— Как ты разговариваешь со своим господином? Ну, да ладно. Нам надо развлечь гостей — чужеземцев, которые обещали проводить нас в самые богатые западные города. Мы требуем, чтобы ты показал им несколько своих фокусов.
— О! Это интересно.
— Я не фокусник. Зачем мне, одному из величайших волшебников мира, исполнять дешевые трюки?
— Вы завпост?
— Затем, что я тебе приказываю. Давай, заклинатель, позабавь нас. Что тебе нужно для твоей магии? Несколько рабов? Кровь девственниц? Мы все для тебя сделаем.
— А как вы догадались?
— Я не шаман-пустомеля, и не нуждаюсь в подобных атрибутах. — Внезапно он увидел Эльрика. Альбинос почувствовал, как колдун, напрягая свою мысль, пытается проникнуть в закоулки его мозга. Не было сомнений, что Дринидж Бара признал в мельнибонийце собрата по профессии.
— Ну, я же немного военный разведчик. Положение обязывает.
Эльрик небрежно положил руку на рукоять меча, приготовился дорого продать свою жизнь, если колдун его выдаст. Чуть откинувшись назад, он сложил пальцы определенным образом: знак, который был бы понятен любому волшебнику запада. Поймет ли его восточный маг?
— Нет. Я актер.
Глаза Дриниджа Бары расширились от изумления. Он искоса посмотрел на предводителя варваров, затем отвернулся, начал делать руками пассы в воздухе, невнятно бормоча себе под нос.
— А выглядите как завпост.
Все присутствующие разом вскрикнули, увидев, как золотой дым сгустился у потолка, превратился в фигуру всадника, в котором они узнали Терарна Гаштека. Повелитель Огня задрал голову, уставился на свой образ.
— Вы мне льстите… А как ваша фамилия?
— Что это?
— А зачем вам?
Под копытами коня появилась карта с изображением рек, лесов и морей.
— Видите ли, тот период, вот как раз семьдесят восьмой, там годом раньше, годом позже, занесен в наши святцы. Время легенд. Вы тут с товарищами такое творили, что даже после Третьей мировой войны новое поколение актеров все помнит.
— Западные Земли! — вскричал Дринидж Бара. — Сейчас я предскажу будущее!
— Скажите, а что, никто не уцелел из тех?
— Как так?
— Совсем никто. Когда балтийские народы отвергли нас, когда флот и армия имитировали уход, то нас-то вывели. Я имею в виду театр. Меня там, естественно, еще не было. А только вывели не в Питер. В дыру одну. Ну, народ разбежался, многие остались в республике врагов. Квартиры, другое там всякое. Опять же в агит-поездке на фронт многие накрылись.
Лошадь начала скакать по карте, расползшейся на тысячи струек дыма; образ всадника затуманился.
— Как, то есть, накрылись?
— Распадутся Западные Земли под могучим натиском великого Повелителя Огня! — воскликнул Дринидж Бара.
— А так. В плен попали. Где их теперь искать? Так что по комсомольскому набору пришли молодые, вихрастые, звонкие. Второй раз в истории. Тогда, как помните хладные воды Балтики, германец наступал…
Варвары восторженно взревели; Эльрик чуть заметно улыбнулся. Восточный колдун издевался над Терарном Гаштеком и его сподвижниками.
— Германец больше не будет наступать никогда. Не может одна советская республика наступать на другую.
Струйки дыма собрались в золотой шар, который ярко вспыхнул и исчез.
— А вы где воевали?
Терарн Гаштек засмеялся.
— Начал в Латвии. Потом Польша. А там на два года чешские равнины. Окопы, аэропланы. Ну, все как всегда.
— Хороший фокус, заклинатель, и предсказал ты верно. Я тобой доволен. А теперь, уберите его отсюда!
— А сейчас что?
Когда Дриниджа Бару выводили из шатра, он бросил на Эльрика вопросительный взгляд, но промолчал.
— А сейчас на излечении. В военно-медицинской.
— Кормят-то ничего?
Поздним вечером, когда варвары напились до бесчувствия, Эльрик и Мунглам осторожно пробирались по лагерю, направляясь к небольшому шатру, где находился пленный колдун.
— А чего ж плохого? А вот вчера даже ананас давали. Мир на коленях, экономика возрождается.
У входа в шатер стоял часовой. Мунглам поднес к губам мех с вином и, делая вид, что мертвецки пьян, подошел к варвару, качаясь из стороны в сторону. Эльрик остался стоять на месте.
— А что, если нам по рюмочке? Здесь есть одна комнатенка. Офис один. Вы правильно заметили. Я тут сейчас и за завпоста, и за осветителя.
— Что тебе надо, чужеземец? — проворчал часовой.
— О! А регулятор здесь порядочный?
— Надо? Мне ничего не надо, друг, я хочу попасть в свой шатер. Ты не знаешь, где он?
— Так себе. На двадцать ручек. А куда больше? Вот с лампами напряженка. Киловаттных почти не осталось. Но это дело наживное.
— Откуда мне знать?
