На следующий день Грон появился почти в полдень. Количество людей у костров, которые были разведены прошлым вечером, уменьшилось не намного. Яг, еще утром доложивший, что за ночь ушли только чуть больше двух десятков, как и вчера, маячил за спиной. Заметив Грона, все поднялись на ноги, но на этот раз никто не сделал попытки приветствовать его криком, а когда Грон вгляделся в их глаза, то увидел, что в них поселилась горечь. Все, что Грон обещал им вчера, было совсем не то, что они готовы были отдать Корпусу, но раз он потребовал от них такого… Они поняли, что готовы отдать Корпусу и это. У Грона запершило в горле. Он вдруг почувствовал, что никакие слова больше не нужны. То, что эти люди остались здесь, говорило само за себя. Поэтому он лишь глухо произнес: — Что ж, начнем работать.

И вот теперь часть тех людей уже была далеко отсюда, обживала нищенские подстилки на базарах Горгоса, мелкие лавочки на Аккуме, в рабских ошейниках отворяла двери роскошных венетских дворцов и надрывалась, ворочая тяжелые весла в гребных камерах ситаккских галер. А другие, которых было почти пять десятков, уже три года жили в тайной горной долине, не только осваивая все то, чему Грон пытался их научить в искусстве конспирации, тайнописи, тихого умерщвления человека и скрытного проникновения в пределы усиленно охраняемых объектов но и вживаясь в образы бродячих акробатов, торговцев, пилигримов… Трудно было рассчитывать, что Грон будет точно знать, откуда Орден нанесет удар. И, вероятнее всего, они больше не рискнут полагаться только на силу мечей. Поэтому Грон планировал при первых признаках того, что Орден зашевелился, разослать по близлежащим странам свои боевые группы. Чтобы иметь возможность при особой необходимости нанести удар далеко от полей, на которых лилась бы кровь бойцов и трещали древки ломающихся копий. Причем Горгосу он уделил основное внимание. Туда должны были отправиться аж три группы. И вот теперь наступил этот час.

— Отправляй.

— Маршруты?

Грон мгновение всматривался в глаза Яга, но тот спокойно выдержал его взгляд.

— Они знают.

Яг также спокойно кивнул, встал и покинул кабинет. На душе была пустота. Все-таки тот посвященный был не во всем не прав, и Яг сразу почувствовал это. Не зря же его слова так запали в душу. И ведь он до сих пор не доложил Грону о том разговоре…

А вечером, когда в караул уже заступила ночная смена, к воротам Герлена прискакало трое всадников. Двое были «ночными кошками» из крепости Горных Барсов, а третий…. Третьим был Сайторн.



К назначенному месту они подъехали уже после полудня. Грон еще утром начал нервничать, нетерпеливо ерзать в седле и время от времени привставать на стременах, пытаясь разглядеть что-то среди этих унылых однообразных холмов. Но каменную бабу первым заметил Сайторн. Хотя никакой его заслуги в этом не было. Просто она показалась именно с его стороны, причем там, куда он смотрел в этот момент. Сайторн остановился и указал рукой на грубо обтесанный каменный столб, в котором только при очень сильном воображении можно было увидеть стоящую скособоченную женщину с огромным беременным животом. Грон галопом рванул вперед, далеко опередив приставленных к нему двух бойцов. Объехав бабу, перед которой уже стоял на коленях спешившийся проводник, Грон дал шенкеля Хитрому Упрямцу и вылетел на ближайший гребень. Через несколько мгновений рядом с ним остановился Сайторн. Степь впереди резко изменилась. Будто кто-то провел по гребням холмов невидимую границу. Лежащие перед ними холмы выглядели больными. Чахлая растительность постепенно исчезала, и дальше начинались голые камни и песчаник, выветрившиеся до каких-то причудливых форм. Грон некоторое время рассматривал эту картину, потом жестом подозвал одного из бойцов:

— Капитана ко мне.

Тот появился почти мгновенно, будто ждал, прячась за крупом Хитрого Упрямца. А может, так оно и было на самом деле.

— Лагерь разобьем здесь. Судя по ландшафту, тут еще безопасно. Да и проводник говорит, что, когда степняки приходят к Злой матери на большой хурал, стойбища ставят с этой стороны холмов. И пока это еще никому не повредило. — Грон еще раз окинул горизонт взглядом из-под ладони и сказал: — Оседлай мне другую лошадь, я собираюсь немедленно отправиться туда, — он бросил вопросительный взгляд на Сайторна, и тот утвердительно кивнул, — только вдвоем с Сайторном и проводником. Так что приготовьте нам три комбинезона и маски. Вопросы?

Вопросы у капитана, понятно, были, но Грон отдал распоряжения таким тоном, что капитан понял — лучше их оставить без ответов.

Спустя полтора часа они уже пробирались по дну небольшой лощины или, скорее, ущелья. Грон рыскал по сторонам как хорошая охотничья собака, выискивающая след, потом вдруг остановился, упал на колени и с возбужденным видом осторожно потер тонкочешуйчатый, похожий на слюду кристалл с матовым зеленоватым отливом. Несколько мгновений он разглядывал его, потом повернулся к стоящему рядом степняку:

— Значит, говоришь, гиблое место, скотина дохнет, язвы у людей открываются?

Тот торопливо закивал головой и залопотал что-то по-своему. Но Грон не стал вслушиваться. Он поправил тонкие кожаные перчатки и примитивный тканевый респиратор и полез вверх по осыпи. Взобравшись на косогор, он внимательно осмотрел лощину, небольшие холмы вокруг и широким шагом направился в сторону проема узкой пещерки, видневшейся неподалеку. Протиснувшись внутрь, он вытащил из связки, притороченной за спиной, факел, запалил его и пополз вперед на четвереньках, внимательно осматривая стенки. Наконец ему повезло. В неверном свете факела он увидел на стене, на срезе песчаника, небольшой мазок вещества, очень похожего на смолу. Грон достал бронзовую лопатку, осторожно счистил мазок в завинчивающийся свинцовый пенал и попытался развернуться. Это оказалось делом невозможным. Грон чертыхнулся и стал осторожно пятиться назад.

Сайторн уже ждал у входа в пещерку. Грон чуть отдышался, жестом подозвал коновода, и они молча двинулись в обратный путь.

До лагеря они добрались через полчаса. Бойцы уже развели костры. Два больших, а ниже по склону, чуть в стороне, один поменьше. Все уже привыкли, что командор и этот чужак каждый вечер о чем-то долго беседовали друг с другом наедине. Зачастую приходилось неоднократно разогревать ужин, прежде чем они подходили к общим кострам или командор разрешал принести ужин к своему. Кони слегка запарились, и лагерный коновод, поймав поводья, принялся гонять их по кругу, ожидая, пока они чуть остынут, чтобы, следуя строгому наказу Грона, как следует их выкупать. Сайторн вымылся сам, дождался, пока Грон также тщательно отскоблит кожу и несколько раз вымоет голову, уши и прополощет рот, потом подал ему полотенце. И когда тот, хорошенько вытеревшись, швырнул полотенце к снятому ранее сплошному кожаному комбинезону, прошитому двойным швом, кожаным перчаткам и кожаному же шлему с шейным клапаном, Сайторн негромко спросил:

— Ну что, это то, что тебе нужно? Грон скорчил гримасу неуверенности:

— Кто его знает? Здесь нужен профессиональный геолог. А я всегда работал с чистыми материалами. Но судя по тому, как описывают это место… Очень может быть.

— И как узнать точно?

Грон достал свинцовый пенал.

— Я взял образец. Впрочем, это вполне может быть пометом летучих мышей. — Грон вздохнул. — Ладно, во всяком случае, если судить по слухам, которые ходят об этом месте, из пяти остальных, нам известных, это — самое перспективное. — Он повертел цилиндрик у носа и пожал плечами. — Все равно больше найти не успел бы. Завтра выеду пораньше и полазаю по осыпям и щелям, может, накопаю еще. Тогда и проведем анализ.

Солнце уже зашло, и закат пылал на небе как небесный пожар. Грон припомнил рукотворное зарево, которое ему довелось несколько раз увидеть в прежней жизни, и невольно содрогнулся от того, что планировал сделать. Но иного выхода не было. Ему надо было срочно заполучить «большую дубинку». Такую, заиметь достойный ответ на которую в этом мире никто не мог рассчитывать. По зрелом размышлении, ограничение на развитие технологий было вызвано именно попыткой перекрыть людям доступ к мощному оружию. До сих пор они незыблемо стояли на этом, и Грон мог бы найти немало оправданий подобному подходу, опираясь на историю своего собственного мира. Но того, что готовил Орден, этот мир, несмотря на всю его грязь и кровь, по мнению Грона, совсем не заслуживал. И для того чтобы предотвратить неизбежное, он должен был заставить своих противников играть по своим собственным правилам. Просто внедряя новые технологии в областях, находящихся под его властью, и создавая систему распространения знаний, он не мог быть уверенным в выигрыше, даже будь у него время. А времени у него не было. К тому же он не был уверен, что даже если он успеет сделать все, что собирался, то сумеет остановить неизбежное. А потому ему нужно было сломать, изменить сам Орден, заставить своих врагов включиться в гонку технологий, чтобы даже в случае неудачи у людей следующей Эпохи появился бы шанс. Иначе — замкнутый круг.

— Так сколько, ты говоришь, осталось времени? — спросил Грон. Сайторн усмехнулся:

— Ты спрашиваешь меня об этом каждый час уже третий год.

— Просто это помогает мне лучше думать. — Грон стиснул зубы.

— Понимаю, — сказал Сайторн. — Это очень сложно, сражаться одному против целого мира.

