Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Этот пророк был более странным, чем остальные. Его лицо, как правило, оставалось неподвижным, тело пребывало в оцепенении, но слезы часто скатывались по щекам к бороде. Они никогда прежде не видели такой муки в глазах человека.

- Наука может сказать, как, но она никогда не спрашивает, почему, говорил он Монике. - Она не может ответить.

– Принц Умбда! Готовь своих воинов к атаке! Я чувствую, что нам грозит опасность!

- Кому это интересно? - возразила она.

Умбда не понял слов колдуна, и тому пришлось перевести их.

- Мне.

– Нельзя позволить мечу добраться до него! – кричал колдун. Он прокричал то же самое на языке келмаинов, и несколько воинов бросились вперед, намереваясь схватить меч, прежде чем тот доберется до своего хозяина альбиноса.

- В таком случае ты никогда не получишь ответа, не так ли?

Но меч нанес стремительный удар, и келмаины упали мертвыми, после чего никто не осмеливался подойти к нему.

- Сука! Предательница! Выродок!

Буревестник медленно приближался к Элрику.

Почему они всегда предают его?

– Слушай меня, Элрик, – крикнул Телеб К’аарна, – если тебе удастся уйти от меня сегодня, я клянусь, что все равно непременно найду тебя.

- Садись, сын мой, - сказал раввин. - Что ты хочешь спросить у нас?

– А если ты уйдешь от меня, – крикнул в ответ Элрик, – то я тебя обязательно найду, Телеб К’аарна. Можешь в этом не сомневаться.

- Где Христос? - сказал он.

Они не поняли языка, на котором он говорил.

Тень, поднявшаяся со стены замка Канелун, была покрыта серебряными и золотыми перьями. Она взлетела высоко над воинством и несколько мгновений парила там, прежде чем направиться к одному из краев этой орды. Элрик видел тень неотчетливо, но он знал, что это такое. Потому-то он и призвал к себе меч, решив, что Мунглам оседлал гигантскую птицу и попытается спасти своего друга.

- Это греческий? - спросил один из них, но другой покачал головой.

– Не позволяйте ей приземлиться! Она прилетела, чтобы спасти альбиноса! – завопил Телеб К’аарна.

Где же Господь?

Но келмаины не поняли его. Они под руководством принца Умбды готовились к нападению на замок.

Он нахмурился, рассеянно оглядываясь.

Телеб К’аарна повторил свой приказ на их языке, но уже было ясно, что они испытывают к нему недоверие и не видят необходимости беспокоиться из-за какого-то одного человека и странной металлической птицы. Это не могло остановить их военные приготовления. Как не мог этого сделать и сам колдун.

- Мне нужен отдых, - сказал он на понятном для них языке.

- Откуда ты?

– Буревестник, – прошептал Элрик после того, как меч осторожно разрезал путы и устроился у него в руке.

Глогер не мог придумать, что ответить.

Элрик был свободен, но келмаины, хотя и не придавали ему такого значения, как Телеб К’аарна, явно не собирались его отпустить теперь, когда меч был в его руке, а не двигался сам по себе.

Наконец, он пробормотал:

Принц Умбда прокричал что-то.

- Ха-олам-хаб-ба...

Огромная толпа воинов тут же ринулась на Элрика, но мелнибониец даже не попытался атаковать. Он решил лишь обороняться до тех пор, пока Мунглам не спустится на птице и не придет ему на выручку.

Они переглянулись.

Но птица была от него далеко. Она словно бы облетала воинство, равнодушная к бедственному положению Элрика.

- Ха-олам-хаб-ба, - повторили они.

Неужели он обманулся?

Ха-олам-хаб-ба, ха-олам-хаз-зей - мир, который придет, и мир, который есть.

Он отражал десятки ударов, заставляя келмаинов громоздиться друг на друга и таким образом препятствовать собственным действиям. Он почти потерял из виду птицу из серебра и золота.

- Ты принес нам послание? - спросил один из раввинов. Этот пророк оказался необычным. Настолько странным, что можно было почти поверить в то, что он - истинный пророк. - Послание?

И Телеб К’аарна – где он сейчас?

