Святой едва одержал улыбку, поскольку жестянки были предусмотрительно наполнены борной кислотой. Но он с опаской оглянулся на поставленный возле кресла чемодан и придал лицу непроницаемое выражение.

– Но не следует беспокоиться, – продолжал Ренвей, – в полицию сообщать я не собираюсь. Это не мое дело. Мне просто интересно, почему такой человек, как вы – умный, смелый, отличный пилот, – впустую тратит время на такую мелочевку.

– Не такая уж это и мелочевка, – облизнул губы Саймон. – А что мне еще делать? Сейчас не так много найдется занятий для безработного аса. Вы же сами знаете, что ветеранов войны нынче хоть пруд пруди. А я в достаточно отчаянном положении – мне очень нужны деньги.

– Но на этом миллион не заработаешь.

– Если вы мне скажете, на чем можно заработать миллион, то я его заработаю.

Ренвей сделал еще глоток виски и поставил стакан на стол. За последние минуты нервы его настолько натянулись, что, казалось, вот-вот лопнут. И все-таки у него было какое-то сумасшедшее предчувствие удачи, которую все еще можно ухватить за хвост, если рискнуть. Удача эта чудесным, невероятным образом буквально свалилась о неба в лице этого широкоплечего синеглазого молодого человека, сидевшего в кресле напротив. Ренвей промокнул губы шелковым платком и убрал его в карман.

– Завтра утром, – сказал он, – из Кройдона в Париж вылетает самолет с десятью тоннами золота на борту. Фактическая стоимость этого золота составляет ровно три миллиона фунтов стерлингов. Этот самолет будет сбит над Ла-Маншем, и золото будет похищено. Если вы находитесь в достаточно отчаянном положении, то это сделаете именно вы.

— Ну, если бы тебе прострелили башку, ты мог бы, вероятно, есть что угодно. Если смог бы жевать. Вам не на что жаловаться, мистер Беннетт.

Глава 7

— Пожалуй. — Он тряхнул головой и снова поглядел на нее. — Как же приятно видеть тебя, Крис! Ты мой первый посетитель.

Саймону Темплеру не пришлось даже притворяться: его застывшая поза и выражение лица были самыми настоящими.

— Я–то знаю, была здесь и раньше.

Стив облизал губы, припоминая свою последнюю ночь в «Какаду». Гросс мертв, он умер на месте еще до того, как Стива унесли к ожидавшей его «скорой помощи». Марго наблюдала, как он умирал. Воспользовавшись тем, что она пребывала шоке, полицейские выудили из нее правду. На второй день его пребывания в больнице Стива посетил сержант Джо Райли, которому он рассказал все, что знал, в том числе и о покупателе пистолета Филипе Ноуле, чей труп должен был находиться под платанами близ Сухого озера. Этот факт и находки экспертов–криминалистов прояснили все дело. Стив взглянул на Крис:

Где-то в уголке сознания он кланялся бесконечной щедрости судьбы. Он, когда летел сюда, описал широкую дугу над морем и заглушил мотор над скалами, представляющими собой южную границу поместья. Потом ему пришлось изображать вину и продажность, и вся эта игра основывалась только на оптимизме. Но все, что Саймон знал и о чем догадывался, вся эта зыбкая идея выдать себя за занимающегося темными делишками пилота оказалась настолько смехотворной, что он временно онемел. По его задумке, надо было только взглянуть на Марч-хаус изнутри и прямиком направиться в ближайший полицейский участок. А теперь ему открылось такое, чему вообще трудно было поверить.

— Ты хоть понимаешь, что спасла мне жизнь? Я имею в виду твою проделку с микрофоном и любящим тебя копом.

Крис хихикнула:

– Это невозможно, – отозвался он наконец.

— Как же он взъярился! Они уже вознамерились заточить меня навечно. Им пришлось поехать на личной машине Райли. Да, Стив, боюсь, он уже не питает ко мне нежных чувств.

– Это возможно для людей, которые обладают достаточной смелостью, чтобы пойти на большой риск ради трех миллионов фунтов, – возразил Ренвей. – У меня есть вся необходимая информация. Все уже подготовлено. Последнее, что требуется для успешного завершения операции, – это отличный летчик.

Стив рассмеялся, потом застонал и тронул рукой повязку на животе.

– А я-то, признаться, думал, что летчик – это первое, что требуется, – заметил Саймон и вытащил новую сигарету.

Крис наклонилась к нему и взяла за руку:

– Это и было первое. – Ренвей сделал еще глоток. Теперь он говорил более спокойно, и уверенность его крепла с каждым словом. Его выцветшие глаза непрерывно ощупывали лицо Святого со всех сторон. – У меня был идеальный пилот, но с ним случилось несчастье. Искать другого не было времени. Я собирался сбить самолет сам, но я плохой летчик и, кроме того, не имею никакого боевого опыта. Я могу промахнуться и все испортить. А вы не промахнетесь и ничего не испортите.

— Извини.

— Не надо извиняться — немного смеха мне не помешает. — Он крепко сжал ее руку. — Ты так рано встала! Уж не торчала ли ты тут, у входа?

Когда Саймон встретил взгляд косящих глаз, у него сложилось впечатление, что Ренвей сошел с ума. Ему пришлось даже сделать сознательное усилие, чтобы освободиться от этого впечатления, пока он складывал вместе части головоломки в свете того, что сказал Ренвей.

— Ага. — Она вскинула голову. — Я приходила и раньше, но меня не пускали к тебе. Вот я и крутилась поблизости, следя за поведением твоих сиделок. — Ее брови сошлись, а яркие губы поддались. — Слишком много пациентов увлекаются своими сиделками.

Значит, летчик был. И был это, скорее всего, Мануэль Энрике, который нашел свою смерть на Брайтон-роуд. С неба свалился новый пилот, и ровно через двадцать минут ему предлагают освободившееся место. При всем уважении к богам удачи было похоже, что перед новым пилотом прямо красный ковер расстилают.

Стив просиял:

– Здесь нужен не только опытный летчик, – механически заметил Святой. – Здесь нужен еще и настоящий боевой самолет, с пулеметами и всем остальным.

— Как тебе моя сиделка?

– Такой самолет есть, – ответил Ренвей. – Вчера ночью я угнал его с завода \"Хаукер\". Эти самолеты построены для правительства Моравии. Та машина, которую я угнал, проходила испытания на полигоне, так что пулеметы на ней установлены. Я прихватил еще три запасные ленты с патронами. Самолет я перегнал сюда сам, и это была моя первая ночная посадка.

— Она слишком толста.

\"И не совсем чистая посадка\", – припомнил Саймон. Но тут он увидел не находящие себе места руки Ренвея и внезапно многое понял.

— Однако привлекательна.

— Не думаю. Я договорилась о другой сиделке для тебя.