Грон мотнул головой:

— Не так. — Он посмотрел Сайторну в глаза. — Понимаешь, я, конечно, тоже не сахар, могу устроить кровопускание, войну, положить несколько десятков или сотен тысяч довольно приличных людей просто потому, что они на другой стороне, но… — он задумался, — я прекрасно представляю себе, что я не бог, а этот мир, если к нему руки приложить, совсем не плох, и я не собираюсь с ним сражаться. Это… просто ребенок. Он может вредить, буянить, пакостить по-мелкому или по-крупному, но он не враг. Его можно отшлепать, наказать как-то, но мне никогда не приходило в голову смахнуть его, как надоевший песочный домик, что, если верить вашей Книге Мира, не раз проделывал тот, кого ты называешь Творцом. С помощью преданной ему банды кровавых фанатиков. — Он помолчал. — Хотя в их ненависти к новым знаниям есть и некоторое рациональное зерно. Я сам придерживаю кое-какие военные технологии, если считаю, что пока могу без них обойтись, например, порох или динамит. Сайторн склонил голову к плечу, вслушиваясь в незнакомые названия, как бы пробуя их на вкус, и спросил:

— А это… — он кивнул в ночную темень, где притаились странные холмы, к которым они ездили сегодня днем, — это страшнее пороха? По-моему, ты сам боишься того, что собираешься сотворить.

Грон вздохнул:

— Ты прав. — Он яростно потер лицо ладонью. — Это много страшнее пороха, но дело в том, что никто, кроме меня, не сможет этого повторить еще очень много лет, а вот порох… — он усмехнулся, — это намного проще.

Некоторое время они молчали, глядя на пламя костра. Послышались шаги, из темноты вынырнул сержант и вытянулся перед Гроном:

— Мой командор, ужин готов. Грон кивнул:

— Спасибо, сейчас идем.

Сержант переминался с ноги на ногу, наконец неловко поежился и, кашлянув, спросил:

— Может, принести? Грон улыбнулся:

— Не стоит. Не думаю, что сегодня мы просидим слишком долго. Я устал, а завтра предстоит тяжелый день, так что скажи ребятам, пусть уже наваливают в котелок.

Сержант козырнул, недовольно покосился на Сайторна и потопал обратно. Сайторн проводил его взглядом.

— Твои люди любят тебя, Грон, а я так и остался для них чужим.

— Мы из Корпуса, Сайторн, а ты нет, — заметил Грон. — Ты же сам не захотел, чтобы было по-другому.

Сайторн пожал плечами:

— Ты ведь не только учишь их сражаться, но и пытаешься перекроить их мозги, а я решил больше никому не позволять делать это со мной.

— Но поскольку ты знаешь об этом, с тобой подобный номер невозможен, — ехидно заметил Грон.

Сайторн улыбнулся:

— Я лучше остерегусь, а то я уже привык, что все, что ты делаешь, — ты делаешь хорошо.

Они захохотали.

Над степью пронесся крик степной совы. Грон утер выступившие от смеха слезы и махнул рукой:

— Ладно, поболтали, и будет. — Он поднялся на ноги. — Пошли, ужин остывает, — и зашагал к кострам.

Сайторн постоял еще немного, наблюдая, как гаснет пламя маленького костерка. Потом посмотрел на звездное небо. Прошло уже почти семь лет с того дня, как он подошел к воротам крепости Горных Барсов и, показав кинжал, попросил часового проводить его к командору. Именно этот день был последним, когда он мог считать себя членом Ордена. Вернее, по орденским законам, он заслуживал смерти уже после самовольной попытки отравить Грона крошеным промбоем, ядом, от которого не было спасения. Никто, соприкоснувшийся с Измененным, не имеет права на жизнь. Но до того дня он по-прежнему считал себя сыном Ордена, исполняющего волю Творца и несущего людям этого мира свет истины. До того дня… Звезды холодно и равнодушно сияли на огромном куполе степного неба. Ему вдруг припомнилось, как точно такой же ночью он сидел у рыбацкого костра на побережье и слушал песню о том, как смелый воин Грон-Казимир прыгнул навстречу ситаккским «акулам», чтобы спасти людей, которых он видел всего один день, но успел полюбить. А вокруг сидели, блестя глазенками, десяток ребятишек. Половину из них звали Гронами, а другую Казимирами. В той песне еще говорилось, что воин вернется, когда небо упадет на землю и боги разгневаются на людей и захотят их уничтожить. Сайторн зашагал вслед за Гроном. Не каждому доводится присутствовать при том, как легенды становятся явью. Впрочем, чего еще ждать от Измененного?

Следующий день начался рано. Грон проснулся на заре, тихонько вышел из палатки, умылся ключевой водой, натянул последний из оставшихся комбинезонов и снова отправился в лощину, перед отъездом приказав офицеру никого не выпускать за пределы лагеря. Сайторн проснулся, когда Грон уже уехал, и, соответственно, оказался заперт в лагере до приезда командора. Он послонялся по окрестностям, поднялся ко вчерашнему кострищу, постоял, глядя, как бойцы старательно закапывают пепел от их комбинезонов, сожженных вчера вечером, ссыпанный в герметичный медный бак, и вернулся в палатку. Там он тщательно задернул полог, достал из тубуса тонкие листки и проверил ручку. Он по-прежнему не мог перебороть в себе заложенное с раннего детства отвращение к большинству усовершенствований, введенных Измененным, но некоторые, подобные ручке-самописке… Сайторн вздохнул и склонился над писчей доской.

«…Сие путешествие угнетало Великого Грона. Он всей душой противился тому, что собирался совершить, но не мог найти другого выхода. Как мне кажется, он пришел в это гиблое место, чтобы каким-то одному ему известным образом овладеть самой смертью. А может ли быть что-то более неестественное для того, кто собирался положить все свои силы, чтобы сохранить жизнь большей части живых существ, ныне населяющих наш мир…»

Сайторн увлекся и писал долго, вдумчиво, а потому чуть не пропустил момент, когда вернулся Грон. Он едва успел спрятать листки и повалиться на расстеленный плащ, как полог палатки отлетел в сторону и на пороге появился возбужденный Грон.

— Валяешься?! Когда вокруг вершатся такие дела! Сайторн сел с видом оскорбленной невинности.

— Вы же не оставили мне ничего иного, Ваша непреклонность. Судя по взглядам ваших бойцов, если бы я удалился от границ лагеря больше чем на полшага, мне бы с удовольствием прострелили пузо.

Грон захохотал и, быстро пройдя в угол палатки, выволок какой-то сверток, туго увязанный в войлок. Сайторн с интересом подобрался поближе. Грон разрезал веревки и осторожно развернул какой-то бронзовый цилиндр со стеклянным окошечком на боку, глиняный сосуд с плотной пробкой и двумя медными штырями, торчащими из нее, и какой-то диск, а также кучу шнуров с медной проволочкой в середине. Быстро соединив все это в причудливую конструкцию, он достал свинцовый цилиндрик, поднес его к стеклянному окошку и начал отвинчивать крышку. Как только между крышкой и корпусом появилась щель, диск, лежащий на столе, гулко защелкал, а спустя мгновение щелчки превратились в вой, диск затрясся, заскользил по столику и рухнул на пол. Грон торопливо завинтил крышку, осторожно положил пенал в сторону и перевел дух. Его лицо было бледно. В этот момент полог палатки поднялся и на пороге возник сержант с обнаженным мечом, за его спиной виднелся еще десяток бойцов. Грон как-то ошеломленно взмахнул рукой:

— Все в порядке, сержант. Вызовите ко мне капитана.

Сержант настороженно осмотрел пространство палатки, бросил на Сайторна угрожающий взгляд и, молча козырнув, вышел. Грон несколько мгновений сидел на полу, тупо уставясь на цилиндр, потом пробормотал:

— Руды, похоже, супербогаты, значит, содержание где-то около ноль пяти процентов, при стандартном соотношении изотопов это значит умножить еще на ноль ноль семь, получается… Для первого этапа нужно два — четыре года и несколько десятков тысяч человек, которые быстро превратятся в трупы…

В этот момент полог опять откинулся. На пороге стоял капитан.

— Мой командор, капитан…

Грон жестом прервал доклад и указал на валявшуюся в углу медвежью шкуру:

— Садитесь и слушайте внимательно. Пишете хорошо?

Капитан кивнул и достал из планшетки тонкие листки вощеной бумаги и самописку. В Корпусе все умели писать, а офицеры тем более, но степень этого умения иногда варьировалась очень сильно. Сайторн в очередной раз с удивлением подумал, почему Грон не захватил эскорт «ночных кошек», а привел с собой обыкновенную линейную сотню из Восточного бастиона, но кто разберется в мыслях Измененного? Оставалось надеяться, что это, как всегда, имеет свой смысл и, что случалось менее часто, не приведет к неприятным последствиям. Идти в глубь недавно еще абсолютно враждебной степи без серьезной охраны, это, знаете ли…

— Организовать разведку по эту сторону лощины. За линию, пересекающую центр лощины, не переходить, задача — найти источники воды и топлива, а также многокамерную естественную пещеру с перемычками между камерами не менее человеческого роста. Проводник говорит, что здесь такие есть, хотя показать ни одной не может. Из всех найденных источников взять образцы воды и привезти мне. Далее, подготовить двух гонцов до Восточного бастиона, с двумя сменными лошадьми каждый, выезжают завтра утром. Провести картографические работы на сорок миль в округе. Все передвижения за пределами лагеря осуществлять только в маске-респираторе. Все. Вопросы? Капитан подскочил, не успев доцарапать пером:

— Никак нет. Грон кивнул:

— Выполняйте.

Когда полог за капитаном упал, Грон несколько мгновений молчал, после чего повернул к Сайторну напряженное лицо со стиснутыми губами и в который уже раз спросил:

— Так сколько, ты говоришь, осталось времени? Сайторн почувствовал, что от тона, которым был задан этот вопрос, у него волосы встают дыбом. Но что-то в этом тоне заставило его разомкнуть губы и в тысячный раз произнести то, что выучил наизусть еще юношей, когда проходил послушничество под руководством самого Хранителя Творца:

— По велению Творца, годом Очищения является тысяча семьдесят седьмой. В этот год небеса обрушатся на землю, воды выйдут из берегов и подземные боги вырвутся наружу. Очищение будет длиться семь лет. Выживет один из десяти. Но все посвященные будут заранее укрыты в тайных местах, чтобы после окончания Очищения выйти к людям и нести им волю Творца. — Он сделал паузу и тихо закончил: — По календарю заггров год Очищения наступает через одиннадцать лет.