- Я не знаю, - хриплым голосом ответил пророк. - Я должен отдохнуть. Я грязен. Я согрешил.

Элрик попытался найти колдуна, но тот скрылся где-то в глубине воинства келмаинов.

- Идем. Мы дадим тебе еду и место дня сна. Мы покажем тебе, где помыться и где помолиться.

Слуги принесли горячую воду, и он очистил тело. Они подстригли ему бороду, волосы и обрезали ногти.

Элрик убил золотокожего воина, распоров ему горло острием своего меча. Он почувствовал новый приток сил. Он убил еще одного келмаина, сделав движение рукой вбок и разрубив ему плечо. Но его сопротивление было бессмысленно, если только Мунглам не спустится к нему на птице из золота и серебра.

Затем в каморку, которую раввины отвели для гостя, принесли обильную еду, оказавшуюся слишком непривычной для него. Постель с набитой соломой матрацем оказалась для него слишком мягкой. Он не привык к такой, но в доме Иосифа он не отдохнул, и поэтому лег на матрац.

Спал он плохо, кричал во сне, а снаружи слушали раввины. Но они мало поняли из того, что он говорил.

Птица словно бы изменила направление своего движения и полетела в сторону Канелуна. Может быть, она просто ждала указаний от своей спящей хозяйки? Или отказывалась подчиняться приказам Мунглама?

- Из всех вещей, которые ты мог бы изучать, на арамейский язык я подумала бы в последнюю очередь! Неудивительно, что ты...

Элрик отступил по скользкому, пропитанному кровью снегу, и груда тел оказалась у него за спиной. Он продолжал сражаться, но надежды его таяли.

- Мой дьявол, моя искусительница, мое желание, мой крест, моя любовь, моя страсть, моя нужда, моя пища, мой якорь, мой повелитель, мой раб, мое удовлетворение, моя погибель!

Птица пролетела мимо где-то далеко справа от него.

О, по всем милым дням, которые могли быть, если бы я оказался сильным; по Еве и тем, кто отверг меня за мои слабости; по всем наградам, полагающимся храбрым; по всему, что дается сильным, - я тоскую.

Элрик с горечью подумал, что он совершенно неверно истолковал взлет птицы со стены замка и, выбрав неудачное время для принятия решения, лишь приблизил свою гибель, а может быть, и смерть Мишеллы и Мунглама.

В этом окончательная ирония.

Канелун был обречен. Мишелла была обречена, Лормир и, возможно, все Молодые королевства были обречены.

Формальная ирония, неизбежная и справедливая.

И он, Элрик, тоже был обречен.

И я не удовлетворен.

Именно в этот момент какая-то тень упала на сражающихся, и келмаины закричали и отпрянули назад, когда сильный шум прорезал воздух.

Карл Глогер оставался в синагоге несколько недель. Большую часть времени он проводил, читая в библиотеке, разыскивая в длинных свитках какой-нибудь ответ на свою дилемму. Слова Ветхого Завета, во многих случаях подразумевающие дюжину интерпретаций, только еще больше сбивали с толку. Не за что было ухватиться, ничто не могло подсказать, в чем ошибка.

Элрик с облегчением поднял глаза – он слышал хлопанье металлических крыльев птицы. Он ожидал увидеть в седле Мунглама, но перед ним оказалось напряженное лицо самой Мишеллы, ее волосы развевались вокруг головы, спутанные порывами ветра, который подняли металлические крылья.

Это комедия. Неужели это все, чего я заслуживаю? Неужели нет надежды? Нет решения?

– Скорее, Элрик, пока они не опомнились!

Раввины как правило держались в отдалении. Они считали его святым человеком и гордились, что он живет в их синагоге. Они были уверены, что он - избранник Божий, и терпеливо ждали, когда он заговорит с ними.

Элрик сунул рунный меч в ножны и запрыгнул в седло, устроившись за Темной дамой Канелуна. Они сразу же поднялись в воздух, а вокруг них засвистели стрелы, отскакивавшие от металлических крыльев птицы.

– Еще один круг, и мы вернемся в замок, – сказала она. – Твоя руна и Нанорион победили колдовство Телеба К’аарны, но на это ушло больше времени, чем всем нам хотелось бы. Ты видишь, принц Умбда уже отдает приказ своим людям садиться на коней и атаковать замок Канелун. А в Канелуне теперь только один защитник – Мунглам.