Летчик действительно был, но с ним произошел \"несчастный случай\". И хотя летчику принадлежала важнейшая роль в планах, Ренвей просто не мог от них отказаться. Для Ренвея эти планы превратились в манию, и эта мания привела его на грань сумасшествия. Хотя Энрике и был жертв, Ренвей все же угнал самолет и летел на нем сам, а напряжение от непривычного ночного полета и посадки потрясло его до глубины души. Но Ренвей так и не смог отказаться от своей цели. И вот в конце восьмичасового бессонного кошмара появляется новый летчик – это выход из положения, спасение и та соломинка, за которую Ренвей мог ухватиться и даже сохранить иллюзию того, что он действует как супермен, просто использующий живой инструмент в своих интересах. Саймон вспомнил, с какой решительностью Ренвей заговорил о своих планах после довольно долгого молчания, и все встало на свои места. \"Странно, – подумал он, – ведь стольких блестящих преступников привело к гибели то, что они возомнили себя суперменами и питали иллюзии, будто могут подчинять себе душу и тело человека силой своей личности. Все это ерунда и существует только в сознании параноиков, одержимых манией величия\".

— Что–что?

— Договорилась о новой сиделке для тебя. Стив вытаращился на нее:

– Вы угнали самолет и садились ночью? – переспросил Саймон, и в его тоне слышались недоверие, восхищение и самое настоящее уважение.

— О старой дряхлой карге, разумеется?

— Нет, если честно, — она посерьезнела, — это по–настоящему красивая сиделка, к тому же молодая.

– Конечно.

— Кроме шуток?

— Кроме шуток.

– Неплохо для начала, – сказал Саймон, гася сигарету и тут же закуривая следующую. – Но самолет с золотом, и летчики тоже будут вооружены, да к тому же они будут постоянно держать связь е землей по радио...

— Ну, Крис, ты просто прелесть. Ты не будешь возражать… если я… увлекусь одной из сиделок?

– Ну и что? – спокойно возразил Ренвей. – Время сейчас не военное, и нападения они не ожидают. Они увидят просто еще один самолет, который хочет их обогнать. Воздушное движение на этом маршруте всегда довольно интенсивное, и им даже в голову ничего не придет. Тут-то вы на них и спикируете. С вашим опытом такую цель сбить просто. Пара хороших очередей – и все будет кончено задолго до тою, как они смогут передать что-либо на землю и поднять тревогу. Как только их радио замолчит, я буду имитировать их передачи. У меня в доме смонтирована коротковолновая радиостанция, имеются записи передач всех самолетов, перелетавших Ла-Манш за последний месяц. Мне известны также все коды. Наземные и береговые станции ничего не заподозрят вплоть до того момента, когда самолет не прибудет в назначенное время.

— Может быть.

Святой курил и неотрывно смотрел на бледное спокойное лицо Ренвея. Ему вдруг пришло в голову, что если Ренвей и сумасшедший, то его сумасшествие весьма рационально.

— Крис!

— Ммм?

– Но думать надо не только о самолетах, – сказал Святой. – Ведь есть еще и корабли. Что, если все это увидят с какого-нибудь корабля?

— Иди–ка сюда.

– Вы, уважаемый, думаете о том, что я продумал еще два месяца назад. Я мог бы привести гораздо больше возражений, чем вы. Например, я мог бы сказать, что все время, когда самолет будет лететь над Ла-Маншем, у побережья Англии и Франции будут курсировать специальные катера. Возможно, один из них и успеет к месту падения самолета. Тогда часть вашей задачи будет заключаться в том, чтобы пулеметным огнем держать их на расстоянии, пока все золото не окажется в надежном месте.

— Куда это?

– Но как же вы собираетесь это сделать? – недоумевал Святой. – Ведь за пять минут десять тонн золота с затонувшего самолета не поднимешь.

– Все это уже организовано, – ответил Ренвей, и в его глазах внезапно появилось хитрое выражение. Он налил себе еще виски, выпил и облизал губы. Боясь, что выболтал уже слишком много, он добавил: – Вам нужно думать только о своем участии. Ну как, согласны?

— Сюда, глупенькая. Нагнись.

– Согласен, – кивнул Саймон после короткого раздумья.

Она наклонилась к нему, сверкая глазами. Стив обвил левой рукой ее шею и притянул ее лицо к своему, но тут кто–то кашлянул.

Ренвей еще некоторое время смотрел на него, и Святой прямо физически ощутил, что тот расслабился, будто от действия успокаивающего лекарства.

Стив оглянулся. В ногах койки стоял мужчина.

– Тогда нет необходимости посылать в деревню моего шофера.

— Убирайся! — крикнул Стив. — Какого черта? Разве ты не видишь, что я занят?

– А как насчет моего самолета?

Но мужчина продолжал стоять. Стив прорычал:

– Можете держать его здесь до тех пор, пока он вам снова не понадобится. В доме у меня много места, а один из моих механиков выяснит и устранит неисправность на вашем самолете.

— Черт! Убирайся, я сказал!

Святой на секунду похолодел – любой механик сразу же поймет, что самолет абсолютно исправен. Тем не менее он спокойно ответил:

Протянув руку, он нажал кнопку на столике у кровати, потом обессиленно откинулся на подушки.

– Это очень любезно с вашей стороны.

— Сестра! — завопил он. — Сестра!

Ренвей взял чемоданчик Саймона и запер его в большой сейф, вделанный в стену в другом конце комнаты. Обернувшись, он довольно потер руки.

Крис едва сдерживалась, чтобы не засмеяться.

– Ваши... э-э-э... образцы будут здесь в безопасности, пока снова не понадобятся вам. Пойдемте займемся вашим самолетом.

— Дурачок! — Она все–таки хихикнула. — Он и есть твоя новая сиделка!

Они вышли из дома и прошли через розарий на ту поляну, где Святой совершил посадку. Саймон чувствовал, как его карман оттягивает пистолет, и это его немного успокаивало. Руки Ренвея перестали нервно подергиваться, и теперь его плотная фигура излучала какое-то неестественное спокойствие...

Стив нахмурился, но тут же расхохотался. Потом застонал и, когда Крис заботливо склонилась над ним, снова положил ладонь ей на затылок, протягивая к ней губы. К черту всех сиделок!

Ренвей продолжал разговор так же монотонно, как если бы описывал форму грядки со спаржей:

— Крис, — промолвил он, — поцелуемся на счастье?

– Номер транспортного самолета и время вылета станут мне известны через пять минут после взлета из Кройдона, так что у вас будет вполне достаточно времени, чтобы взлететь самому и встретить тот самолет в воздухе.

Она улыбнулась и, прежде чем поцеловать его, мягко пробормотала:

— Ага, на мое счастье.

В дальнем конце поля стоял большой дощатый сарай, к одной стене которого примыкала живая изгородь. Ренвей постучал в небольшую дверь. Она немного приоткрылась, и в щель выглянуло испачканное копотью и маслом лицо одетого в рабочий комбинезон человека. Узнав Ренвея, он раскрыл дверь, и все прошли внутрь.