Грон несколько мгновений смотрел куда-то невидящими глазами, потом осклабился и произнес: — Успею.



Грон спустился к пирсу и двинулся к своему кораблю. Это не была уже ставшая привычной узкая и хищная унирема, предназначенная не столько для правильного морского боя, сколько для того, чтобы сразу после заката вынырнуть откуда-то из черноты между небом и морем и выплеснуть на палубу вражеского корабля волну беспощадных стальных клинков. Этот красавец был предназначен для другой стихии. Той, в которой трещат борта под ударами вражеских таранов и звонко хлопают тетивы баллист и катапульт. А прежде чем сойтись друг с другом в жаркой абордажной схватке, оба могучих противника могут таранными ударами отправить на корм акулам по нескольку вражеских кораблей. Он должен был стать сильным бойцом, который бы мог даже в тесной свалке морского боя противостоять не менее чем двум горгосским триерам. Могучая дирема, почти в полтора раза превышавшая в длину униремы и тем самым равнявшаяся триере, носила гордое имя «Росомаха» и, казалось, впрямь своим видом неуловимо напоминала этого сильного и хитрого зверя. Сто девять унирем уже вышли из гавани и, разбившись на пятерки, будто большие серые рыбины покачивались на волнах, покрывая ближнюю воду неровным пятнистым ковром, медленно шевеля при этом веслами, будто огромными плавниками, и пританцовывая на крутой волне. Семь дирем — которые хоть и назывались так же, как и боевые корабли элитийцев, но отличались от них, как мангуст отличается от суслика, — все еще покачивались у пирсов. Несмотря на то что он сказал мастеру Смигарту, Грон долго раздумывал — брать ли в поход эти корабли. Ибо до сих пор он руководствовался правилом, по которому для создания полноценной, слаженной команды необходимо, чтобы экипаж походил вместе не менее четырех — шести лун. Но экипажи дирем были по большей части укомплектованы опытными бойцами, ветеранами флота Корпуса, к тому же прошедшими хорошую морскую выучку на униремах. А некоторые уже успели побывать в бою во время разведывательного рейда вместе с Гроном. Да он и не представлял, как без них можно обойтись. Если им придется ввязаться в крупное морское сражение с более чем сотней кораблей, а скорее всего это неизбежно, диремы будут необходимы. Униремы — королевы в другой тактике. Увидев корабль, завалить мачту и идти вне пределов видимости, дожидаясь темноты, потом вынырнуть у борта из ночной темени и обрушиться на ошарашенного врага, не оставляя ему ни малейшего шанса. В обычном морском сражении они, конечно, тоже не плохи, но… пока есть возможность использовать их главное преимущество — маневренность. Когда же корабли, как это зачастую происходит уже к середине боя, сгрудятся на небольшом пятачке, то униремы, не имеющие тарана и со слабым метательно-артиллерийским вооружением да к тому же с гораздо более низкими бортами, окажутся в невыгодном положении. Поэтому Грону нужен был мощный ударный кулак, способный разорвать вражеский флот, разрезать строй, дать униремам пространство для боя.

С соседних пирсов послышался грохот убираемых трапов. Грон обернулся в сторону крепости и увидел Яга, сиротливо стоявшего у стены. Хотя почему сиротливо? За левым плечом, как обычно, возвышалась мощная фигура Слуя. Грон вздохнул. За прошедшее время он трижды пытался поговорить с Ягом, снять все время возникающую между ними завесу недоверия, но выходило только хуже. Особенно желчным Яг стал после того, как Грон вернулся из поездки с Сайторном… Грон махнул Ягу рукой и легко взбежал по трапу на палубу диремы, кивком дав понять капитану, что можно двигаться. Когда швартовы были отданы и, повинуясь согласованному движению более сотни весел, дирема отошла от пирса и начала разворачивать нос с мощным бронзовым тараном в сторону выхода из гавани, Грон подошел к мачте и, опершись на нее спиной, уставил взгляд в пространство.

Четверть луны назад они с Сайторном, покрытые с ног до головы дорожной пылью, въехали в ворота крепости Горных Барсов. Позади было четыря дня сумасшедшей скачки. Грон катастрофически опаздывал. Но ему пришлось задержаться в крепости Горных Барсов почти на два дня, чтобы привести в движение гигантскую машину собственноручно созданной им административной системы Корпуса. Вечером того же дня из ворот крепости выехали гонцы и помчались в разные стороны, неистово погоняя коней. Все распоряжения Грон не стал передавать по гелиографу. Приказ, доставленный гонцом да к тому же собственноручно написанный Гроном, должен был произвести гораздо более быстрое воздействие на управляющих кузнечных цехов и начальников продовольственных складов, на командиров гарнизонов и конезаводчиков Корпуса, а также на главного казначея и ректора Университета. Хотя все они явно придут в недоумение от того, что командору вдруг пришло в голову бросить производство оружия и расходовать дорогое железо на изготовление тысяч кайл, каменобитных молотов и лопат, и от того, что ему зачем-то понадобилось столько продовольствия на самом краю степи. И насколько разумно вбухивать такие средства на строительство где-то в сердце степи чего-то, судя по расходам, столь грандиозного? А главное, никто не поймет, почему Грон изменил своему, ставшему уже привычным, правилу и поставил во главе этого дорогостоящего проекта человека, не имеющего отношения к Корпусу. Ибо во всех приказах говорилось, что до своего возвращения все полномочия, касающиеся контроля и уточнения отданных распоряжений, переходят к человеку по имени Сайторн. Однако приказы были получены, сомнения отодвинуты в сторону — и работа началась.

— Мой командор, разрешите поднять штандарт похода?

Капитан Гамгор, вытянувшись, стоял перед ним. Грон огляделся. Дирема вышла из гавани и шла вдоль строя унирем, ведя за собой пристроившихся к ней в кильватер семь остальных дирем.

— Да, флагман-капитан, поднимайте штандарт и сигналы эскадре.

Гамгор повернулся в сторону сигнальщика и энергично взмахнул рукой. Спустя мгновение на фале, закрепленном на верхушке мачты, ярко вспыхнула вереница сигнальных флагов. Раздался гулкий удар. Это тысячи весел разом вспенили воду. Поход начался.

В отличие от прошлого раза корабли шли не скрываясь. Сейчас флот двигался, широко раскинув впереди и по бокам основной линии щупальца из пятерок унирем. Первые гости стали попадаться, как только они прошли траверз Зубьев дракона. Повинуясь приказу Грона, униремы высаживали абордажные команды на борта всех кораблей, которые встречались по пути. Тех, кто сдавался сразу, отпускали практически немедленно, просто продемонстрировав ошеломленным морякам, что на морских просторах появилась новая и мощная сила. Тех же, кто пытался сопротивляться, как правило это были крупные корабли или небольшие караваны горгосских торговцев, уверенные в полном господстве своего флота в этих водах и обманутые скромными размерами унирем, мгновенно и жестко брали на абордаж. Стараясь, правда, принести наименьший ущерб команде. А когда по большей части просто отключенные защитники купеческого имущества приходили в себя, им объясняли, что впредь, едва завидев такой флаг, необходимо не рыпаться, а немедленно и четко выполнять команды. Иначе последствия могут быть гораздо неприятнее.

Спустя день после того, как архипелаг Зубья дракона остался позади, они встретили первый отряд горгосских триер. После Грон узнал из допросов пленных горгосцев, что исчезновение почти двух десятков триер заставило адмиралов горгосского флота приказать капитанам изменить своей привычке рыскать вдоль побережья Элитии в одиночку и даже мелкими группами. И ныне большую часть своих сил горгосцы сосредоточили в нескольких эскадрах напротив основных южных портов Элитии и только около трети кораблей оставили по-прежнему контролировать побережье. Но делали они это теперь только в составе отрядов из полутора-двух десятков триер. Правда, ни одному встреченному ими отряду горгосцев подобная предосторожность не помогла. Первая встреча произошла через три дня. Когда с триер заметили первую пятерку унирем, которые хотя и не походили на известные им боевые суда, но явно не напоминали торговцев, командир отряда отдал приказ захватить эти непонятные корабли. Униремы, заметившие горгосцев еще около часа назад, но, для того чтобы быть более заметными, нарочно не завалившие мачты, молниеносно развернулись и стали уходить, развивая едва две трети обычной скорости. Так что триеры хотя и медленно, но все же начали нагонять уходившие корабли. Это продолжалось до тех пор, пока кто-то из горгосцев не увидел три десятка унирем, которые, завалив мачты, уже заходили с тыла. Горгосцы заметались, стали разворачиваться, пытаясь стать под углом, при котором высоко вознесенная рулевая площадка не мешала бы баллистам и катапультам обстреливать корабли стремительно приближающиеся со стороны кормы. А возможно, у кого-то из капитанов даже мелькала абсурдная мысль о таранном ударе или, того лучше, абордаже, но было уже поздно. Крутые носы унирем, имеющие точно рассчитанный угол наклона, который позволял им при ударе о вражеский корабль вползать вверх по борту, доставляя абордажную команду на палубу вражеского судна будто на неизвестном пока в этом мире лифте, и на этот раз сработали так, как надо. Недаром Гамгор последние две четверти до седьмого пота гонял экипажи унирем во время учебных атак захваченных триер. На этот раз каждую триеру атаковали две униремы. В общем-то в этом не было особой необходимости, ибо уровень боевой подготовки Корпуса не оставлял горгосцам никаких шансов, это было проверено еще во время штурма Эллорийского акрополя, когда «длинные пики» столкнулись с элитой армии горгосцев — золотоплечими, а обученность моряков и десантных команд у горгосцев всегда была хуже, чем даже у линейных армейских частей. Недаром они не рисковали вступать в схватки с ситаккцами по собственной инициативе. Но Грон знал, что соотношение сил влияет не только на конечный успех атаки, но и на количество потерь, а ему совсем не хотелось терять даже десяток воинов в самом начале похода. К тому же он поставил задачу — захватывать пленных, и потому бойцы были ограничены при использовании арбалетов. А посему соотношение сил по две униремы на триеру было наиболее оптимальным. Все было закончено всего за четверть часа. И полтора часа спустя семнадцать триер продолжили свой путь на север. Но уже под командой новых капитанов и с увеличенным экипажем, который теперь включал в себя более чем на треть больше рабов, чем раньше.