— А что, если мы в регуляторной по рюмочке? Это как?
— Ха, ха, ха! Вот правда, откуда? Хочешь выпить? Прекрасное вино, из закромов самого Терарна Гаштека.
— А почему нет? Вот ключ. Идите пока. Найдете, надеюсь?
Часовой протянул руку.
— Если не очень высокие ступеньки. По ногам стреляли, собаки.
— Давай!
— Нет, нет. Там нет ступенек. Идите.
Мунглам поднял мех, сделал большой глоток.
Из амбразуры регуляторной будки я видел сцену, где только дежурное освещение, где собирают «Оптимистическую», а рядом уже хлопотал с закусками завпост…
— Нет, я передумал. Жаль тратить такое вино на простого солдата.
— Ну а что, к примеру, вам известно про Петруху?
— Вот как? — Кочевник сделал шаг к Мунгламу. — Я смешаю его с твоей кровью, малыш, и выпью за упокой твоей души.
— Ха! Про Петруху известно нам всякое. Но хотелось бы от вас, из первых рук, от главных лиц. Жаль, некому стенографировать.
Мунглам попятился, повернулся, неуклюже побежал вперед. Воин кинулся за ним следом.
— Ну, что ж… Как бы это в двух словах, с сарказмом и иронией?
Эльрик метнулся к шатру, зашел внутрь. Дринидж Бара со связанными руками лежал на куче невыделанных шкур. Увидев альбиноса, он поднял голову.
— Вы вот рюмочку, и сразу сообразите…
— Ты! Что тебе надо?
— Ну, начнем, пожалуй. Излучайте свет. Подойдет? В смысле света? «Излучающий свет».
— Мы хотим помочь тебе, Дринидж Бара.
— Чудесно, чудесно.
— Почему? Ты не относишься к числу моих друзей. Риск слишком велик, чтобы ты действовал бескорыстно.
— Значит, так. Глава первая…
— Разве один волшебник не обязан помочь другому в беде?
— Я сразу понял, что ты — маг. Но в моей стране собратья по нашей профессии пальцем не пошевелят, чтобы помочь друг другу.
«Излучающий свет»
— Я скажу тебе правду, Дринидж Бара. Нам нужна твоя помощь, чтобы остановить кровавое продвижение варваров на запад. У нас с тобой общий враг. Скажи, если мне удастся вернуть тебе твою душу, ты нам поможешь?
Осветитель городского театра «Голос» Петруха долгов не отдавал. Служащий завода «Акведук» Клочков никогда денег в долг не давал. И вот-однажды они встретились.
— Конечно! Я давно уже вынашиваю план мести. Но молю тебя, будь осторожен. Если Терарн Гаштек что-нибудь заподозрит, он убьет и кошку, и нас с тобой.
Клочков был хорошим специалистом, а за воротами завода, дома, лелеял свою ячейку общества и свою часть экологической ниши. Родители его были живы, жили себе в тысяче километров на восток, в своем домике. Жена Клочкова была сиротой. Даже квадратные метры жилой площади были припасены им впрок. Ровная же линия жизни неумолимо вела его в соответствии с книгой судеб, в которую он не верил, однако ко встрече с бытовым мерзавцем Петрухой.
— Мы постараемся принести тебе эту кошку. Ты ведь этого хочешь?
— Брошу все, отращу себе бороду и бродягой пойду по Руси, — говаривал Петруха-старший, то есть Петрухин родитель, — жди, пацан, с машиной.
— Да. Мы должны обменяться с нею кровью, и тогда моя душа ко мне вернется.
— Хорошо. Я постараюсь… — Эльрик повернул голову, услышав на улице громкий раздраженный голос. — Кто это?
Возвращался он всегда истаскавшимся до последней нитки и с совестью, не отягощенной автомобилем. Однажды, впрочем, Петруха-старший не вернулся. Только его и видели. Изредка приходили почтовые открытки: Бухта Золотой Рог. То из Казани, судя по почтовому штемпелю, то из Подольска. Открытки были одинаковыми, но каждый раз все неопрятней, очевидно, родитель однажды раздобыл их десяток-другой, да так и пользовался.
Дринидж Бара задрожал от страха.
Однажды Петруха-младший женился.
— Терарн Гаштек… Он приходит каждую ночь, чтобы поиздеваться надо мной.
— Она была очень грамотна в любви, — оправдывался он после.
— Куда подевался часовой? — рассерженно кричал предводитель варваров, заходя в шатер. — Безобразие! Я… — Он умолк, недоуменно уставился на Эльрика, стоявшего над связанным колдуном. Глаза его расширились от изумления, он подозрительно спросил: — Как ты здесь оказался, чужеземец? Что ты сделал с часовым?
Мечтая купить аппаратуру для воспроизведения магических мелодий, текстов к этим мелодиям и прочих чудес чужой эстрады, чтобы слушать все это после работы, он решил скопить тыщи две. Деньги складывал в столешницу, под тонкую пачку открыток от папани. И вот однажды, вернувшись из храма искусств, злой, чему виной был повышенный электромагнитный фон и блуждающие токи, Петруха обнаружил супругу в приятной новой шубе и еще более приятном новом белье. С тех пор никакие деньги у Петрухи не задерживались, и деление денег на свои и чужие, а тем более общественные, он так же искренне считал иллюзорным.