В сарае было просторно, прохладно и темновато после солнечного света на улице, поскольку сарай был освещен только парой ламп, подвешенных к балкам высоко под потолком. Внимание Саймона сразу привлек тупоносый серый истребитель \"хаукер\", стоявший у противоположной стены. Через два-три часа его вообще трудно будет узнать (да и то только по торчащим перед кабиной летчика пулеметам), поскольку еще один человек в комбинезоне стоял на стремянке и закрашивал серой краской опознавательные знаки на крыльях. Но на хвостовом оперении они еще не были закрашены, и это больше всего убеждало Святого в том, что он находится не в плену какого-то фантастического сна, а столкнулся лицом к лицу с потрясающей реальностью.

Патрик Квентин

Мой сын убийца?

Саймон снова достал портсигар и повнимательнее осмотрелся вокруг. Еще находясь в воздухе, он угадал, что поле, примыкающее к той площадке, где он посадил свой самолет, и было тем местом, где несколько часов назад в темноте он наблюдал посадку \"хаукера\". Это подтверждалось и тем, что в стене сарая были еще одни широкие ворота, контур которых был заметен изнутри по проникающему в щели солнечному свету. В одном углу были сложены бочки с бензином, в другом углу стоял верстак и какой-то станок. Упомянутые Ренвеем запасные пулеметные ленты лежали под верстаком, а рядом на деревянном стеллаже Саймон увидел какие-то грушевидные предметы и сразу понял, что это бомбы. Он указал на них пальцем.

– Это что, против спасательных катеров? – спросил он, и Ренвей утвердительно кивнул в ответ.

Глава 1

Саймон сжал зубами сигарету, но прикуривать благоразумно не стал.

В субботу утром я еще лежал в постели, когда Лера, моя домработница, окружившая меня материнской заботой с тех пор, как я остался один, принесла на подносе завтрак. Честно говоря, я не привык есть в постели, но мне не хотелось ее обижать.

– А не слишком ли это рискованно? Ведь сюда любой может заглянуть и увидеть все эти штучки.

Я просматривал утреннюю почту и рукопись одной из повестей, присланную мне из конторы домой, и слышал, как Лера убирала соседнюю комнату, стараясь не шуметь. Для нее издатель был весьма значительной личностью, которую во время работы ни в коем случае нельзя беспокоить.

Губы Ренвея чуть шевельнулись, и можно было бы даже подумать, что он улыбается, но это была не улыбка, а гримаса, и выглядела она ужасно.

Раздался телефонный звонок. Сняв трубку, я услышал голос Билла. Невзирая на наш конфликт, я не мог удержаться от глупой жалости.

– Доброе утро, папа!

– У меня два типа слуг: те, которым я доверяю, и те, которые просто выполняют свою работу. Первые не представляют никакой опасности, и мне, конечно, жаль, что с Энрике произошел несчастный случай. – Он сделал паузу и еще раз окинул взглядом Святого, а потом указал на большой электрогенератор, установленный на бетонном основании. – Для вторых это здание является помещением моей собственной электростанции. Двери постоянно заперты, и слугам нет никакого резона проявлять любопытство, тем более что всей прислуге на завтра специально предоставлен выходной день.

– Здравствуй, Билл!

Ренвей продолжал иронически смотреть на Святого, как будто знал, что существует еще одна трудность, о которой он не упомянул, но Святой уже угадал ответ на этот вопрос. Чемоданчик с \"образцами\", запертый хозяином поместья в сейф, представлял собой довольно надежную гарантию верной службы пилота-авантюриста, но это было только мнение Хьюго Ренвея. Святой даже начал проникаться уважением к той тщательности, с которой постоянный чиновник казначейства подготовил свое преступление. Тем временем два механика вкатили его самолет в сарай через широкие раздвижные двери. Когда они шли обратно к дому, Ренвей глянул на часы.

Мы замолчали. Я настолько остро чувствовал смущение сына, будто он был рядом со мной. Мне хотелось помочь ему, но я сам слегка растерялся.

– Сейчас мне нужно заняться кое-какими делами, – сказал он, – а вы с пользой проведете время и познакомитесь с моими помощниками.

Войдя в дом через другую дверь, они прошли по длинному темному коридору с низким потолком и очутились в большой, обшитой деревом комнате с маленькими зарешеченными окнами. Саймон инстинктивно пригнулся, по оказалось, что он вполне может стоять во весь рост под закопченными дубовыми балками, перекрещивающими потолок, В центре комнаты стоял бильярдный стол, вокруг которого была разложена ковровая дорожка, а в одной из стен находился открытый, выложенный кирпичом камин; но вообще комната выглядела так, как будто ею давно не пользовались, и в ней стоял запах сырости.

– Как поживаешь, папа?

– Марч-хаус представляет собой архитектурную свалку, – равнодушно пояснил Ренвей. – Мы сейчас находимся в самой старой части дома, которая относится к пятнадцатому веку. А вот это я обнаружил совершенно случайно...

\"Вот это\" оказалось частью облицовки размером примерно пять с половиной на три фута, которая открылась на невидимых шарнирах. Саймон не успел заметить, что сделал Ренвей, чтобы открыть дверцу. Ренвей пошарил в темном проеме и включил свет.

– Прекрасно. А ты?

– Мне не известно, куда первоначально вел этот подземный ход, – сказал он, когда они осторожно спускались по шаткой деревянной лестнице. – Сейчас он ведет в подвал. В более поздней части дома имеется еще один обыкновенный вход из кухни, но я велел заложить его кирпичом.

– Хорошо.

У подножия лестницы начинался облицованный камнем узкий туннель. Ренвей повернул еще один выключатель, и они пошли вперед, согнувшись почти пополам. Кое-где просевший свод подпирали бревна, но почти на всем протяжении полукруглый потолок туннеля состоял из самородного мелового камня.

Он не звонил около четырех месяцев. Я не раз представлял себе эту минуту, ждал ее, даже раздумывал, как нам добиться согласия. А сейчас, когда появилась такая возможность, я лишь смог спросить:

– Ты сейчас где?

Саймон Темплер, который видел больше потайных дверей, коридоров и комнат, чем кто-либо еще, никогда не переставал удивляться чудесам подземелий. Он следовал за Ренвеем с неподдельным энтузиазмом, но в то же время очень бдительно осматривался вокруг, ибо ему пришло в голову, что сэр Хьюго Ренвей может оказаться еще более умным и предусмотрительным, чем Саймону подумалось с самого начала, и ему не хотелось от внезапного толчка полететь в какой-нибудь скрытый колодец и умереть там от голода и жажды, размышляя о пагубных последствиях чрезмерной самонадеянности.

– У себя дома. Ты занят, папа?

Ярдов через пятнадцать Ренвей резко повернул и пропал из виду, а Саймон еще более осторожно двинулся вперед. Завернув за угол, он очутился в довольно просторной каменной пещере, освещенной несколькими электрическими лампочками. В дальнем ее конце стоял ряд кроватей, посередине лежал дешевый квадратный ковер. Обстановка состояла из деревянного стола, пары умывальников и разнокалиберных стульев и кресел. За столом играли в карты четверо человек, пятый пришивал пуговицу к своему пиджаку, а шестой читал газету. Все они напряженно повернулись ко входу в туннель, и Святой незаметно опустил руки вдоль тела, чтобы в случае чего быстро выхватить пистолет.