К исходу луны семь с лишним десятков триер уже закончили свое патрулирование, бросив якорь в гавани Герлена, или еще продолжали свой путь, собираясь достигнуть ее в самое ближайшее время. Правда, и флот Грона лишился дюжины унирем, экипажи которых были практически полностью переброшены на борт захваченных триер. Но дело того стоило. За эти дни практически каждый экипаж попробовал свои силы в бою, а последний вражеский отряд Грон просто отправил на дно, дав возможность попрактиковаться экипажам дирем. Несмотря на то что соотношение сил было более чем два с половиной к одному, так как на семь дирем пришлось восемнадцать триер. И каждая из них в конце концов получила свой удар в борт. Командир этого отряда оказался не таким тупым, как предыдущие. Потому что когда на плаву осталось двенадцать триер и он понял, что что-то не так и что перед ним не обычный противник, то попытался вывести из боя хотя бы один корабль. Чтобы тот под прикрытием остальных смог бы добраться до основных сил флота и предупредить адмиралов. Но этого сделать не удалось. Пытавшаяся оторваться триера сумела лишь отдалить свой конец на четыре часа. Однако Грон отправил командира горгосцев в Герлен с приказом держать его отдельно.

Наконец, спустя две четверти после выхода из Герлена, они встретили первую эскадру горгосцев.

Это произошло за два часа до заката. Грон только собрался спуститься с рулевой площадки, когда сигнальщик, стоящий на носовой абордажной площадке, взволнованно закричал:

— Сигнальные дымы с передовой пятерки!

Грон вскинул подзорную трубу и мгновенно увидел мчащиеся навстречу униремы. С головной вздымались вверх три плотных столба дыма. Капитан униремы стоял на палубе, направив окуляр подзорной трубы на флагманский корабль. Грон оторвался от своей трубы и бросил сквозь зубы:

— Сигнальщику дать отмашку флажками.

На передней площадке приближающейся униремы тоже возник сигнальщик и начал передавать сигналы семафора. Гамгор, за прошедшую луну успевший выучить все сигналы, старательно переводил вслух:

— Вражеские корабли… Преследуют… Оценочная численность… Менее… Ста… Расстояние до основных сил… Час хода… При встречном движении…

Сигнальщик на униреме дал отмашку окончания доклада и начал повторять его еще раз. Грон перевел окуляр подзорной трубы на морскую гладь у горизонта. Приблизительно в тысяче локтей за кормой унирем торопливо разворачивались два десятка триер. Грон опустил трубу и бросил взгляд на солнце.

— Сигнальщик, сигнал на корабли: «Убрать паруса, суши весла». — Дождался, когда его распоряжение будет передано, и продолжил: — Передать по цепочке: «Боковому охранению — дальняя разведка, уточнить численность приближающейся эскадры», «Быть в готовности перехватить оторвавшихся».

Он собирался дать возможность горгосцам приморить гребцов и с закатом предоставить униремам возможность сделать то, что они умели лучшее всего.

Солнце уже коснулось моря нижним краем, когда горгосские корабли вышли на рубеж атаки. Горгосский адмирал немного придержал корабли, выровнял линию, и триеры, до того лишь слегка шевелившие веслами, прянули вперед как атакующие носороги. Со стороны горгосцев стоял сплошной гул. Это боцманы, колотя в огромные гонги, задавали гребцам атакующий темп. Триеры мчались все быстрей. Обшитые медью тараны при каждом гребке жадно высовывали из носового буруна свои слегка позеленевшие, но все еще блескучие жала. Когда до линии унирем осталось не более двух сотен локтей и горгосские катапульты, гулко хлопнув тетивами из бычьих жил, дали первый залп, Грон оторвался от подзорной трубы и небрежно кивнул. Сигнальщик, сглотнув, рванул фал, и на мачту птицей взлетел сигнальный флажок. Тысячи весел гулко ударили о воду, и униремы рванули вперед. Следующий залп горгосских баллист и катапульт, который мог бы стать губительным для унирем первой линии, пришелся на вспененный кормовой бурун. Бой начался несколько неожиданно для горгосцев. Вместо того чтобы, как обычно, две первые шеренги кораблей сошлись друг с другом под грохот таранов, юркие униремы скользнули между разогнавшихся триер и устремились в глубь горгосского строя. Грон бросил еще один взгляд на запад. Солнце уже село, но небо все еще было окрашено вечерней зарей, кое-где заляпанной темными облачками.

Две первые линии унирем сделали резкий поворот и пошли почти под прямым углом к направлению движения триер. Это был сложный, но точно рассчитанный маневр. Униремы не могли в лоб взять на абордаж триеру, которая шла атакующим темпом. Удар при столкновении был бы столь силен, что унирема просто бы развалилась. Поэтому требовался маневр, позволявший бы униремам атаковать триеры с тыла. Однако этого не потребовалось Когда униремы стали ускользать с линии таранного удара, боцманы горгосцев, чтобы окончательно не заморить уставших гребцов, резко снизили темп, ожидая, когда капитаны определят следующую цель и развернут тяжелый корабль. А капитанам унирем только этого и надо было. Спустя всего несколько мгновений с того момента, как боцман первой триеры прекратил отбивать атакующий темп, первая унирема уже грянула носом о крутой борт триеры. И бойцы, разрядив арбалеты, хлынули на палубу триеры. Некоторое время над морем стоял грохот боя, в котором можно было различить треск бортов сталкивающихся кораблей, гул тетив баллист и катапульт, резкие, звучные хлопки арбалетных залпов и рев и крики сражающихся. Откуда-то из середины послышался громкий треск и радостный выкрик на горгосском языке, на мгновение заглушивший звуки боя: — Магр смотрит на нас!

Одна из унирем все-таки не успела увернуться от тарана. Грон направил трубу в сторону, откуда раздался треск, и какое-то время не отрываясь смотрел на тонущую унирему. Морские кольчуги были устроены так, что их можно было скинуть уже в воде, и сделать это даже одной рукой. Но некоторые из бойцов, скинутые в воду при таранном ударе триеры, так и не всплыли. Остальные поспешно сбрасывали кольчуги прямо на палубу, уже заливаемую водой, и, зажав нож в зубах и подвязав за спиной меч, прыгали в воду и плыли в сторону атаковавшей их триеры. А оттуда навстречу им летели тяжелые стрелы. Однако на триере слишком увлеклись расстрелом плывущих и прозевали еще две униремы, подошедшие с обоих бортов. Они с грохотом врезались в скулы горгосца у обрезов гребных камер, и спустя десять минут все было кончено.

Через два часа бой превратился в бойню. Около двух с половиной десятков горгосских кораблей попытались развернуться и скрыться в ночи, но уйти от унирем оказалось невозможно. Грон подал световой сигнал на пятерки боевого охранения, которые еще перед началом сражения далеко обошли горгосскую эскадру и теперь барражировали в тылу сражения, готовые к перехвату вырвавшихся из боя горгосских кораблей. И вывел из боя основные силы, пустив на преследование всего три с половиной десятка унирем. К рассвету все униремы возвратились к флоту. А на месте сражения остались только колыхавшиеся на волнах обломки и раздувшиеся трупы тех, кто успел освободиться от доспехов и выпустить стиснутый в руке меч.

К полудню Грон принял рапорт от командиров пятерок, переформировал некоторые из них, дал команду распределить по экипажам, понесшим наибольшие потери, спасенных бойцов с уничтоженных кораблей и отправился спать. Когда он уже лежал в небольшой каютке под рулевой площадкой диремы, то ему вдруг пришло в голову, что результаты первого боя оказались даже лучше, чем он предполагал. Вернее, у него сложилось такое ощущение, еще когда он закончил принимать доклады. Флот потерял пятнадцать унирем, но экипажи остальных были укомплектованы более чем на девять десятых. На кораблях по-прежнему было по две полные смены гребцов, правда, для этого кое-где пришлось задействовать и расчеты баллист и катапульт ранее не входившие в гребной наряд. Кроме того, он со дня на день ожидал прибытия отряда не менее чем из восьми унирем, состоявшего из кораблей, экипажи которых конвоировали в Герлен захваченные триеры. Диремы вообще не понесли никакого урона, потому что их не пришлось вводить в бой. И, что очень важно, у них в рукаве еще оставался серьезный козырь. Перед самым отходом на диремы было загружено по пять десятков особых снарядов для катапульт, представлявших собой круглые горшки из обожженной глины, наполненные смесью керосина с загустителем. А главное, они уничтожили от четверти до трети всего горгосского флота.

Он уже засыпал, когда ему вдруг припомнилось, как он стоял на палубе торговца и смотрел на приближающийся элитийский берег. Тогда он был юн телом, нов душой и ничего не знал об Ордене. Что ж, теперь он о нем знал, и, ей-богу, Ордену было бы лучше оставить его в том же неведении.

Адмирал Играм стоял на палубе триеры и смотрел на человека, который валялся у его ног.

— Так ты утверждаешь, капитан Искарот, что эти корабли были почти вполовину меньше, чем наши, и не имели таранов?

— О да, Несущий смерть.

Адмирал задумчиво кивнул, но стоящий за его левым плечом священник, укутанный в белую рясу со знаком Магр, не сдержался и злобно зашипел:

— Так почему же вы не покончили с ними? Или Магр не заслужила славы ваших мечей?

Адмирал Играм скривился. Этот дерганый святоша, приставленный к нему самим Вграром, успел ему дико надоесть. Но ничего сделать было нельзя. Только идиоту может прийти в голову портить отношения с Верховным жрецом.