— С часовым? — удивленно переспросил альбинос. — Я его и в глаза не видел. По дороге в свой шатер я услышал, как этот вонючий пес что-то кричит и зашел узнать, что случилось. К тому же мне было любопытно посмотреть на могущественного колдуна, беспомощного, как слепой котенок.
Раскусив, что грамотность понятие относительное, Петруха решил расторгнуть законный брак. После развода пара все же осталась в одной комнате, высокие потолки которой можно было бы призвать в свидетели, но… Диванов теперь тоже стало два. Почему так вышло? Насчет этого Петруха хранил сумрачную тайну. Но жить стало гораздо веселее. То он сам приводил на свою половину подружку, то его бывшая половина рыцаря. Мать Петрухи жила в другой и последней комнате этого странного дома, а ее личная жизнь никого не касается.
— Если ты еще раз проявишь подобное любопытство, я покажу тебе, как выглядит твое сердце. Убирайся отсюда. Утром мы выступаем в поход.
Впрочем, вся компания в разном количестве, составе и в самое непредсказуемое время суток встречалась на кухне, где наиболее статистически вероятной пищей являлись фабричные пельмени. Про деньги здесь говорить считалось совершенно неприличным.
Сделав вид, что испугался, Эльрик втянул голову в плечи и выскользнул из шатра.
Одинокий всадник в ливрее официального гонца Карлаака, погоняя коня, мчался на юго-запад. Спустившись с холма, он поскакал по деревне, окликнул первого попавшегося человека, которого увидел на улице:
— Скорее скажи мне, ты знаешь что-нибудь о Дайвиме Слорме и его имриррских наемниках? Они здесь не проходили?
— Мы принимали их неделю назад. Они направлялись в Ригнарион, на границу с Джадмаром, чтобы предложить свои услуги претенденту на вильмирийский престол.
— Пешие или конные?
— И те, и другие.
— Спасибо, друг, — крикнул гонец через плечо и, пришпорив коня, помчался по дороге в Ригнарион.
Он скакал по свежим следам большого отряда воинов, который прошел здесь совсем недавно.
Цветущие сады Карлаака больше не радовали его жителей, напряженно ожидающих известий от Эльрика и от гонца, посланного к Дайвиму Слорму. Если оба они преуспеют, город будет спасен. Если нет…
Надежд оставалось все меньше и меньше.
Глава третья
Шел мелкий дождь. Оружие бряцало; воины громко переговаривались, Терарн Гаштек сердито кричал, приказывая им поторопиться.
Рабы разобрали и уложили в повозку шатер предводителя варваров, который вырвал из мягкой земли свое длинное копье и поскакал вперед. Его помощники, включая Эльрика и Мунглама, поехали за ним следом.
Разговаривая на незнакомом для кочевников вильмирийском языке, два друга обсудили создавшееся положение. Терарн Гаштек надеялся на легкую добычу, а так как дозорные варвара рыскали по всей округе, обмануть его будет невозможно. Указать же Повелителю Огня какой-нибудь богатый город, чтобы спасти на время Карлаак, было бы бесчестным. И все же…
Двое кочевников, громко крича, галопом мчались навстречу Терарну Гаштеку.
— Город, о Повелитель! Совсем маленький и беззащитный!
— Наконец-то! Да не затупятся клинки наших ятаганов в ножнах! — Он повернулся к Эльрику. — Ты знаешь это поселение?
— Где оно находится? — спросил альбинос, с трудом выговаривая каждое слово.
— В десяти милях отсюда на юго-запад, — сообщил дозорный.
Как мы видим, стечение обстоятельств было таково, что если Петруха мог когда-нибудь стать бытовым мерзавцем, то он им стал. И при первой же возможности.
Несмотря на то, что город был обречен, Эльрику стало легче на душе. Речь шла о Горджане.
У всякого, даже самого передового гражданина бывают неприятности, и как-то вышло, что неприятности, произошедшие с Клочковым, совпали с его знакомством с Петрухой и размышлениями о смысле жизни. И как-то само собой вспомнилось, что в далекой юности он пытался пополнить мировую сокровищницу искусства собственными поделками, которые выпиливал из отличной фанеры лобзиком.
— Я его знаю, — сказал он.
Довольно долго Клочков денег Петрухе не давал. Но как-то раз, когда летний вечер медленно и печально исчезал и рестораны приморского города открыли двери, выпуская расплатившихся по счетам граждан, возле подъезда, в котором находилась заветная дверь в квартиру Клочкова, остановилось такси, и Петруха радостно позвонил.
Шорник Кэйвим ехал в деревню, чтобы продать крестьянам упряжь и несколько седел. Внезапно он увидел вдалеке всадников в сверкающих на солнце железных шлемах. Казалось, им не было числа.