– Да. Ронни еще в Англии, но скоро он должен вернуться. Обычно, когда я упоминал имя Ронни, Билл делал саркастические замечания на тему «хозяин и слуга».

– Ага!

– Джентльмены, – прозвучал хорошо поставленный голос Ренвея, – позвольте представить вам мистера Томбса, который займет место Энрике.

Снова пауза, наконец он спросил:

– А сейчас ты работаешь над чем–нибудь?

Присутствующие отреагировали на представление молча, не моргнув глазом. Ренвей повернулся к Святому и по очереди представил присутствующих:

– Нет.

– Это мистер Петрович, мистер Джедди, мистер Парго...

– Знаешь… Кое–что случилось. Очень важное. Я почувствовал легкое беспокойство.

– У тебя неприятности?

– Да нет, ничего такого…

Каждый в ответ коротко кивал, а Саймон, разглядывая их, пришел к выводу, что ему раньше никогда не приходилось видеть банду таких отъявленных головорезов, которые собрались теперь в подземелье дома английского аристократа. Вид этих мрачных и неподвижных людей окончательно убедил его в том, что если сэр Хьюго Ренвей и маньяк, то маньяк, обладающий холодным логическим мышлением и решительностью, которые могут помочь в осуществлении его безумного плана.

В его голосе слышалось знакомое мне нетерпение. Но он овладел собой. По каким–то неизвестным мне причинам он был необыкновенно вежлив.

Саймон взглянул на газету, которую один из присутствующих положил на стол. Ему сразу бросился в глаза кричащий жирный заголовок наверху страницы: \"Святой угнал военный самолет\".

– Слушай, к тебе можно зайти?

Это напомнило Саймону, что он еще не узнал имени своего нового работодателя.

– Конечно.

– Так вы и есть Святой? – спросил он.

– Спасибо, папа. До свидания!

– Да, – опустив веки, ответил Ренвей.

Билл подождал минуту, словно разговор его не удовлетворил, и он хотел еще что–то добавить. Потом положил трубку.

Я еще немного полежал в кровати, думая о нашей с ним размолвке. Билл не попросит разрешения вернуться. Это я почувствовал по его тону. А впрочем, даже если бы он и попросил, то я не уверен, что сам захочу этого. Четыре месяца назад, после нашей ссоры, он взял свои вещи и оставил мой дом. За это время я привык к его отсутствию. Казалось даже, что так спокойнее. Я знал, что покой этот обманчив. Мне сорок два года. Без сына жизнь для меня стала пустой и бессодержательной, она ограничилась работой в издательстве, запутанными отношениями с Ронни, редкими встречами с моим младшим братом Петером и его женой Ирис и кошмарными воспоминаниями о Фелиции…

Глава 8

Я встал, надел махровый халат и вышел из комнаты.

Судя по часам, Саймон Темплер провел в той тайной пещере около восемнадцати часов. Без этого ему легко могло показаться, что прошло восемнадцать дней.

– Лера, звонил Билл. Сейчас он приедет. Она нахмурилась.

Пещера была настолько отделена от действительности, от обычной смены дня и ночи в обычном мире, что время потеряло всякое значение. Иногда кто-то подходил к стоящему в углу шкафу, доставал хлеб, сыр, бобы или бутылку пива; временами к нему присоединялись те, кто тоже хотел чего-нибудь перекусить или выпить. Один из игроков встал из-за стола, улегся на кровать, заснул и захрапел. Другой игрок перетасовал колоду и взглянул на Святого.

– Он хочет вернуться?

– Сыграть не хотите?

– Не думаю.

Саймон сел на освободившийся стул и взял стопку фишек. Чисто от скуки он провел за картами два часа и проиграл пять фишек.

– А что ему надо?

– Это будет пятьсот фунтов, – сказал Парго, огрызком карандаша записывая цифры на засаленном клочке бумаги.

– Не знаю.

– Но у меня нет с собой пятисот фунтов, – возразил Святой.

Она посмотрела на меня и сказала:

– А у нас ни у кого нет, – ответил Парго, по-крысиному оскалившись. – Но послезавтра деньги появятся у всех.

– Только не разрешайте ему снова сесть вам на голову. Вы достаточно много для него сделали: у него собственная квартира, вы даете ему еженедельно но пятьдесят долларов! Неблагодарный мальчишка! Ему всего девятнадцать лет, и никакого уважения к своему отцу…

Это произвело на Саймона неприятное впечатление. Он посмотрел, как Джедди совершенно равнодушно сгреб стопку фишек, которые при таком обменном курсе стоили никак не меньше трех тысяч фунтов. Однако то, что мистер Джедди принадлежал к тому типу людей, которые и за шиллинг убить могут, было совершенно очевидно, как было очевидно и то, что он не брился уже три дня.

Мне не хотелось слушать излияния Леры. Она судит о Билле лишь по последним трем годам и не знает, каким он был до смерти матери и как эта смерть на него повлияла. А я знал! Поэтому и не мог осуждать сына за то, что было виной Фелиции. Виной? Но это слишком узкое определение: вернее, за то, чему Фелиция была причиной.

Я похлопал Леру по плечу.

Все другие производили примерно такое же впечатление, да и выглядели так же. Нет, наружностью они, конечно, друг от друга отличались. Например, Петровиц был плотным и бородатым, а Парго – тощим, с крысиной мордочкой и желтыми зубами, но у всех была одна общая черта. С этой чертой Святой хорошо познакомился по другую сторону Атлантического океана, и она была присуща представителям всех рас и национальностей. Попрыгунчик, который не сумел бы и слова правильно написать даже во имя спасения своей жизни, узнал бы ее с первого взгляда. Эта черта – холодные, безжизненные глаза настоящего убийцы. Но убийцы, как и певцы, делятся на категории, а находившиеся в пещере люди явно не принадлежали к тем, кто поет в Королевской опере, собирает коллекции бриллиантов или роскошных лимузинов. Скорее, они принадлежали к бродячим певцам, являющим свои таланты на грязных улочках в надежде заработать монетку-другую, то есть были париями своей профессии. И это были люди, в которых Ренвей как-то сумел вселить такую уверенность в успех своей затеи, что они совершенно спокойно проигрывали свои гипотетические капиталы сотнями фунтов.

– Хорошо, Лера. Когда он придет, проводите его в гостиную. А пока я хочу принять ванну.

Одному Богу известно, как Ренвею удалось собрать их всех вместе – впоследствии ни Святой, пи Тил не смогли этого выяснить. Но эти люди представляли собой шесть удивительных экспонатов уже долго собираемой Святым коллекции личностей. Они были живыми доказательствами того, что сэр Хьюго Ренвей, которого Саймон Темплер считал неспособным возглавить ничего более пиратского, чем помпезный коллективный выход из членов консервативной партии, нашел способ организовать то, что могло оказаться одним из наиболее впечатляющих ограблений в истории преступного мира.