— Прошу простить меня, первосвященный Сгрум, но размеры не всегда говорят о силе корабля. Если им удалось разгромить эскадру адмирала Смдрина, значит, эти корабли не столь слабы, как это можно было бы предполагать на первый взгляд. — Он сделал паузу. — Но я не понимаю одного. Откуда мог взяться этот флот?

Жрец злобно выставил нижнюю челюсть и, еле слышно пробормотав что-то вроде:

— Измененный, — величественно повернулся и проследовал в свою роскошную каюту, выстроенную для него вокруг мачты из драгоценных кипарисовых досок и венетских шерстяных вощеных тканей, с которых вода скатывалась не впитываясь.

Эта каюта занимала почти половину верхней палубы флагмана — самого мощного корабля горгосского флота. У «Разящего во имя Магр» было пять рядов весел, которые приводили в действие больше тысячи рабов. Корабль нес двести пятьдесят воинов, и это были не простые десантники и пехотинцы, а лучшие воины Горгоса. И горгосцы и враги звали их золотоплечие. На верхней палубе обычно были установлены четыре самые дальнобойные во всем флоте катапульты и восемь не менее мощных баллист. Однако из-за того, что пришлось возводить эту дурацкую каюту, три баллисты и две катапульты были сняты со своих мест и оставлены в порту, а угол обстрела еще четырех метательных орудий резко уменьшился. К тому же кроме первосвященного Сгрума по кораблю шныряли еще два десятка младших жрецов и прислужников и, из-за чего сердце адмирала более всего обливалось кровью, даже две жрицы-вестальницы в золоченых ошейниках с пристегнутыми к ним ритуальными плетками. Вспомнив об этом, адмирал скривился. Женщины на корабле! Он ждал неприятностей с начала похода, и, судя по всему, теперь эти ожидания начали сбываться.

Адмирал резко дернул плечом и посмотрел на море. Во все стороны от флагманской пентеры море на многие тысячи локтей было покрыто гордыми силуэтами триер, а совсем рядом, всего в каких-то восьми десятках локтей, гордо резали морскую волну тридцать две квартиеры. Золотая эскадра, гордость горгосского флота. Каждая из квартиер лишь немного уступала по боевой мощи флагману. Правда, огромные тараны этих кораблей представляли собой всего лишь декоративную конструкцию из легких кипарисовых балок, обшитую тонкими листами благородной бронзы. Эти монстры были слишком громоздки, чтобы эффективно использовать таран в морском бою. Но найдется слишком мало кораблей, способных нанести им такой удар. И еще меньше тех, кто сумел бы забросить абордажные крючья на их высоко вздымающиеся над водой борта. Адмирал вздохнул. Это были, конечно, величественные корабли, радующие сердце Императора и Верховного жреца, когда, на день морского супруга Магр, Тугранга, бога — пожирателя кораблей, адмирал Играм проводил Золотую эскадру перед императорской ложей по Каналу всех богов, отделяющему императорские Сады наслаждений от остального города. Они также приводили в неистовство тысячные толпы простолюдинов, которые в этот день плотно забивали набережные. К исходу дня сотни доведенных до экстаза зрителей посвящали свои жизни Великой Магр, оборвав свое бренное существование с помощью ритуального шнура, который у всех, живущих под грозной рукой Магр, всегда был обмотан вокруг пояса. И после того как толпа расходилась, зловещие жрецы-погребенщики в черных балахонах с изображениями жуков-трупоедов на спине и углах воротника, сноровисто подхватывали тела ритуальных самоубийц с посиневшими и вздувшимися лицами и вываленными языками, наваливали их на священные повозки Магр и с какой-то зловещей, но будничной торжественностью везли на двор столичного храма для ритуального сожжения. Но сам адмирал предпочел бы, чтобы вместо этих плавающих символов горгосского могущества построили бы на те же деньги сотню боевых триер. Он прошелся от борта к борту. Потом повернулся и посмотрел в сторону, с которой прибыла триера, подобравшая Искарота. В отношении этого капитана адмирал испытывал двойственное чувство. С одной стороны, Искарот оказался единственным из офицеров, выживших в той битве, и он принес крайне важные сведения, но с другой стороны, способ, которым он сохранил свою жизнь… Бросить корабль и под покровом ночной тьмы ускользнуть на шлюпке, напоследок увидев, как твое судно у тебя на глазах взяли на абордаж враги… За это любой капитан заслуживал только одного — смерти. И если бы Искарот не был сыном его старого друга и он бы не собирался в недалеком будущем отдать за него свою четвертую, младшую, дочь, то, не задумываясь, поступил бы именно так. А сейчас надо было придумать, как оправдать его в глазах всего флота и, что гораздо важнее, первосвященного Сгрума. Ибо если жрец заупрямится и потребует посвятить Магр жизнь Искарота, то адмиралу ничего не останется, как смиренно выполнить приказ жреца.

— О могущественный, куда прикажете подавать обед? Играм вскинул голову. Его личный повар склонился перед ним в почтительном поклоне, нарисовав на откормленном лице свое самое благоговейное выражение. Адмирал почувствовал, что действительно проголодался.

— Накрывайте в адмиральской каюте. Передайте приглашение капитану Смрогу и… Впрочем, идите. — Адмирал, хотевший сначала пригласить и Искарота, решил, что подобный ход пока преждевременен. За его столом обычно обедал и первосвященный Сгрум. И если он настроен к Искароту не очень хорошо, то вполне может отказаться от застолья, и тогда все расчеты адмирала по поводу своего предполагаемого зятя можно пустить на подтирку для гальюнов. Хотя подобный вариант не исключался в любом случае. Адмирал раздраженно искривил лицо.

Жрец был сильно охоч до дожирского, а запасы адмирала изрядно опустели, и у него оставалась всего дюжина бутылок, которые он берег на крайний случай. Уже целую четверть за обедом подавали только имессонское. Адмирал, заметив дюжего офицера с туповатым выражением на лице, жестом подозвал его. Тот выпятил грудь и шагнул вперед, громко ударив подошвой о палубу.

— О м-м-м-могущественный! Скруй, Адмирал поспешно прервал его:

— Благодарю тебя, вознесенный Скруй, не мог бы ты предложить первосвященному Сгруму присоединиться к нам за обедом с доброй бутылкой дожирского.

— Д-да исполнится в-в-в-воля М-м-магр, с р-р-р-радостью. Когда дюжий офицер исчез за занавесью каюты первосвященного, адмирал слегка поморщился. Еще одно чудо на его голову. Племянник Верховного жреца. И этот заика еще смеет мечтать о карьере морского офицера…

Обед начался в молчании. Жрец всем своим видом показывал, насколько большое одолжение он делает всем сотрапезникам тем, что присутствует здесь. Не забывая, однако, регулярно вздымать руку с кубком, который слуга тут же торопливо доливал дожирским. Наконец, когда глаза первосвященного слегка подобрели, адмирал решил, что пора переходить к делу.

— Как вы находите дожирское, первосвященный? Жрец пьяно ухмыльнулся.

— Как всегда, превосходным, мой дорогой адмирал. — Тут его ухмылка переросла в гримасу. — В отличие от ваших капитанов, которые бегут, бросая свои корабли.

Над столом повисла напряженная тишина, а жрец, пьяно хихикнув, продолжил:

— Сегодня вечером я метну бабки с пальцев жертвенного раба. Посмотрим, возможно, Магр смилостивится над ним и дозволит ему быструю смерть.

Адмирал стиснул кулаки и, кивнув слуге, чтобы тот вновь наполнил кубок первосвященного, произнес с плохо скрытым напряжением в голосе:

— Но, как мне кажется, его вина не столь велика. Ведь, по существу, он совершил великое деяние, угодное Магр, доставив нам сведения о неизвестном флоте, угрожающем нам в этих водах.

— Бред! — пьяно взревел жрец. — Он должен был отправить гонца, а не бежать сам.

— Капитан Искарот всю ночь пробирался между вражескими кораблями, стараясь побольше разузнать о враге, — возразил адмирал.

— Чепуха, — возмутился жрец, — все, что нужно, он должен был увидеть во время битвы. А если ему это не удалось, то я не знаю, как он стал капитаном. К тому же достаточно было только сообщения о том, что появился вражеский флот. Ибо я не знаю никого, кто мог бы противостоять силам, находящимся под вашей командой. Три сотни боевых триер — слишком мощная сила. — Жрец икнул, потом с комичной суровостью закончил — Так что я, пожалуй, не буду бросать бабки. Столь вызывающая трусость требует особого искупления.

Адмирал раздраженно сдавил салфетку. Разговор зашел совсем не туда, куда он рассчитывал. Играм решил перевести беседу на какую-нибудь более нейтральную тему, но не успел. С носовой стрелковой площадки раздался звон сигнального колокола. Капитан и адмирал вскочили, едва не опрокинув стол, а жрец с пьяным раздражением уставился на них.

— Ик… что это, адмирал, ик, ваши подчиненные не могут, ик, дать нам возможность, ик, спокойно пообедать, ик?

— Прошу простить, первосвященный, но, похоже, это не подчиненные. — Адмирал отвесил легкий поклон. — Еще раз приношу свои извинения, но сейчас мое место на мостике. — И он вышел из каюты в сопровождении капитана Смрога, бросив на ходу подвернувшемуся по пути Скрую: — Позаботьтесь о первосвященном Сгруме.

Адмирал поднялся на мостик. Дежурный кормчий после почтительного поклона доложил:

— С передовых триер передали, что обнаружены корабли врага.

— Численность?

— Пока передали об обнаружении двух-трех дюжин, но… Адмирал кивнул:

— Это флот. Искарот говорил, что они не отсылают корабли очень далеко от своих основных сил.

