вами. — Боденштайн еще раз обвел взглядом присутствующих. — Ах да, Остерманн, на вас — пресса, радио, телевидение и обычная процедура внесения данных в картотеку пропавших без вести. В восемнадцать часов все встречаемся здесь.

* * *

Через час Альтенхайн кишел полицейскими. Вместе с ними работал отряд кинологов со специально обученными собаками, которые брали даже следы месячной давности. Дежурный отряд полицейских численностью сто человек методически, метр за метром, прочесывал разбитую на квадраты прилегающую к деревне территорию. Вертолет, оснащенный тепловизором, барражировал над самыми верхушками деревьев альтенхайнского леса. Члены спецгруппы «Амели» звонили в каждый дом и в каждую квартиру Альтенхайна. Все были полны рвения и надежды на то, что девушка в ближайшие минуты будет найдена живой и невредимой. Каждый понимал серьезность и масштабность операции, в которой ставка делалась на быстрый результат. Телефон Боденштайна звонил почти не умолкая. Он посадил Пию за руль, а сам сосредоточенно координировал действия всех сил и подразделений. Выставить оцепление на улице перед домом Фрёлихов, чтобы оградить родителей от назойливых журналистов и зевак. Кинологи пусть начинают работу в том месте, где Амели видели в последний раз, то есть у «Черного коня». Да, подругу можно пропустить к родителям, священника тоже. Да, запись автоматической фотокамеры на выезде из деревни проверить обязательно. Нет, гражданские лица не должны принимать участие в поисках.

Когда они подъехали к «Золотому петуху», позвонила Николь Энгель и поинтересовалась ходом операции.

— Как только будут какие-нибудь результаты, вы, разумеется, узнаете о них первой, — лаконично ответил Боденштайн и перевел телефон в режим «без звука».

Им открыл Хартмут Сарториус, но дверь была на цепочке, и старик с враждебным недоверием смотрел на непрошеных гостей сквозь щель.

— Господин Сарториус, мы хотим поговорить с вашим сыном, — сказал Боденштайн. — Позвольте нам войти.

— Вы что, теперь будете подозревать его из-за каждой девчонки, которая не торопится домой?

Его слова прозвучали довольно грубо, почти агрессивно.

— Значит, вы уже в курсе?

— Еще бы! Такие новости разлетаются быстро.

— Мы не подозреваем Тобиаса. — Боденштайн, видя, в каком возбужденном состоянии находился Хартмут Сарториус, говорил с подчеркнутым спокойствием. — Но в тот вечер, когда пропала Амели, она тринадцать раз набирала номер вашего телефона.

Дверь захлопнулась, потом, после щелчка снимаемой предохранительной цепочки, вновь открылась, и Сарториус впустил их в дом. Он расправил плечи и явно старался держаться уверенно и независимо. Его сын выглядел ужасно. Он, сгорбившись, сидел на диване в гостиной, лицо его было обезображено кровоподтеками. Он лишь едва заметно кивнул Боденштайну и Пии, когда они вошли.

— Где вы были в субботу с двадцати двух часов до утра? — спросил Боденштайн.

— Ну вот, я же говорил! — воскликнул Хартмут Сарториус. — Мой сын весь вечер был дома. За день до этого на него напали прямо в нашем сарае и избили до полусмерти!

— В субботу, в двадцать два часа одиннадцать минут, Амели набрала ваш домашний номер. Ей ответили, но звонок был таким коротким, что разговора, по всей видимости, не было. До этого она еще несколько раз звонила вам.

— У нас автоответчик, который включается сразу же — из-за всех этих анонимных звонков с угрозами, — пояснил Сарториус-старший.

Тобиас невидящим взором смотрел куда-то в пустоту и, похоже, вообще не следил за разговором. «Он, конечно, понимает, что происходит в деревне и как настроены по отношению к нему альтенхайнцы», — подумала Пия.

— Как вы думаете, зачем Амели могла вам звонить? — спросила она его.

Он молча пожал плечами.

— Господин Сарториус! — произнесла она с нажимом. — Пропала девушка, которая жила по соседству и имела контакт с вами. Так что хотите вы этого или нет, но многие сразу же связали этот факт с вашим возвращением. Мы хотим помочь вам.

— Ну да, конечно! — с горечью произнес Хартмут Сарториус. — То же самое говорили ваши коллеги одиннадцать лет назад. Мы хотим помочь тебе, парень. Скажи, что ты сделал с девушками! А потом никто не верил ни единому его слову. Уходите! Тобиас весь вечер провел дома!

— Ладно, папа, не надо, — вдруг подал голос Тобиас. — Я знаю, ты желаешь мне добра…

Он посмотрел на Пию. У него были красные глаза.

— Я случайно встретил Амели в субботу днем. В лесу. Ей нужно было что-то срочно рассказать мне. Она явно что-то узнала о тех событиях. Но тут появилась Надя, и Амели ушла. Наверное, поэтому она и пыталась потом дозвониться до меня. Мобильного телефона у меня нет, поэтому она, наверное, и набирала наш домашний номер.

Пия вспомнила о своей встрече с Надей фон Бредо, о серебристом «порше-кайене». Все это было похоже на правду.

— И что она вам успела рассказать? — спросил Боденштайн.

— К сожалению, не много. Она сказала, что есть человек, который видел все, что тогда произошло. Она упоминала Тиса и какие-то картины, на которых изображен Лаутербах.

— Кто?

— Грегор Лаутербах.

— Министр культуры?

— Да. Он ведь живет прямо рядом с домом отца Амели. Раньше он был учителем Лауры и Штефани.

— И вашим, кажется, тоже?