Проходя мимо портрета Фелиции в серебряной раме, я взглянул на него, уже не стараясь разгадать тайны, скрытой в темных загадочных глазах и нервной элегантности склоненной головы. Вероятно, очень многие люди удивлялись, почему я не спрятал этот портрет. Некоторые думали, что я все еще люблю Фелицию.

Три года назад, в солнечное июньское утро, она выбросилась из окна. Я тогда уехал в Калифорнию заключать договор с каким–то автором. Билл, неожиданно вернувшийся со школьным товарищем, застал в квартире полицию. С тех пор у нас с сыном начались недоразумения, и это было причиной того, что воспоминания о Фелиции не исчезали из памяти.

И эти люди приняли Святого за своего. Когда они разговаривали (если разговаривали вообще), то изъяснялись неохотно, негромко и немногословно. Саймону вопросов они не задавали, и он совершенно точно знал, что они проявила бы удивление и враждебность, если бы он спросил их о чем-нибудь. Никто никогда не упоминал о деле, ради которого они собрались: либо все детали были уже давным-давно обсуждены и обсуждать было нечего, либо они были так заражены привычной подозрительностью, что никакой обсуждение даже и начаться не могло. Саймон пришел к заключению, что это были не только самые отвратительные, но и самые скучные бандюги, которых он когда-либо встречал.

Принимая душ, я с тупой горечью думал о Фелиции, которая убила нашу любовь. Когда я получил телеграмму и возвращался домой, то решил, что это несчастный случай, с которым необходимо примириться. Но показания пяти свидетелей, видевших ее сидящей на подоконнике и курившей сигарету в течение минуты перед тем, как она прыгнула, положили конец моему убеждению в том, что моя жена была так же счастлива со мной, как и я с ней. Теперь я уже не задумывался над тем, почему женщина, любимая мужем и сыном, решается вдруг в июньский солнечный день перечеркнуть долгие годы своего супружества и материнства. Просто я констатировал, что так случилось. Это был факт, который (хотя каждый из нас об этом и не вспомнит) отравит еще не одну мою встречу с Биллом.

Человек, читавший газету, сложил ее и присоединился к тем, которые улеглись спать. Саймон взял газету и просмотрел ее в надежде найти самое последнее описание своих собственных мифических действий. В газете было напечатано то, чего он более или менее ожидал, но заголовок \"Скотланд-Ярд проявляет активность\" заставил его улыбнуться. Скотланд-Ярд наверняка проявлял активность – должно быть, к этому часу все полицейские уже прыгали, как блохи на горячей сковородке, но Саймон многое бы отдал, чтобы увидеть их лица, если бы случилось чудо и они нашли бы его именно в эту минуту. Но, как впоследствии оказалось, это удовольствие ему ничего не стоило.

– Да погасите же этот чертов свет! – наконец проорал чей-то голос.

Чтобы поднять настроение, я заставил себя думать о Ронни. Ронни Шелдон был миллионером, он не только дал мне работу сразу после окончания университета, но и сделал меня равноправным компаньоном в издательстве «Шелдон и Дулитч». Он был моим единственным другом. Своих знакомых он покорял доброжелательностью, свойственной только очень богатым людям. Все считали меня его тенью, подхалимом, чем–то вроде его дорогой обувной щетки. Но я никогда не придавал значения тому, что думают обо мне. Кроме его сестры и, быть может, лакея, я был единственным человеком, разделявшим с Ронни его одиночество. Он постоянно боялся, что свет его оттолкнет. Эти отношения не были односторонними, так как и Ронни был моей опорой. Он никогда не чувствовал себя свободно с Фелицией, которая относилась к нему сдержанно. После ее самоубийства только Ронни смог поставить меня на ноги, благодаря исключительному терпению, чуткости и сердечности – человеческим достоинствам, которые обычно несвойственны богачам… Такой внезапный шестимесячный отъезд, – чтобы «не торопясь узнать литературный климат Англии», – был типичен для Ронни. Если он увлекался чем–нибудь новым, то оно захватывало всю его душу. Он давно хотел посетить Европу и наконец исполнил свое намерение. Издательство было оставлено на меня. Поток телеграмм по делу американских прав английского писателя Лейгтона был единственным признаком существования Ронни. Это означало, что все идет хорошо. Если бы ему в чем–либо не повезло, то я тут же услышал бы по телефону: «Ради бога, Жак, садись в первый самолет… Проклятье, старина!.. Зачем я уезжал?.. Как только тебя нет, всегда что–то случается…»

Саймон вытянулся на жесткой постели и продолжал размышлять в темноте, а к храпящему хору тем временем присоединялись все новые исполнители. Некоторое время спустя Саймон и сам провалился в сон.

При мысли о Ронни я улыбнулся. С улыбкой на лице я вернулся в спальню. На кровати сидел Билл. Он перелистывал машинописные страницы и в первую минуту не заметил меня. Он напоминал мне мое собственное изображение, которое минуту назад я видел в зеркале ванной. И как всегда, это сходство растрогало меня: те же светлые волосы, широкий лоб, прямой нос, тот же овал лица. Словно это я двадцать лет назад – юный, упрямый, не мучимый сомнениями, сидевший в своей первой меблированной комнате в Манхеттене, готовый покорить мир, имея за душой такие достижения, как издание студенческой газетенки и два сезона в футбольной команде.

Когда он проснулся, в пещере снова горел свет, а находившиеся там люди натягивали одежду и пили горячий чай. Один за другим они побрели к туннелю. Саймон плеснул в лицо холодной водой и тоже присоединился к процессии, постепенно просыпаясь. Часы показывали половину пятого, но утра или вечера, сказать было трудно, потому что он утратил чувство времени. Однако когда они поднялись по скрипучей лестнице, Саймон увидел, что снаружи все еще тем по. У выхода стоял одетый в легкое пальто Ренвей, который кивком подозвал Святого.

Заметив меня, он быстро поднялся, улыбнулся и отбросил со лба волосы. Сходство исчезло. Улыбка, наклон головы и карие загадочные глаза поразительно напоминали Фелицию. Он шутливо сказал:

– Ну, как у вас дела? – осведомился он.

– Лера хотела преградить мне дорогу в спальню, как ангел с пылающим мечом. Но думаю, ты не рассердишься на то, что я прошел сюда.

Прежде чем ответить, Саймон проследил за двумя отставшими, которые выбрались через потайную дверцу в стене и последовали за остальными.

Сознавая напряженность момента, мы вдруг крепко пожали друг другу руки, чего раньше с нами не случалось. Но и это не привело к разрядке, скорее наоборот. Я задал пару банальных вопросов о его жизни в Гринвич–городке. Он ответил вежливо и сдержанно, как бы давая понять, что пришел не ради примирения и сближения со мной. До сих пор Билл не дал мне своего адреса и сейчас не сообщил его. Он рассказал только, что квартира у него маленькая, но ему нравится, что он встречается с некоторыми интересными людьми, а его повесть подходит к концу.

– Бывал я и в лучшей компании, – пробормотал он.