Он повернулся и окинул взглядом окружавшие его корабли. На мгновение у него почему-то сжалось сердце, но он волевым усилием задавил столь неподходящее ощущение. Бояться было нечего. По словам Искарота, корабли этого неизвестного врага слишком малы, слабо вооружены и не имеют таранов. А все их преимущество заключается в необычайной маневренности и многочисленной команде, хорошо подготовленной к абордажной схватке. Значит, основной тактикой должен стать отказ от таранного удара и сохранение дистанции. Тогда триеры, пользуясь превосходством в метательной артиллерии, смогут расстреливать вражеские корабли, не давая им завязать абордажную схватку до тех пор, пока сами не будут готовы это сделать. Правда, он до сих пор не мог понять, как столь слабые на вид корабли, если он, конечно, правильно понял описания Искарота, могли столь быстро расправиться с мощными боевыми триерами.

— Новый сигнал с передовых триер. Корабли врага перестраиваются. Видимая численность — около сотни кораблей. Размеры — большая часть не более посыльных ониер и около десятка побольше. Большие корабли идут впереди, в центре линии.

Адмирал кивнул. Десять кораблей побольше. Может, это и есть какое-то тайное оружие, позволившее каким-то посыльным ониерам победить мощные боевые триеры?..

— Золотой эскадре — увеличить ход. — Он сжал поручни ограждения.

Передавать особенности разработанной им тактики на остальные корабли эскадры времени уже не было, поэтому оставалось только показать все личным примером. Золотая эскадра, на кораблях которой стояли самые мощные во всем флоте баллисты и катапульты, подходила для этого как нельзя лучше. К тому же, если противник вывел вперед свои наиболее крупные суда, значит, он желает сразу захватить инициативу. Позволить ему сделать это адмирал никак не хотел. Флагман затихал. Отряды золотоплечих уже стояли на определенных им местах, и только один, состоящий из пяти десятков воинов, растерянно сгрудился вдоль обеих стен каюты первосвященного, которая была возведена как раз на месте их построения. Стрелки из лука заняли свои места, а расчеты баллист и катапульт живо расчехляли свои механизмы. Наконец все успокоилось. Некоторое время был слышен только плеск волн, скрип весел в уключинах и басовитый гул гонга, отсчитывающего темп. И вот послышался протяжный крик артиллерийского офицера:

— Оттянуть тетиву!

Тут же в мелодию идущей полным ходом пентеры вплелись звуки скрипа вращаемых воротов. Адмирал нахмурился. Две задние баллисты не могли вести огонь, так как каюта жреца заслоняла им весь сектор обстрела. Корабли врага уже были хорошо видны. Вражеский флот беспечно шел под парусами убрав весла внутрь. Адмирал понял, что они берегут силу гребцов для решающей схватки. Что ж, это было разумно. Впереди, прямо напротив уже вышедшей в первую линию Золотой эскадры двигалось восемь кораблей с двумя рядами весел, которые по размерам почти достигали триер. На их палубах виднелись и достаточно мощные баллисты и катапульты, хотя на первый взгляд они все же были слабее, чем те, что были установлены на кораблях Золотой эскадры. В этот момент у него над ухом послышался пьяный голос:

— Они собираются драться с нами?!

Адмирал дернулся. Рядом с ним, слегка покачиваясь, стоял первосвященный Сгрум. У обреза борта несколько младших жрецов торопливо отвязывали двенадцативесельную лодку, явно вознамерившись спустить ее на воду, для чего необходимо было прекратить движение и убрать весла.

— Что вы задумали, первосвященный? — спросил адмирал, уставившись на младших жрецов. Тот проследил за его взглядом и, сморщившись, рявкнул:

— Прекратить!

Младшие жрецы изумленно уставились на первосвященного, а тот повернулся к адмиралу и снисходительно пояснил:

— Верховный жрец повелел мне перед началом битвы пересесть в лодку, дабы быть готовым проследовать в то место боя, где нашим воинам наиболее потребуется духовная поддержка. Но я не вижу врага, который способен сделать что-то большее, чем просто захрустеть своими косточками на зубах посланцев Магр.

Адмирал стиснул зубы. Жрец явно был готов дать деру, но, увидев численность и размеры кораблей приближающегося флота, расхрабрился. Играм с горечью подумал, что жрец готовился совершить именно то, за что так рьяно обвинял капитана Искарота. Хотя, конечно, он не давал клятвы умереть на палубе своего корабля.

— Вражеские корабли в зоне досягаемости!

Играм снова обернулся к приближающемуся врагу. Реально оценить состояние тетив баллист и катапульт можно было только при выстреле. Поэтому он громко выкрикнул:

— Залп!

Гулко хлопнули тетивы, потом подобные звуки донеслись и с остальных кораблей Золотой эскадры. Триеры пока молчали.

Из их менее мощных орудий стрелять с такого расстояния было бессмысленно. Спустя несколько мгновений копья и каменные ядра вспенили воду совсем недалеко от бортов вражеских кораблей. На мачте идущего впереди вдруг взлетели какие-то флаги. В ту же секунду из весельных портов всех неприятельских кораблей высунулись весла, и горгосцы услышали громовой удар тысяч весел, одновременно ударивших о воду. Еще через секунду с мачт упали паруса, а сами мачты на ониерах вдруг стали клониться вниз, пока не исчезли, уложенные от носа к корме. Громко грянул еще один залп. Это расчеты баллист и катапульт, уже подготовившие орудия к выстрелу, повинуясь сигналу артиллерийского офицера, вновь спустили тетивы своих механизмов. Этот залп был немного более удачен. Несколько копий с других кораблей вонзились в палубы, около дюжины ядер ударили в борта и по веслам приближавшихся кораблей. И в этот момент они ответили. Адмирал завороженно смотрел, как круглые ядра взмывают в воздух, как они по гораздо более пологой траектории приближаются к его кораблям, как с глухим хрустом разлетаются на куски, выплескивая на палубы и борта волны жидкого огня. Когда столб пламени взметнулся на палубе пентеры, Играм почувствовал, как его охватило какое-то оцепенение. Внизу гребной золотоплечих, на которого попало несколько капель, визжа, крутился на месте, пытаясь сбить огонь, а потом, обезумев от боли, подбежал к борту и рухнул вниз, не удосужась даже расстегнуть шлем или дернуть за узлы шнуровку, стягивающую доспехи. Спустя несколько мгновений о палубу и борта пентеры ударилось еще несколько ядер, несущих огненную смерть, и корабль превратился в пылающий ад. Адмирал перевел взгляд на остальные корабли Золотой эскадры. Четыре, вырвавшиеся несколько вперед, уже превратились в гигантские огненные костры, из середины которых еще раздавались приглушенные ревом огня отчаянные крики. Еще около десятка, потеряв ход, безуспешно пытались справиться с быстро разгоравшимся пожаром. Остальные, поспешно отвернув, порывались скрыться от преследовавших их вражеских кораблей, которые прекратили обстрел своими чудовищными огненными снарядами, но начали успешно использовать тараны. И потому еще три квартиеры, приняв на борт изрядное количество воды, уже заваливались на проломленный борт, обрекая на мучительную смерть рабов — гребцов первой линии, прикованных к своим веслам. Через несколько мгновений с палубы одной из них с грохотом обрушились катапульты.

Флот превращался в беспорядочное стадо, в котором каждый капитан думал не о победе, а о выживании.

— Адмирал, шлюпка спущена. Мы не можем потушить это заклятое Щер и Зугар пламя.

— Что? — Адмирал недоуменно уставился в лицо капитана Смрога. — Где первосвященный?

Смрог осклабился:

— Он уже докладывает Магр, — и указал на обугленный труп с оскаленным в чудовищной улыбке черепом.

Адмирал будто во сне подошел к борту и ухватился за свисающий канат.

Когда они уже отошли от пылающего флагмана, в клубах дыма мелькнул хищный силуэт вражеской ониеры. Она вынырнула из дыма у кормы ближней триеры и, ударив загнутым носом в корму у стыка борта и гребных камер, будто живое существо вползла вверх по борту, мгновенно закрепившись в верхней точке несколькими десятками абордажных крючьев. Тут же раздались хлопки спущенных тетив и рев воинов, устремившихся в атаку. Играм застонал и выхватил меч. Гребцы испуганно вздрогнули, увидев, как адмирал с обнаженным мечом вскочил на ноги. Но он обвел их безумным взглядом и, развернув меч, вонзил его себе в грудь.

Он опередил смерть всего на несколько мгновений. Не успело безжизненное тело адмирала рухнуть на скамью, как вынырнувшая из клубов гари унирема обрушилась на лодку и раздавила ее как щепку.

В этот день был уничтожен горгосский флот.

Частъ II

Год Полной зимней ночи

— Вы как хотите, благородный господин, но дальше мы не пойдем. И так, коли вернемся, Ому-покровителю соленого акульего мяса пожертвуем. Заслонил от ситаккских «акул».

Человек, назвавшийся писцом Эвером, несколько мгновений всматривался в глаза шкипера этого утлого суденышка, потом медленно склонил голову:

— Хорошо, капитан, будем считать, что вы выполнили свою часть сделки.

Лицо его собеседника вспыхнуло радостью, но тут же потухло. Шкипер окинул Эвера боязливым взглядом и, сглотнув, напомнил:

— А-а… Э-э-э… Вторую половину… То есть плату-то.

Тот, кто назвался писцом, согласно кивнул, развязал тугой кожаный кошель и отсчитал в подставленную ладонь вторую половину условленной платы. Потом подхватил котомку и, вцепившись в протянутую руку шкипера, перебрался по перекинутой доске на причал, у которого был пришвартован корабль. Когда он уже стоял на прочных досках причала, из-за борта корабля донесся приглушенный хриплый голос:

— Не узнаю тебя, Икром, раньше бы ты ни за что не отпустил с корабля такого хлипака с туго набитым кошелем.

Послышался звук увесистой затрещины, и грубый голос капитана прорычал:

— Ты дурак, Маблуй. Где ты видел писца с таким тугим кошелем? Этот тип явно просто не хочет открывать свое истинное имя, хотя и не считает необходимым особенно скрываться. Мне совсем не хочется из-за дюжины-другой монет отправиться на корм акулам, как капитану Суммуту, да приберет Саиттан его душу.