— Брат! Как давно я не видел тебя. Друг мой. Одевайся. У меня столик в «Рыбаке». Небольшой «колпак» на ночь. По рюмке ликера.
Подгоняемый страхом, Кэйвим развернул коня и помчался обратно в Горджан. Он скакал по главной улице города и громко кричал;
Клочков в общем-то не возражал, но облачаться в костюм медлил.;
— Кочевники! К нам приближается орда кочевников!
— У меня такси, брат. Поспешай. Столик… Поспешай, стоик, у нас столик. Скоро закроют. Рюмка ликера… Отличный тминный ликер. — И Клочков решился.
Через четверть часа на Городском Совете разгорелся спор. Те, кто были постарше, предлагали все бросить и бежать; молодежь настаивала на том, чтобы дать варварам бой. Несколько Советников высказали мнение, что на них вообще не нападут, так как город их слишком беден.
Потом они долго ехали, и, выходя из такси, Петруха сказал: «Вот черт. Бумажник в пиджаке. Там, наверху. Я отдам после».
Спор перекинулся на улицы, и пока горожане спорили, первая волна кочевников хлынула на крепостные стены.
С разговорами было покончено. Жители Горджана, вооруженные чем попало, кинулись защищать свой город, хотя и понимали, что обречены на гибель.
Петруха быстро ушел во чрево зала и облачился в пиджак. Клочков редко бывал в ресторанах и не задумывался о том, как можно оставлять пиджак с бумажником в одиннадцать вечера в зале. Пиджак же, естественно, лежал в залоге. Вернее, висел в подсобке. Потом они беседовали примерно час, за бутылочкой «тминного». Когда бутылочка вышла, правдивый Петру-ха вышел покурить, а так как Клочков был некурящим, он остался за столиком. Потом кто-то сказал: «Дорогие гости! На сегодня наша программа окончена. Рады были видеть вас. Приходите завтра». Музыканты стали чехлить гитары, подошла официантка, и Клочков расплатился по счету, так как всегда носил с собой десяточку-другую В счет, естественно, вошло все, что откушал Петруха за вечер. Потом Клочков вышел в холл, но там Петрухи не было. Не было его и на улице.
Из-под копыт танцующего на месте коня Терарна Гаштека летели комья грязи.
Утром Петруха объявил, что встретил вчера в курилке совершенно необыкновенную женщину, что нельзя было медлить, спросил, сколько он должен, похлопал себя по лбу, посмотрел совершенно чистыми глазами, сказал, что отдаст сегодня же вечером, что непременно внесет, и исчез примерно на неделю. Как ни любил теперь Клочков искусство, как ни сочувствовал своему новому товарищу — больше двух, а может быть, трех раз он на этот трюк не попался.
— Не будем тратить времени на осаду! — проревел он. — Привести ко мне колдуна!
Потом был день, на исходе лета, вся художественная элита города разбрелась по своим жилищам и норам, а Клочков, не будучи членом элиты, тем не менее тоже находился дома, горевал, слушая программу «Маяк», для тех, кто не спит. «До свиданья лето, до свидания», — пелось как бы специально для Клочкова. Именно в этот Лиг под его окнами остановилось такси.
Дриниджа Бару выволокли из повозки, поставили перед предводителем варваров, который вытащил из-за пазухи маленькую черную кошечку и занес над ней кинжал.
— Здравствуй, брат. Ты не спишь, брат? — И Петруха, переступив порог, обнял Клочкова и поцеловал в щеку, что Клочкову не понравилось. Надо сказать, что Петруха обладал склонностью к радушным объятиям, отчего все задумывались, ни бисексуал ли он. Но он просто был отчасти Ноздревым.
— Делай свое дело, заклинатель! Немедленно уничтожь стены этого города!
— Входи, — разрешил Клочков, так как ему было грустно. И Петруха вошел. Медленно переставляя ноги. Ссутулившись. Затем сел. Нет, не в кресло! На самый краешек стула. В глазах его мгновенно появилась влага, и казалось, что он с трудом сдерживает рыдания.
Дринидж Бара судорожно вздохнул, искоса посмотрел на Эльрика. Альбинос отвел глаза.
— Ты, конечно, не веришь мне больше, — начал он.
Колдун нехотя достал из кармашка своего пояса щепотку серого порошка, подкинул ее на ладони. Воздух задрожал, загорелся; в языках холодного пламени появилось страшное нечеловеческое лицо.
— Конечно, не верю, — подтвердил Клочков.
— Даг-Гадден, Разрушитель, — монотонно произнес Дринидж Бара, — готов ли ты, повинуясь клятвам, которые мы дали друг другу, выполнить мою волю?
— Не веришь…
— Я дал клятву, и я ее выполню. Приказывай.
Петруха сидел, подперев голову руками. Такси с невыключенным счетчиком стояло у подъезда. Клочков слушал радио.
— Уничтожь стены этого города, дабы люди остались незащищенными, как крабы, лишившиеся своих панцирей.