Билл решил стать писателем. Когда он был на первом курсе Колумбийского университета, ему не везло. Он решил, что университет – это пустая трата времени. Поэтому ему надо отдохнуть и «найти себя», но сделать это он сможет лишь в том случае если совсем отрешится от меня и начнет жить самостоятельно. Я, конечно, не верил в его писательский талант. Это попросту был порыв, еще одно усилие уйти от себя и от того ужаса, в который повергло его самоубийство матери. От его детских аргументов я уставал, как от пытки каплями воды. Когда же в его глазах появлялись одновременно презрение и сожаление, я знал, что он думает: «Ты уже довел мою мать, а теперь хочешь довести меня». Я был уничтожен. Таким образом, он выиграл свою независимость, собственную квартиру и те пятьдесят долларов в неделю, которые так уязвляли Леру.

Казалось, Ренвей ответа не услышал, и складывалось впечатление, что эта сторона жизни мистера Томбса его нимало не заботит. Подняв руку на уровень плеча, Ренвей что-то там повернул или нажал в обшивке, и потайная дверь с легким щелчком закрылась.

Он коротко рассказал мне о своей жизни. Я был для него одновременно и слишком близким, и слишком чужим, чтобы спросить без обиняков о причине его посещения. Поэтому я не мешал ему подходить к этому вопросу так, как ему хотелось. Он говорил о своих новых приятелях, а потом более подробно – о девушке.

– Пора вам побольше узнать о наших приготовлениях, – сказал он.

– Она необыкновенно способна. Настоящий талант. Ее зовут Сильвия Ример. Она написала большую повесть в стихах. Ронни ее читал, даже хотел издать. Несколько ее стихотворений было напечатано в «Литературном ревю». Она исключительная, никогда в жизни я не встречал такого необыкновенного человека.

Из дома они вышли тем же путем, которым вошли прошлым утром. Шедшие впереди них люди, поеживаясь, привычно двигались вперед по густой траве, как будто этот маршрут был им хорошо знаком. На земле Святой видел пятна света, отбрасываемые их фонарями. На востоке уже загорелась светлая рассветная полоска, а воздух после духоты пещеры был неописуемо свеж и приятен. Они достигли кромки скал и начали спускаться вниз по узкой извилистой тропинке. Через некоторое время Саймон увидел, что пляшущие впереди них пятна света внезапно пропали. Только он собрался что-то сказать, как до его плеча дотронулся Ренвей.

Я слушал и уныло думал: он влюбился в какую–то девчонку из богемы и, должно быть, хочет жениться. Сильвия Ример! Я смутно вспоминал бесконечно длинное произведение, которое валялось в конторе несколько лет тому назад. Я стиснул зубы. Нет, на этот раз я не уступлю.

– Сюда, пожалуйста.

Билл не смотрел на меня. Наконец он поднял голову и взглянул мне в глаза.

На полпути вниз фонарь на мгновение высветил большой куст, который приютился в расщелине скалы. Они дошли уже практически до кромки скал и начали спускаться вниз. В свете фонаря силуэт Ренвея неожиданно показался удивительно низким, и Саймон понял, что уважаемый постоянный чиновник казначейства опустился на четвереньки и пытается протиснуться через куст, выпятив упитанную задницу, по которой так и хотелось отвесить хороший пипок. Однако, поскольку Святой особой неприязни к правительству не испытывал, он таким же образом последовал за Ренвеем и вскоре добрался до того места, где можно было выпрямиться во весь рост. Тут же он увидел свет фонарей впереди идущих, которые продолжали спускаться по длинной неосвещенной лестнице.

– Вот по этому делу я и пришел, папа. Выслушай меня. Это самое важное из всего, что когда–либо случалось со мной. Больше я никогда тебя ни о чем не попрошу. Но это ты должен сделать. Сильвия получила стипендию и уезжает в Рим.

– Да? Когда же?

Тридцатью футами ниже ступеньки закончились неровным полом. В свете фонаря Ренвея Саймон увидел отблеск темной воды и понял, что они находятся в огромной естественной пещере. Другие фонари светились неподалеку, и Саймон услышал звяканье металла и стук дерева о дерево, а потом негромкий плеск воды под веслами.

– Через два месяца. И будет там целый год. Разреши мне тоже уехать. Я не прошу у тебя больше денег, чем ты даешь мне сейчас. Только на дорогу. Я поеду на пароходе. Это всего долларов двести, не больше. Папа, если бы ты знал, что значит для меня эта поездка…

– Единственный другой выход находится под водой, – пояснил Ренвей, и его слова эхом отдались под сводами пещеры. – При очень низком отливе его можно заметить снаружи, но в это время года он полностью покрыт водой.

Его блестевшие от волнения глаза растрогали меня до глубины души. Он продолжал с увлечением, очевидно, повторяя слова Сильвии. Его восторг был искренним. Он говорил, что Рим – единственная столица мира, куда съезжаются много американских артистов. Если только он сможет туда добраться, это отразится и на его общем развитии. Он в этом уверен. Сильвия тоже уверена.

Только Саймон собрался сделать какое-нибудь умное замечание о необходимости подводной лодки, как Ренвей приподнял фонарь, и в его свете заблестела черная стальная стена, выступавшая из воды в нескольких десятках футов от того места, где они стояли. Саймон понял, что его шутливое замечание оказалось бы весьма неуместным на фоне действительности.

Я расстерянно слушал. В конце концов, это лучше женитьбы. Но что делать? Не приведет ли это к безответственности и вытекающей отсюда опасности? Разве любовь и страх, что я потеряю его, не толкнули меня уже слишком далеко? Разве не лучше было бы сейчас сказать ему о том, чего я давно не решался сделать: что внезапная и необъяснимая смерть матери могла так повлиять на его психику, что требуется помощь психиатра?

Он ухватился за рукав моего халата. Раньше он никогда не дотрагивался до меня. И этот непривычный для меня жест всколыхнул во мне чувства, которые затмили существо дела.

– Вы что, эту рыбку на удочку поймали? – наконец спросил он.

– Папа, ты разрешишь? Я знаю, что не был хорошим сыном. Все как–то запуталось, мы спорили…

– Шесть месяцев назад лодка была куплена через подставных лиц одной французской фирмой, – обыденным голосом ответил Ренвей.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошла Лера. Она принесла телеграмму. Я взял ее и прочел:

– И кто же будет ею управлять?

«Прилетаю сегодня после обеда с женой и ее родными. Встречай меня овациями, криками радости и барабаном. Целую.

– Петровиц. Во время войны он был подводником. Остальную часть экипажа пришлось специально готовить. Труднее было достать торпеды – на тот случай, если на место падения самолета придет крупный корабль, который вы не сможете отогнать пулеметным огнем. Но нам все же удалось достать торпеды.

Ронни».

Святой сунул руки в карманы, и в полутьме его лицо казалось бронзовой маской.