Хриплый голос упрямо буркнул:

— Подумаешь, ножом по горлу — да в воду. Кто узнает-то?

— Ты кретин. Они добрались до ситаккца в ситаккских водах! Где же можно будет спрятаться нам?

Эвер усмехнулся. Надо же случиться такому совпадению Измененный, хотя и косвенно, спас ему жизнь. Но тут его пригвоздила к месту мысль, пронзившая, будто удар молнии. Ему вдруг пришло в голову, что именно Измененный, по существу, и сделал его тем, кем он сегодня стал. Кем бы он был, если бы тот не возник в этом мире именно на его острове? Самым обычным Наблюдателем. А может быть, какому-то из старших посвященных пришло бы в голову, что Тамарис заслуживает другого, более представительного Наблюдателя. В этом случае его труп был бы однажды обнаружен в выгребной яме какой-нибудь припортовой таверны. А может быть, он просто исчез бы, будто никогда и не жил. Сегодня он прекрасно знал, как поступают в подобных случаях. Так что по всему выходило, что боги связали его с Измененным гораздо сильнее, чем кого бы то ни было в этом мире. Ибо их связь существовала не благодаря, а вопреки их желаниям. Некоторое время Эвер стоял, ошеломленный этим открытием. Потом подхватил котомку и двинулся в сторону аккумского рынка. Надо было найти корабль, который доставил бы его на Ситакку. После того как Измененный прошлым летом уничтожил горгосский флот, ситаккцы остались единственной силой, способной остановить Измененного на море. И к тому же, хотя большинство капитанов, выходя на промысел, избегало иметь дело с элитийскими торговцами, памятуя о судьбе Суммута, ставшей в этой части моря уже притчей во языцех, в портовых тавернах Ситакки и Аккума все больше росло недовольство. Наблюдатель докладывал, что если бы удалось связать словом о мести хотя бы десяток капитанов, то остальные немедленно присоединились бы к ним. А это давало шанс на создание нового флота. Точного числа ситаккских галер, выходящих на разбойный промысел, никто не знал, однако Наблюдатель определял его не менее чем в четыре сотни кораблей. Если прибавить к этому еще и то, что ситаккцы были не в пример лучшими моряками, чем горгосцы, то становилось ясно, почему Совет Хранителей не мог не попытаться использовать открывавшиеся возможности.

Эвер пересек рынок, медленно пробираясь в густой толпе и стиснув одной рукой кошель с золотыми монетами. На Аккуме не было Наблюдателя, поэтому он мог рассчитывать только на свои силы. А ловкость аккумских воров уже давно стала нарицательной и по ту, и по эту сторону Срединного моря, как называли его аккумцы, по-видимому считая себя находящимися в САМОЙ середине. Выбравшись из толпы, он на мгновение остановился, скинул с плеча котомку и ощупал ее днище. Но та, как видно, не привлекла ничьего внимания, и потому Эвер снова забросил ее на спину. Снова стиснул в руке кошель и двинулся вверх по улице, направляясь прямо к воротам достопочтенного Амара Турина.

Хозяин встретил его довольно радушно. Амар Турин стал тем, кем он стал, только потому, что умел разбираться в людях и заводить выгодные связи. Этот гость однажды не только принес ему сказочную прибыль, но и избавил от крупных неприятностей. Да и разрыв знакомства не приносил никакой выгоды, а радушная встреча, по его расчетам, наоборот, опять могла принести изрядный барыш.

— Одни боги знают, как я счастлив видеть вас, уважаемый Эвер! — Лицо Амара Турина прямо-таки светилось от удовольствия, всем своим видом подтверждая его слова.

— Я тоже очень рад, что горькая судьба, занесшая меня на ваш остров, хоть немного облегчает мои страдания удовольствием встречи с вами.

Амар Турин насторожился и окинул гостя внимательным взглядом. Он терпеть не мог связываться с неудачниками. Но тугой кошель на поясе гостя несколько рассеял его опасения. Эвер всегда расплачивался золотом, и Амар Турин имел все основания предполагать, что он до сих пор не изменил этому правилу. И, судя по толщине его кошеля, до полной нищеты его гостю было еще очень далеко. А что еще может быть более непоправимым несчастьем?

— О уважаемый Эвер, я всем сердцем сочувствую вашему горю, каким бы оно ни было, и искренне готов положить все свои скромные силы на то, чтобы помочь вам вернуть благосклонность богов. — Купец слащаво улыбнулся и радушно указал в глубь дома: — Я собирался отобедать, не угодно ли присоединиться? Заодно и расскажете, чем так обидела вас судьба.

Брат Эвер благодарно кивнул и прошествовал в парадную комнату.

Первая часть обеда проходила в молчании. Амар Турин любил потешить брюхо, а брат Эвер, хотя и уступал ему по степени приверженности к подобному способу получения наслаждения, но после целой четверти пребывания на диете, основными составляющими которой были солонина и дешевое кислое вино, свинина, запеченная в тесте, и великолепное дожирское явно заслуживали самого пристального внимания. Наконец, когда был утолен первый голод и Эвер почувствовал, что снова способен наслаждаться тонким букетом дожирского, а Амар Турин, сыто рыгнув, сделал вывод, что со второй переменой блюд можно и подождать, собеседники подняли глаза друг на друга. Несколько мгновений они оценивающе присматривались, потом опомнились и, рассмеявшись, тут же спрятали столь откровенные чувства за масками добродушия и благожелательности.

— Я вижу, вы нисколько не изменились, уважаемый Амар Турин. Только, по-видимому, стали еще богаче.

— Нынче настали сложные времена, уважаемый Эвер. Но умный человек всегда найдет иные возможности для совершенствования, — тут купец хитро прищурился, — каковая мысль, как я думаю, будет не менее справедлива и в отношении вас.

Оба понимающе рассмеялись. Амар Турин давно понял, что, несмотря на не очень притязательный вид, Эвер сегодня занимает несравнимо более высокое положение в своем таинственном братстве. Все: осанка, манеры, уверенность во взгляде — выдавало человека, уже привыкшего повелевать.

— Могу я узнать, что привело вас на Аккум на этот раз? Эвер усмехнулся:

— В основном вы, уважаемый Амар Турин.

— Я?! — Хозяин изобразил крайнее изумление, за которым, однако, пряталось жгучее любопытство. — Чем такой незаметный человек, как я, мог привлечь ваше внимание?

Эвер решил пока не раскрывать все карты:

— Дело в том, уважаемый, что мне необходимо попасть на Ситакку. И сделать это необходимо так, чтобы по приезде люди, которые имеют вес в тамошнем обществе, отнеслись бы к моим словам самым внимательным образом.

Хозяин дома вновь изобразил на лице крайнее удивление:

— Но чем я могу помочь? Какое влияние на этих кровожадных разбойников может быть у скромного и бедного аккумского купца? — И Амар Турин выжидающе уставился на собеседника. Эвер молча смотрел ему в глаза. Наконец, выдержав приличествующую паузу, купец хитро усмехнулся и вкрадчиво произнес — Впрочем, деньги могут многое, особенно на Аккуме.

Его собеседник согласно кивнул:

— Ну кому об этом знать, как не вам, уважаемый.

Они еще помолчали. Потом Амар Турин произнес:

— Во сколько вы оцениваете свою заинтересованность в этом деле?

Эвер развел руками:

— В этом деле я считаю более правильным положиться на ваше мнение, уважаемый.

Амар Турин ненадолго задумался, потом осторожно произнес:

— Я бы советовал не скупиться и вложить в дело не менее полутора тысяч золотых.

Эвер мысленно присвистнул. Аккумец не стеснялся в запросах. Но это уже были его проблемы, хотя он пока об этом не подозревал.

— Что ж, всецело полагаюсь на ваше мнение.

Амар Турин на мгновение просиял, но тут же надел на лицо маску озабоченности:

— В таком случае, пока поступят деньги, я мог бы уже начать устанавливать некоторые связи.

Эвер усмехнулся про себя, тут же изменив выражение на лице с благожелательности на некую смесь удивления и озадаченности:

— О каких деньгах вы говорите, уважаемый?

Амар Турин непонимающе воззрился на собеседника:

— Простите, уважаемый, но мне показалось, что вы упомянули о том, что хотели бы попасть на Ситакку, и вовсе не в качестве раба.

— Это так.

Амар Турин всем своим обрюзгшим телом изобразил непонимание.

— Прошу простить, но я как-то не принял во внимание, — сказал Эвер, — что пока не сообщил вам, по какой причине мне необходимо попасть на Ситакку.

Амар Турин привычно натянул на лицо маску вежливого интереса, однако всем своим видом давая понять собеседнику, что потерял интерес к дальнейшему продолжению разговора. Эвера прямо корчило от внутреннего смеха, когда он представлял, что будет с купцом, когда он закончит излагать все, что собирался сказать, но он не подавал виду.

— Помните ли вы, уважаемый, о некоем рабе-молотобойце по имени Грон?

Амар Турин насторожился:

— Насколько я помню, он сильно интересовал вас в прошлый раз. Мне представлялось, что к этому моменту он давно должен был бы перестать представлять какой-либо интерес для кого бы то ни было.

Эвер сокрушенно вздохнул:

— Хотел бы я, чтоб это было именно так. Лоб купца покрылся испариной.

— Вы хотите сказать, что он еще жив? Эвер печально кивнул:

— Увы, кстати, лет пять назад он выкупил некоего Угрома с ситаккской галеры.

Купец вздрогнул при упоминании этого имени. А его собеседник спокойно закончил:

— Да, в Элитии его знают под именем Великий Грон.

На некоторое время в комнате повисла гнетущая тишина, потом купец спросил внезапно осипшим голосом:

— Так это… ОН?

Эвер деланно печально покачал головой и, выдержав паузу, продолжил:

— До сих пор нам удавалось создавать ему некоторые проблемы, чтобы он был постоянно занят и не смог вернуться к некоторым делам, которые он считает незаконченными… — Эвер выразительно помолчал и закончил сокрушенно: — Но теперь наши возможности исчерпаны и последняя надежда на ситаккцев.