— Семейное серебро. Я не вправе говорить… Личная жизнь моей матушки… Я объехал уже всех знакомых… Семейное серебро… — И тут он наконец-то зарыдал. А потом заговорил, перемежая горячие слова всхлипами:
— Уничтожать — мое призвание. Слушаю и повинуюсь. — Языки пламени взметнулись, с диким свистом унеслись в небо, окрасив его в кроваво-красный цвет, затем ринулись вниз, подобно урагану пронеслись над городом. Крепостные стены Горджана задрожали, заколебались и исчезли.
— Всего тридцать рублей. Мы вернем… Семейная честь. И Петруха встал на колени…
Эльрик стиснул зубы. Если варвары когда-нибудь подойдут к Карлааку, его ждет такая же участь.
— У меня только пятьдесят, Петруха. Две по двадцать пять. Ты потом, пожалуйста.
Радостно крича, кочевники ринулись в незащищенный город.
— Дело решают секунды. Завтра… Завтра же вечером…
Хотя Эльрик и Мунглам не принимали участия в сражении, они не в силах были помочь горожанам, которых убивали, как быков на бойне. Бессмысленная жестокость воинов-кочевников не могла вызвать у двух друзей ничего, кроме отвращения. Они зашли в небольшой дом, который каким-то чудом до сих пор не привлек внимания варваров, увидели трех испуганных ребятишек, жавшихся к молоденькой девушке, стоявшей с кухонным ножом в руке.
И Петруха, размазывая слезы по лицу, бросился к таксомотору.
Дрожа от страха, она приготовилась защищаться.
Инженер Клочков не удосужился выглянуть в окно. Тогда бы он увидел, что, едва Петруха вскочил на сиденье рядом с водителем, сзади поднялась прикрытая пледом девица и такси с огромной скоростью рванулось по направлению загородного ресторана «Причал». Но Клочков не выглянул, и грусть его не проходила.
— Не теряй времени, девочка, если не хочешь потерять жизнь, — сказал Эльрик. — В этом доме есть чердак?
На этот раз Петруха не показывался Клочкову на глаза достаточно долго. Затем появился и принес в счет погашения долга три рубля. Так и шло затем. Три, рубль, пятерочка, чашка кофе, а однажды даже горячий белый батон по нарицательной стоимости, очевидно, украденный где-то по случаю.
Она кивнула.
Потом был день, когда первый снег падал медленно и роскошно на пляжи, дома, деревья и булыжные мостовые города, и такси опять остановилось около жилища незадачливого кредитора. Точнее, не у жилища, а за углом соседнего дома, вне пределов прямой видимости.
— Спрячься там вместе с детьми. Мы позаботимся о твоей безопасности.
Едва Клочков раскрыл дверь на нервный звонок, Петруха оттолкнул его, ворвался внутрь, закрыл дверь, повернул в замке ключ, потушил в квартире свет и заперся в ванной. Клочков опять зажег свет, подергал запертую дверь санузла, потом ушел в комнату, немало не стесняясь других ее обитателей, лег на диван, отыскал в эфире вражеский голос и стал его внимательно слушать. Немного погодя Петруха вышел из ванной. Он трясся.
Избиение беззащитных горожан продолжалось. На улицах раздавались отчаянные крики, кровь лилась рекой.
— Брат, — сказал он, — в меня стреляли. Только что. В дюнах.
Дверь в дом распахнулась настежь, хохочущий варвар за волосы втащил в комнату женщину и бросил ее на деревянный пол. Несчастная даже не пыталась сопротивляться, лицо ее было искажено от ужаса.
— Что-то я никаких выстрелов не слышал.
— Найди себе другое место для развлечений, — угрожающе сказал Эльрик. — Мы с другом здесь отдыхаем.
— Что-то мы не слышали, — поддакнули члены семьи Клочкова.
Воин ухмыльнулся.
— Возможно. У них были пистолеты с глушителями. Я могу описать внешность этих людей. Это страшные люди… Впрочем, тебе это неинтересно. Я ушел парком и проходными дворами. Я догадываюсь, кто их послал. Мне нужно уехать немедленно. Только двадцать пять рублей…
— Я вам не помешаю. Присоединяйтесь.
— А поди ты к черту, — сказал Клочков и вытолкал Петруху взашей.
Эльрик не помнил, как рунный меч очутился в его руках. Красные глаза альбиноса горели ненавистью, он шагнул вперед, занес «Повелителя Бурь» над головой, одним ударом расколол воину череп. Не в силах справиться с обуревавшей его яростью, он ударил еще раз, разрубив тело варвара пополам.
— А так-то вот лучше, — подтвердила семья Клочкова хором.
Женщина безучастно смотрела на разыгравшуюся перед ее глазами сцену. Эльрик бережно взял ее на руки, передал Мунгламу.
Но когда Клочков в один прекрасный день (никакого другого названия здесь не подобрать) покинул завод «Акведук», Петруха не попомнил зла и устроил его монтировщиком декораций в театр «Голос». С тех самых пор деньги в бумажнике Клочкова не задерживались, а со временем не стало и самого бумажника. И печали оставили его.