Самого факта, что Ронни, убежденный холостяк, внезапно женился, было достаточно для того, чтобы потрясти меня. Мысль, что я увижу его на аэродроме через несколько часов, привела к тому, что в первый момент я забыл о Билле и его проблемах. Но ненадолго, конечно. Переведя взгляд с телеграммы на него, я сказал:

– Понятно, – тихо сказал он. – Золото попадает на борт этой красотки. А потом вы ложитесь на дно, и вас никто никогда больше не видит. Затем вы всплываете где-нибудь в Южной Америке...

– Извини, Билл, но это от Ронни. Ты представляешь? Он женился! Через несколько часов они прилетают. Я должен одеваться.

– Мы вернемся сюда, – возразил Ренвей. – Есть определенные причины, по которым это место окажется последним, где кому-то придет в голову нас искать.

Из–за этой телеграммы я сделал самую худшую ошибку, какую только мог допустить, зная почти болезненную антипатию моего сына к Ронни. Билл выпрямился. Его лицо, приветливое и искреннее, вдруг вспыхнуло гневом, если не сказать больше.

– Ронни! – воскликнул он. – Боже мой! Я прихожу к тебе по важному делу, а ты думаешь только о своем Ронни. Ты должен немедленно мчаться на аэродром, чтобы приветствовать великого Ронни!

Саймону пришлось это признать. С точки зрения Ренвея, такой ход был самым хитрым во всем задуманном плане. И Святой совершенно отчетливо понял, что, если он вовремя не выйдет из игры, план этот наверняка осуществится. Люди в шлюпке тем временем уже доплыли до подводной лодки и выбирались на палубу.

– Если Ронни приезжает, что же, по–твоему, я должен делать?

– Мне известно, что самолет с золотом вылетит из Кройдона около восьми часов утра, – утвердительно сказал Ренвей. – Быть может, вам лучше вернуться и проверить самолет, чтобы все было в порядке. А мне надо кое-что обсудить с Петровичем.

– По–моему? Я думаю, что об этом ты сам должен знать. Так что же с Римом? Ради Бога, неужели ты сразу не можешь решить?

Никакой самолет Саймон проверять не хотел, по ему очень нужно было сделать нечто другое. Поэтому он взял у Ренвея фонарь и выбрался наружу. Последнее, что он увидел в пещере, было движение света и людей далеко внизу на тускло блестевшей палубе подводной лодки. Ренвей не пожалел ни сил, ни денег на то, чтобы заполучить самые современные и эффективные средства осуществления своего плана, будь то электрифицированный забор, угнанный среди ночи боевой самолет, бомбы, потайные ходы, пещеры, подводная лодка и банда отъявленных негодяев, и все это выглядело гораздо более серьезным, чем любое книжное описание. Саймон уже давно придерживался теории, что самый опасный преступник – это тот, кто черпает свое вдохновение из безудержной фантазии многочисленных авторов детективных романов. А организация сэра Хьюго Ренвея в действительности представляла собой нечто большее, чем воплощение в реальность самого захватывающего детективного романа, который когда-либо приходилось читать Святому.

Его приступы гнева всегда действовали на меня заразительно.

– Черт возьми! Кто я, по–твоему? Автомат, который должен выбрасывать доллары, когда тебе в голову придет какое–нибудь идиотское желание? Как я могу сразу решить что–либо о твоем Риме?

Сопровождаемый все ярче разгорающимся рассветом, Саймон вернулся в дом и прошел прямо к стоящему в библиотеке сейфу. Опустившись на колени, он достал из кармана пальто и развернул небольшой аккуратный сверток, где находился самый современный и лучший в мире набор инструментов, который, будь он найден у него, уже сам по себе потянул бы на солидный срок тюремного заключения. Сейф тоже был одной из последних моделей, но тут сейфу здорово не повезло. Поскольку это был неодушевленный предмет, то он не мог варьировать средства защиты так же быстро, как Святой мог варьировать средства нападения. Да и в быстроте вскрытия сейфов Святой мог дать сто очков вперед любому профессиональному медвежатнику, который по сравнению с ним выглядел бы как двухлетний ребенок, к тому же пытающийся взломать сейф с помощью игрушечного резинового ломика. Саймон работал не торопясь, но очень быстро, и через двадцать минут дверца сейфа распахнулась. Святой тщательно собрал и убрал инструменты и только после этого осмотрел содержимое сейфа.

Он обиженно поджал губы.

В поместье Марч-хаус он уже собрал столько доказательств, что их хватило бы, чтобы перевешать целый полк, но у него все еще не было двух важнейших улик. Одну из них Святой обнаружил очень быстро в куче лежащей на одной из полок корреспонденции: это было письмо, которое само по себе ничего не доказывало, но которое было адресовано сэру Хьюго Ренвею и подписано Мануэлем Энрике. Саймон спрятал это письмо в карман и продолжил поиски. Открыв расписную лаковую шкатулку, он увидел, что она набита банкнотами и облигациями. Они тоже доказательством не являлись, но Саймон Темплер всегда радовался таким находкам. Едва опустошив шкатулку, он услышал, как за его спиной повернулась дверная ручка.

– Хорошо, сколько времени тебе потребуется для решения этого вопроса?

– Откуда я знаю?

Святой действовал с быстротой кошки, задевшей находящийся под током провод. Одним движением он сунул пачку банкнот и облигаций в карман, поставил на прежнее место шкатулку, прикрыл дверцу сейфа и бесшумно отпрыгнул за ближайшую портьеру. В ту же секунду в комнату вошел Ренвей.

– Но Сильвия хочет знать. Она…

– Сильвия должна будет подождать и написать еще несколько стихотворений в «Литературное ревю», чтобы унять свое нетерпение.

Он прошел прямо к сейфу и вытащил из жилетного кармана ключ, но дверца сейфа открылась, едва он прикоснулся к ручке. Ренвей на мгновение в ужасе застыл на месте, потом упал на колени и выволок из сейфа пустую шкатулку...

И вдруг меня охватил стыд, что я потерял над собой контроль. Вновь вспыхнуло чувство любви к сыну. Я положил руку на его плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

Саймон беззвучно выступил из-за портьеры и оказался между Ренвеем и входной дверью.

– Нет смысла изводить друг друга. Я подумаю о твоей просьбе и сообщу через пару дней. Оставь номер телефона, я позвоню тебе. Договорились?

– Не горюй, дурашка, – сказал он.

Он пристально посмотрел на меня, потом подошел к кровати, взял машинописный лист и написал номер телефона.

– Пожалуйста. По этому номеру ты всегда застанешь меня. Позвони, если соизволишь быть в лучшем настроении. Передай привет своему любимому другу Ронни Гитлеру–Наполеону–Казанове–Шелдону.

Глава 9

Он проскользнул мимо меня, быстро вышел и захлопнул за собой дверь.

Ренвей поднялся на ноги и увидел в руках Святого пистолет. Лицо его стало бледно-зеленым, но тонкие губы были твердо сжаты.

– Ах, это вы, – прошептал он.

Глава 2

– Да, это я, – подтвердил Святой. – Идите-ка сюда, Хьюго, и посмотрим, что у вас имеется в карманах.