Амар Турин судорожно вздохнул и хрипло произнес:

— Мне… надо подумать.

Его собеседник ласково кивнул, и в комнате опять установилась тишина, нарушаемая только хриплым дыханием купца. Наконец он поднял покрытое испариной лицо:

— Дайте мне время. Приблизительно четверть, а пока… Будьте моим гостем.

Эвер с благодарностью склонил голову:

— Я — ваш должник, уважаемый Амар Турин.

Птица из золота и серебра резко пошла вниз сквозь черную как смоль ночь, и Элрик почувствовал, как влажное тепло обдало его лицо и руки, и услышал характерный звук кипения. Он понял, что они летят над странным морем, заходить куда не отваживались корабли и которое, как говорили, подогревается вулканами, лежащими глубоко под водной поверхностью.

Они летели в облаке пара. Жара была почти невыносимой. Вскоре Элрик различил впереди землю – небольшой скалистый остров, на котором стояло одинокое здание с красивыми башнями и куполами.

На Ситакку Эвер попал спустя пол-луны. Узкая ситаккская боевая галера мягко ткнулась носом в песчаный берег острова, и несколько матросов спрыгнули в воду и быстро приняли доску, сброшенную одним концом с борта корабля. А потом, протянув руки, помогли этому мозгляку, вокруг которого неизвестно почему всю дорогу увивался капитан и остальные старшие груд, пройти по доске. Сойдя на берег, Эвер остановился и перевел дух. Он никогда не был приверженцем морских путешествий, но последнее время совершал их с завидной регулярностью. Эвер обвел взглядом берег. Поселение Ситакка (язык не поворачивался назвать эту скученную груду домов городом), которое то ли само дало название острову, то ли получило свое название от него, не имело пристани. Самое большое здание, довлевшее над всем и вся, было храмом Отца ветров. Эвер припомнил, что читал об этом храме, когда готовился к этой поездке. Когда-то давно один из ситаккских капитанов захватил корабль, на котором плыла бригада искусных каменотесов. Поскольку иного груза на корабле было мало, а цены на обученных рабов всегда были высоки, он решил оставить в живых их всех. Но то ли корабль его был сильно поврежден во время абордажа, то ли по каким-то иным причинам ему не удалось сразу попасть на аккумский рынок, но каменотесы оказались на Ситакке. Возвращение капитана пришлось не совсем ко времени. Это случилось поздней ночью. Так что когда капитан появился на пороге родного дома, там оказался незваный гость. Это никогда не было новостью на Ситакке, что еще не принятые ни в одну груду молодые парни помогают коротать время женам ушедших на промысел моряков. Главное, чтобы к возвращению мужа все выглядело бы прилично. Однако в этот раз капитан сильно рассердился и попытался расправиться с обидчиком, но тот оказался не промах. Так одна из галер в середине сезона морского промысла осталась без капитана. Поскольку раздел добычи всегда происходит по возвращении всех кораблей и приурочен к осеннему семилунью, то жрецы тут же наложили лапу на добычу галеры. Пока суть да дело, кому-то из жрецов пришло в голову использовать дармовых работников, чтобы подновить здание храма. Когда мастера осмотрели убогую постройку, то единодушно заявили, что, чем ремонтировать эту рухлядь, легче построить новый. Жрецы заинтересовались, и вскоре работа закипела. Естественно, к семилунью каменотесы уже не значились в списках добычи. С тех пор ситаккцы не трогают каменотесов, а галеры никогда не пристают к родному берегу после наступления темноты.

– Дворец Ашанелун, – сказала птица из золота и серебра. – Я сяду на стене, хозяин, но я опасаюсь того, с кем ты должен встретиться, прежде чем наша миссия закончится. Так что я подожду тебя в другом месте. А потом, если ты останешься живым, я вернусь и отнесу тебя обратно в Канелун. Если же ты погибнешь, то я вернусь и расскажу хозяйке о твоем поражении.

Эвер вздохнул и двинулся вверх по косогору. Проходя мимо покосившихся сараев, в которых на время зимних бурь укрывались галеры, он брезгливо сморщил нос. От сараев воняло прогорклой смолой и ворванью. Конечной точкой его маршрута был храм. Если хочешь добиться какого-то результата, то начинай с показного почтения местным богам. К тому же у него была еще одна причина, по которой ему было необходимо посетить храм. Местный Наблюдатель был его первосвященником.

Птица, громко хлопая крыльями, повисла над зубчатой стеной, Элрик же сожалел о том, что ему не удастся застать врасплох того, кого так сильно боялась птица.

Вечером в храме собрались капитаны. Сезон начался уже почти две луны назад, но и первосвященник, и Амар Турин независимо друг от друга сильно постарались, чтобы немалое число капитанов прибыло на эту встречу. Эвер вышел и встал перед алтарем, по рядам капитанов пронеслась волна пренебрежительного мычания. Хранитель усмехнулся про себя. Он ждал чего-то подобного. В представлении ситаккцев урод не может быть кем-то важным, а то, что они воспринимали его как урода, было написано на их высокомерных лицах. Ну что ж, тем приятней ему будет бросить их в горнило священной войны с Измененным. Он набрал побольше воздуху и начал:

Он перебросил одну ногу через седло, помедлил, выжидая удобный момент, а потом спрыгнул на плоскую крышу.

— О ситаккцы, возлюбленные Отца ветров, помните ли вы славного капитана, водившего грозную ситаккскую галеру, имя которому было Суммут…

Птица поспешно взмыла в черное небо.

Элрик остался один.

Когда утром измученный Эвер сидел в покое первосвященника и охлаждал пересохшее горло кубком довольно редкого здесь дожирского, капитаны уже покинули храм, сурово стиснув зубы. Все, кто был в храме, поддержали решение отомстить. Хранитель сделал еще один глоток и протянул кубок подобострастно глядевшему на него первосвященнику. Уловив его почтительный взгляд, Эвер внутренне усмехнулся. В этом взгляде он узнал себя. Таким, каким он был полтора десятка лет назад. Если бы к нему на остров внезапно прибыл Хранитель, он счел бы за честь не просто прислуживать ему, а даже целовать его обувь. И не имело никакого значения, что он был тогда базарным уродцем, а тот, кто сидел перед ним, являлся, по существу, главным официальным лицом этого грозного острова, ибо систрарх был здесь всего лишь номинальной властью и эта должность автоматически закреплялась за фактическим владельцем наибольшего числа галер. Эвер вытер рот и хрипло произнес:

Вокруг царила тишина, только где-то вдали горячие волны накатывали на берег.

— Спасибо, брат Наблюдатель.

Он обнаружил восточную башню и начал пробираться к ее двери. Может быть, подумал он, ему удастся завершить свою миссию, так и не встретившись со стражем дворца.

Потом вытянулся на ложе и натянул кошму. Он уже засыпал, когда ему в голову опять пришла мысль, так часто посещавшая его в последнее время. Что же произойдет с ним, когда исчезнет Измененный?

Но тут он услышал чудовищный рев у себя за спиной и повернулся. Он понял, что сейчас ему предстоит встреча с этим самым стражем. Он увидел перед собой существо с очерченными красным глазами, полными ненасытной злости.



– Значит, ты и есть раб Телеба К’аарны, – сказал Элрик. Он потянулся к Буревестнику, и меч словно бы сам прыгнул в его руку. – Я должен тебя убить или ты уйдешь подобру-поздорову?

Эту зиму Грон тоже провел с семьей. Югор сильно подрос за лето, да и Лигея уже вовсю лопотала. Когда весна вступила в свои права, Югор предпринял попытку серьезно поговорить с отцом. Как-то днем он удрал от няни и поднялся в спальню родителей, едва не застав их в самый неподходящий для детских глаз момент. Поскольку Лигея уже перешла на попечение няни, они чувствовали себя теперь достаточно свободно, за что едва не поплатились. Во всяком случае, Грон успел соскочить с Толлы и натянуть на них обоих мокрую от пота простыню. И все же первым вопросом Югора было:

Существо снова заревело, но не двинулось с места.

— Мама, почему ты кричала?

Тогда альбинос сказал:

Толла слегка покраснела, но, ехидно поглядывая на Грона, сказала чистую правду:

– Я Элрик из Мелнибонэ, последний в роду великих королей-чародеев. Этот клинок не просто убьет тебя, мой друг демон. Он выпьет твою душу и накормит меня ею. Может быть, я тебе известен под другим именем? Меня еще называют Похититель Душ.

— Это все папа, когда он в ударе, то приходится кричать.

Существо ударило своим зубчатым хвостом, и его бычьи ноздри раздулись. Рогатая голова на короткой шее наклонилась, и в темноте блеснули длинные зубы. Оно вытянуло чешуйчатые лапы и стало надвигаться на Владыку Руин.

Югор недоверчиво оглядел родителей, еще раз попробовал разобраться в происходящем:

Элрик взял меч двумя руками и расставил пошире ноги на плитах. Он приготовился отразить атаку монстра. Ему в лицо ударило зловонное дыхание. Зверь заревел опять и бросился вперед. Буревестник завыл, осветив обоих черным сиянием. Руны, вырезанные на металле, сверкнули алчным светом, когда это исчадие ада замахнулось на Элрика своей когтистой лапой, разодрав на нем рубашку и обнажив грудь.

— А чего это вы такие потные?

Меч опустился на атакующего монстра.

Толла со столь же ехидной усмешечкой пояснила:

Демон зарычал, когда меч ударил по чешуе на его плече, но не отступил. Он отпрянул в сторону и снова набросился на Элрика. Альбинос отступил, но при этом на его руке появилась рваная рана от локтя до запястья.

— Мы вместе с папой занимались очень трудной работой.

Буревестник ударил во второй раз – прямо по морде монстра, который взвизгнул, но его лапа опять добралась до тела Элрика, на этот раз слегка вспоров кожу у него на груди. Из раны потекла кровь.