— Отнеси ее на чердак, пусть девушка присмотрит за нею.
— Да, таким именно я и представлял Петруху.
Варвары, насытившись кровью, начали грабить и поджигать дома. Вложив рунный меч в ножны, Эльрик вышел на улицу. Город пылал, огненные языки пламени вздымались в серое небо. Лицо альбиноса было похоже на маску из света и тени.
— Про него-то ничего не слышали?
Отовсюду доносились отчаянные женские крики, грубый смех, бряцание оружия, невнятные голоса варваров, деливших жалкую добычу.
— Да так, говорят кое-что. Повесили его.
Внезапно Эльрик услышал чей-то молящий голос, резко отличающийся от других голосов, увидел сквозь дым Терарна Гаштека, победно размахивающего в воздухе окровавленной человеческой рукой, отрезанной у кисти. За предводителем варваров шли несколько воинов-кочевников, которые волокли за собой голого человека, истекающего кровью.
— Как повесили?
Заметив Эльрика, Терарн Гаштек нахмурился, посмотрел на него исподлобья, затем громко вскричал:
— В городе Шарыпово. На телеграфном столбе. Но вы не переживайте. Он так бился в судорогах, что шнур лопнул. Его так и оставили, со шнуром на шее, со связанными руками, в ста метрах от его кооператива. Потом он очнулся и сбежал из города. Да и из Красноярского края. Больше не знаю ничего.
— Сейчас ты увидишь, чужеземец, как мы почитаем наших богов! Мы приносим им в жертву не тухлую пищу и кислое молоко, а кое-что пожирнее! Взгляни-ка на эту падаль! Послушай, как он выклянчивает у нас свою жизнь! Верно я говорю, Святой Отец?
— Должно быть, теперь ему никогда ничего не сделается. Петруха вечен.
Старик-священник прикусил губу до крови, перестал жалобно стонать, горящими глазами уставился на Эльрика, заговорил высоким, пронзительным голосом:
— А как насчет капитана Хапова?
— Шелудивые псы! Вы можете тявкать на меня, сколько угодно, но Мират и Т\'ааргано отомстят за оскорбление их жреца и разрушение храма. Вы пришли к нам с огнем, от огня и погибнете! — Он указал окровавленным обрубком руки на альбиноса. — А ты — убийца и предатель, я вижу клеймо клятвопреступника на твоем лице. Хотя сейчас… ты… — Жрец судорожно вздохнул.
— О! Это поэма. С ним-то что?
Эльрик облизнул пересохшие губы.
— Изменил Родине. Вначале перешел на сторону эстонцев, потом сбежал в Швецию, но был тайно вывезен и по приговору военного трибунала расстрелян.
— Я такой, какой есть, — ответил он. — А ты — жалкий старик, который скоро умрет. Твои боги не могут причинить нам вреда, потому что мы им не поклоняемся. Я не желаю больше слушать твоей болтовни!
— Мать честная! Да кому он нужен, чтобы красть из Швеции?
На лице престарелого священника появилось страдальческое выражение. Видимо, он подумал о том, какие мучения ждут его впереди.
— А никто и не крал его. Это шведы, опасаясь за свой капиталистический рай, заигрывали с агрессором, с нами то есть. И депортировали кучу всякого сброда. Конечно, грешно называть так беглый наш народ, да вырвалось. Не принимайте близко к сердцу. Но депортировали не явно и прилюдно, а посадили всех на паром, как будто бы в Данию. А там всплыли наши подводные лодки, высадились морские пехотинцы и адью! Паром отбуксировали в Ревель. Так что расстреляли капиташу Хапова. Может, слишком строго, но справедливо.
— Ничего, скоро эта мразь запоет по-другому! — воскликнул Терарн Гаштек.
— А как он первоначально в Ревель попал?
— Убивать священнослужителя — дурная примета, — неожиданно сказал Эльрик.
— А это когда его, от театра нашего освободили, он себе местечко в Таллине городе выпросил. В клубе Балтийского флота. Там у них много клубов было. А потом в коммерцию пустился, потом, когда наши по Северо-Востоку двинулись, перешел во вражеский стан. Искал, где лучше. А ведь когда-то был комсоргом чуть не всего флота. А может, в Ревеле наворовал много. Всякое говорят. А каким он был в действительности? Хотелось бы послушать.
— Ты слаб в коленках, друг мой. Не бойся, наши боги любят, когда им приносят кровавые жертвы.
— Он открыл мне ворота в храм. Глава вторая.
Альбинос отвернулся, вошел в дом. Дикий крик боли расколол вечернюю тишину. Варвары засмеялись.
Поздно вечером, при свете догорающих домов, Эльрик и Мунглам выбрались из города, скинули с плеч тяжелые мешки, выпустили из них детей и женщин. Мунглам куда-то исчез, но вскоре вернулся с тремя лошадьми.
Женщины подсадили детей, молча сели в седла. Они ускакали, не попрощавшись.