Я перестал думать о Билле. Это меня слишком угнетало. Я вывел машину из гаража и поехал в аэропорт. Возможно, я был придирчив по отношению к Ронни, но то, что он женился безо всякого предупреждения, уязвило мое самолюбие и посеяло какое–то беспокойство. В течение последних двадцати лет не было ни одного случая, когда он был хотя бы на полдороге к алтарю. Десятки женщин, слетавшихся на миллионы Шелдона, ставили ему всевозможные ловушки, но Ронни всегда умудрялся избежать опасностей и возвращался к своему несколько странному, почти монашескому уединению. Я старался представить себе миссис Шелдон, но у меня ничего не получалось.

Левой рукой Саймон быстро и умело обшарил карманы Ренвея и нашел вторую вещь, которую искал. Это была дешевая записная книжка, и, даже не просматривая ее, Саймон понял, что именно на вырванных из нее страничках и были нарисованы его поддельные метки. Должно быть, Ренвей был здорово уверен в своей безнаказанности, если осмеливался носить книжку с собой.

Когда я приехал в аэропорт, самолет уже приземлился, но пассажиры еще не прошли таможенный досмотр. У дверей, откуда они должны были появиться, стояла Анни Шелдон, старшая сестра Ронни, которая уже много лет вела его хозяйство. Анни была блеклой женщиной, и даже дорогие наряды не делали ее привлекательнее. Я давно знал ее, но никогда не интересовался ее жизнью. Кажется, в молодости она пережила трагическую любовь к какому–то человеку из Южной Америки, который умер. Его потускневшая фотография в стиле Рудольфо Валентино стояла на столике у ее кровати. Она была просто доброй старой Анни, обожающей Ронни и добросовестно, хотя и немного беспомощно, возглавлявшей приемы, которые часто устраивал ее брат.

– Ну и ну! – довольно протянул Саймон. – Отойдите-ка назад, Хьюго, а я погляжу, уж не скомпрометировали ли вы себя.

Увидев меня, она улыбнулась.

Он сам сделал шаг назад, но тут кто-то подставил ему ногу и чья-то крепкая загорелая рука метнулась через плечо и железной хваткой сжала кисть с пистолетом. Саймон попытался повернуться, но в следующую секунду другая рука обхватила его за шею, не давая двигаться.

– Как живешь, Жак? Ты тоже получил телеграмму?

– Да. Интересно, на ком же он в конце концов остановил свой выбор?

Саймон был вынужден выпустить пистолет, поскольку кисть ему начали выворачивать еще до того, как он стал сопротивляться. Он полностью расслабился и повис на своем противнике, стараясь левой рукой захватить его колени. Когда ему это удалось, он внезапно выпрямил ноги и вместе с нападавшим грохнулся назад, освободив от захватов руку и тело. Саймон ловко перевернулся, уперся коленом в живот нападавшего, вскочил и отпрыгнул в сторону. Но Ренвей уже успел подобрать пистолет и прицелиться в Саймона. Тот сразу понял, что в такой ситуации сопротивляться бесполезно, и поднял вверх руки.

– Понятия не имею. – Анни теребила перчатки, что было признаком волнения и беспокойства. – Со дня отъезда он не писал мне. Это так на него похоже! Только что–либо из ряда вон выходящее могло заставить Ронни написать письмо.

Я думал о том, как Анни перенесет вторжение другой женщины в свой дом, когда из–за барьера начали выходить люди. Я сразу же заметил Ронни. Он был в темном костюме и черной шляпе. Как всегда, он был гораздо интереснее и увереннее в себе, чем другие. Сейчас он был похож на настоящего англичанина. Я предполагал, что таковы будут последствия его пятимесячного пребывания в Англии. Он шел под руку с женщиной. Издали она казалась совершенно неизящной. Это было мое первое впечатление. Ронни тоже сразу же нас заметил, помахал зонтиком, потом бросился к нам, обнял Анни, похлопал меня по плечу. Как всегда во время встреч после долгой разлуки, его поведение напоминало повадки большой легавой собаки.

– Ладно, ребята, – сказал он, – ваша взяла.

– Анни, дорогая… Жак, старина…

– Вы дурак! – почти с сожалением произнес Ренвей, и его палец на спусковом крючке напрягся.

Женщина маленького роста, лет около сорока, топталась рядом. Она явно растерялась.

– Это точно, – признал Святой. – Нельзя ведь ходить спиной вперед, не имея глаз на затылке.

Я бы не сказал, что она красива. Я лишь отметил, что на ней простые нитяные чулки, туфли на низком каблуке, ужасный плащ с кусочком коричневого меха вокруг шеи и соломенная шляпа, похожая на чепчик деревенской девушки. Нет, невозможно, чтобы Ронни женился на таком пугале!

Ренвей поднял оброненную Саймоном в схватке записную книжку и положил ее в карман.

Ронни освободился от объятий Анни и обнял за плечи странную женщину, заискивающе ей улыбаясь.

Святой быстро соображал, что же делать. У него все еще оставались письмо Энрике и пачка наличных. У Ренвея не было причин подозревать его в чем-либо еще, кроме обыкновенной кражи, а попытка отобрать у Ренвея записную книжку сама по себе тоже не выглядела подозрительной. И Саймон отчетливо понял, что если Ренвей заподозрит его еще в чем-нибудь, кроме обычной кражи, то он имеет все шансы покинуть Марч-хаус только в одном положении – ногами вперед.

– Это моя теща, Нора Лейгтон, прибывшая из Шропшира. Нора Лейгтон покраснела, как маленькая девочка.

Но даже сейчас стоило попытаться спастись. К тому же Саймон твердо был намерен сохранить у себя изобличающее Ренвея письмо как можно дольше. Поэтому он извлек из кармана пачку денег и облигаций и бросил ее на стол.

– А вы, наверное, Анни, да? – спросила она. – А вы – Жак? Я очень рада нашему знакомству.

– Здесь все остальное, – цинично сказал он. – Ну что, может, на этом закончим?

Лейгтон. Эта фамилия мне знакома. Я вспомнил: Базиль Лейгтон был тем самым английским писателем, о котором сообщал в телеграммах Ронни.

– Вы всегда рассчитываете так легко отделаться? – скинув Святого взглядом, топом школьного учителя спросил Ренвей.

К нам присоединились еще трое: шестидесятилетний мужчина с лысой головой и испанской бородкой, низенькая женщина средних лет с короткими седыми волосами, некрасивым лицом и глазами фокстерьера и, наконец, маленькая темноволосая девочка, которую я принял за ученицу.

– Не всегда, – возразил Святей, – но в данный момент в полицию вы меня сдать не можете. Я слишком много о вас знаю.

– Познакомьтесь, – Ронни посмотрел на мужчину. – Это мой тесть, Базиль Лейгтон.

В ту же секунду Саймон понял, что совершил большую ошибку. Косые глаза Ренвея обратились на Петровица, который массировал себе живот.

Указав на женщину, он сказал:

– Он слишком много знает, – повторил Ренвей.