Ворота в храм
— Независимо от того, нашел или нет гонец Дайвима Слорма, — со сдержанной яростью сказал альбинос, — мы осуществим наш план сегодня ночью. Я больше не могу быть свидетелем подобных зверств.
— Да, наш театр переживает не лучшие дни. — Так говорил человек-директор, товарищ Хапов. А говорил он это потому, что пять минут назад я вошел в его кабинет и попросил принять меня на работу. Я, профессиональный астрофизик, в прошлом школьный учитель с трехлетним стажем работы, также грузчик, некоторое время человек без определенного места жительства и занятий, механик, блюстителями не задерживался и не привлекался. А сейчас мне нужна среда, близкая к художественной, и потому я сижу в кабинете директора и прошу принять меня в театр художником-декоратором.
— Не лучшие дни, — продолжает хозяин кабинета. Он бывший офицер. Он опрятен и отутюжен. Он расхаживает по кабинету. Он родился где-то в республиках советского Востока, а потому лицо его строго и усато. А так как его усы не скорбят по поводу лучших времен, я заключаю, что товарищ Хапов склонен к некоторой неискренности.
Терарн Гаштек напился до бесчувствия Он лежал, ничего не соображая, в постели на втором этаже уцелевшего от пожара дома. Пока Эльрик сторожил у двери, Мунглам на коленях подполз к предводителю варваров, осторожно запустил руку в его одежды. Удовлетворенно улыбнувшись, он вытащил оттуда извивающуюся всем телом кошечку, положил на ее место набитую травой шкуру кролика. Крепко сжимая зверька в руке, он встал на ноги, кивнул Эльрику. Они быстро спустились на первый этаж, вышли из дома.
— Насколько я понял, Дринидж Вара находится в фургоне, — сказал альбинос своему другу. — Пойдем скорее, главная опасность миновала.
— Я не спрашиваю, зачем вы хотите работать в театре. Вы человек взрослый. — Капитан Хапов стал воплощенной заинтересованностью. — Действительно, зачем? Может, вы из писателей-самоучек? Таких здесь изрядное количество. Я не могу вам назвать точную цифру. А хорошо бы завести такую статистику. Все, как один, очень много пили и очень мало и плохо работали. Один и по сей день служит в бутафорах. Клеит аленькие цветочки. Другую ветошь. И бездарно клеит. А выгнать не могу. Нет людей. И хоть бы строчку где напечатали. Только много пьет и плохо работает. Так вы-то зачем? Материал собирать? — И он стал еще большей заинтересованностью.
— Когда кошка и Дринидж Бара обменяются кровью, и колдун вернет себе душу, что мы будем делать, Эльрик? — спросил Мунглам.
— Диссертацию пишу. Про Сириус. Досуг нужен. Но не хочу я быть начальником, — возвысил я голос в пределах дозволенного, — во-первых, я не люблю быть начальником, а во-вторых, мне нужен досуг.
— Вдвоем, возможно, у нас хватит сил сдержать натиск варваров, Но… — Он умолк, глядя на приближавшуюся к ним большую группу воинов.
— Роман писать, — подытожил Хапов.
— Да это же чужеземец со своим другом-малышом, — засмеялся один из них. — Куда вы собрались, приятели?
— Не пишу я никаких романов и не собираюсь писать. Это во-первых. А во-вторых, у вас работает художник Маленький. Я видел его работы на экспериментальной выставке.
Эльрик почувствовал настроение толпы. Кочевники все еще жаждали крови. Им не терпелось затеять с кем-нибудь ссору.
При упоминании о художнике Маленьком Хапов как-то весь сжался, скрутился в узел, сел, раскрутился и сказал:
— Никуда, — ответил он. — Просто прогуливаемся.
— У меня нет ставки художника. И вообще. Мне нужно, чтобы сотрудники работали. Чтобы спектакли шли. Чтобы финансовый план выполнялся. А хотите диссертации писать, так, пожалте, в свободное от работы время. Космический ветер… Сириус… Все! — отрезал он по-военному. — И у меня времени нет. Или да, или нет. Сразу.
Варвары остановились, не давая им пройти.
Такой монолог и вовсе меня опечалил, так как я ничего не любил решать сразу. Тем временем листок с моим заявлением проникновенная рука Хапова придвинула к авторучке, и директорские пальцы стали отбивать на крышке стола боевой ритм.
— Мы много слышали о твоем чудесном мече, незнакомец, — произнес с усмешкой все тот же кочевник, — и мне захотелось проверить, как он себя поведет, скрестившись с настоящим оружием. — Он выхватил из-за пояса ятаган.
— Нельзя в художники. Можно в начальники. Выбора нет, — все же выбрал я.
— Стоит ли тебе затрудняться? — хладнокровно сказал Эльрик.
«Принять на должность старшего машиниста сцены», — написал Хапов отчетливо, поставил подпись и число. А потом и просто по-дружески добавил:
— Ты крайне любезен, но я настаиваю на своем предложении.
— Пропустите нас, — вмешался в разговор Мунглам.
— Прошу вас начать сейчас. В девятнадцать тридцать у нас пьеса прогрессивного американского драматурга Эдварда Олби «Кто боится Вирджинии Вульф?». Спектакль для вас не очень сложный, но трудоемкий. Декорации должны стоять на положенном месте в восемнадцать ноль-ноль. Остальное вам все расскажет помощник режиссера, Танечка Жмых. На первых порах. Наш зав-пост сейчас занят. Слушайтесь и со всем соглашайтесь. Ну, пойдите, найдите там такую беленькую. — И Хапов выставил меня за дверь.
Глаза воинов-кочевников засверкали.
Был полдень, В это время дня театр, кажется, не отличался многолюдьем. Я осмотрелся. Кабинет директора располагался на втором этаже старого здания, где раньше было нечто вроде дворянского собрания. Коридор блистал новой ковровой дорожкой. Я шел на голоса. Они раздавались где-то рядом, но как бы и далеко. Они звучали и переливались в пространстве этого мира, но как бы и какого-то другого, а отчего это так, отчего вдруг на полминуты пришло время колдовства, я не знал тогда, и слава Богу. Я читал надписи на дверях, выполненные на хороших бронзовых табличках: «Главный режиссер», «Завпост», «Завмузчастью». Потом коридор прекратил свое плавное течение, я открыл маленькую дверь без надписи и оказался за кулисами.
— Как смеешь ты разговаривать таким тоном с завоевателями мира? — выкрикнул их предводитель.
Зрительный зал был почти пуст, как и положено ему в это время суток. Только на сцене актер и актриса что-то произносили. Человек в вельветовом костюме и в очках, за которыми жило неистовство, сидел за режиссерским столиком и вдавливал в пепельницу едва початую сигарету, которую, ей-богу, нельзя было назвать окурком. Пепельница переполнилась такими выкидышами.
Мунглам сделал шаг в сторону, взялся за эфес сабли, продолжая сжимать кошку у себя под мышкой левой рукой. Зверек дергался изо всех сил; видимо, ему каким-то образом удалось освободиться от пут.
Я увидел пустые ряды кресел, изнанку сцены, штан-кеты, кулисы, падуги. Все сразу. А Танечка Жмых, или Жмыш, или Жмык, складывала в чемоданчик тетради, листочки, цветные карандаши и магнитофонные ленты.
— Ничего не поделаешь, — сказал Эльрик своему другу и выхватил меч из ножен. С тихим издевательским свистом черное лезвие, испещренное рунами, разрезало воздух, и варвары услышали этот звук. Переглянувшись, они невольно отступили.
— Здравствуйте. Я ваш новый машинист сцены.
— В чем же дело? — спросил Эльрик, вытянув руку с «Повелителем Бурь».
— Старший?
Воин, бросивший ему вызов, нерешительно посмотрел на своих товарищей, затем, набравшись храбрости, бросился на альбиноса, громко вскричав:
— Самый старший.
— Благородное железо справится с любым колдовством!
— Ой, — произнесла она.
Эльрик, радуясь, что получил возможность отомстить, с легкостью отбил клинок ятагана, нанес удар наискосок, перерубив кочевнику живот и бедро, Мунглам тем временем расправился с двумя варварами, но третий неожиданно напал на него с левой стороны и ранил в плечо. Вскрикнув от боли, Мунглам выронил кошку. Эльрик пришел своему другу на помощь. Победно взвыв, черное лезвие перерезало кочевнику горло. Варвары не выдержали и бросились врассыпную.
— Мне велено вас слушать, пока не надоест.
— Ты серьезно ранен? — с тревогой спросил альбинос, глядя на Мунглама, который стоял на коленях и напряженно всматривался в темноту.
— А, — сказал она.
— Ерунда, Эльрик. Я выронил кошку. Если мы ее не отыщем, все погибло.
— А где мне найти машинистов?
Они лихорадочно принялись за поиски, но не добились успеха. С хитростью, свойственной этим животным, кошка спряталась так, что найти ее было невозможно.
— Монтировку?
Внезапно к ним подошли несколько воинов.
У нее были длинные белые волосы, длинные белые ноги, так как по необъяснимой причине она не попала на пляж этим летом, а остальное время пребывания под солнцем провела в чулках или шароварах. И, обдумывая этот состояние кожи помощника режиссера, я спросил вдруг, как делал все сегодня:
— Наш предводитель желает поговорить с вами, — сказал один из них.
— А художник Маленький… — Но тут волбокая дама шарахнулась, как будто кто-то ткнул ее маленьким гвоздиком. И началось…
— О чем?
— Кто сказал? — взвился неистовый режиссер.
— Он сам вам все объяснит. Пойдемте с нами.
— Кто? — завопили актеры.
Они неохотно повиновались и вскоре предстали перед разъяренным Терарном Гаштеком, державшим в руке набитую травой шкурку кролика.
— Кто посмел?
— Я лишился своего колдуна! — завопил он. — Что ты об этом знаешь?
— Что такое? Почему такое?
— Прости, я тебя не понимаю, — ответил Эльрик.