– К чему эти облеты воинства Умбды?

Но пророк говорил мало, бормоча временами сам себе на незнакомом им языке.

– Увидишь. По крайней мере, я надеюсь, что ты это увидишь.

Горожане Назарета почти ни о чем больше не говорили, кроме как о загадочном пророке, живущем в синагоге. Они знали, что он - родственник Иосифа, и Иосиф теперь гордо признавал этот факт. Они знали, что Иосиф является потомком Давида, и это делало безразличным, кто он в остальном. Следовательно, пророк тоже является потомком Давида. Они соглашались, что это - важный знак. Иногда горожане спрашивали раввинов, но мудрецы ничего не рассказывали им, отвечая только, что есть вещи, которые людям еще рано знать. Таким образом, как обычно, священники избегали вопросов, на которые не могли ответить, в то же самое время делая вид, что знают больше, чем есть в действительности.

Она запела. Это была странная, тревожная песня на языке, чем-то похожем на высокое наречие Мелнибонэ, но в то же время другом – Элрик смог разобрать лишь несколько слов, потому что интонации речи были необычными, ни на что не похожими.

Затем однажды в субботу он появился в публичной части синагоги и встал рядом с теми, кто пришел молиться. Мужчина, читавший по свитку слева от него, сбивался несколько раз и разглядывал пророка уголком глаза.

Они облетели лагерь. Элрик увидел, что келмаины строятся в боевой порядок. Несомненно, Умбда и Телеб К’аарна решили атаковать самым эффективным способом.

Пророк сидел и слушал с отсутствующим выражением на лице.

Огромная птица вернулась в замок, села на зубчатую стену, и Элрик с Мишеллой выпрыгнули из седла. Взволнованный Мунглам подбежал к ним.

Старший раввин неуверенно смотрел на него, затем сделал знак, чтобы свиток передали пророку. Этот приказ с колебанием выполнил мальчик, положивший свиток на руки пророка.

Они подошли к краю стены посмотреть, что делают келмаины.

Пророк долго смотрел на свиток, и все решили, что он откажется читать, так как на лице его появилось испуганное выражение. Затем пророк расправил плечи и стал читать чистым голосом, почти без акцента. Он читал книгу Исайи.

И они увидели, что келмаины наступают.

Люди слушали с большим вниманием.

– Что ты сделала… – начал было Элрик, но Мишелла подняла руку.

Дух Господен на мне; ибо Он помазал меня

– Может быть, ничего. Может быть, из этого колдовства ничего не выйдет.

благовествовать нищим, и послал меня исцелять

– А что ты?..

сокрушенных сердцем, проповедовать пленным

освобождение, слепым прозрение, отпустить

– Я разбрасывала содержимое той сумки, что ты принес. Я разбрасывала его над этой армией. Смотри…

измученных на свободу.

– А если ничего не получится… – пробормотал было Мунглам. Он замолчал, вглядываясь в сумерки. – Что это там такое?

Проповедовать лето Господне благоприятное.

Голос Мишеллы хотя и прозвучал удовлетворенно, но в нем послышалось какое-то отвращение.

И, закрыв книгу и отдав служителю, сел, и

– Это Петля Плоти.

глаза всех в синагоге были устремлены на Него.

Что-то вырастало из снега. Что-то розоватое, дрожащее. Что-то огромное. Огромная масса поднялась со всех сторон воинства, отчего их кони встали на дыбы и заржали.

От Луки, гл. 4: 18-20.

Глогер не стал больше читать Ветхий Завет. Он бродил по улицам и говорил с людьми. Те относились к нему уважительно, спрашивая совета, когда нуждались, и он старался дать настолько хороший совет, насколько мог.

Келмаины издали жуткий вопль.

Он не чувствовал себя так хорошо со времени, проведенного с Евой.

То, что возникало из снега, было похоже на плоть. Оно скоро достигло такой высоты, что воинство келмаинов скрылось из виду. Слышались какие-то звуки – это они пытались привести в действие боевые машины, с помощью которых хотели прорубиться сквозь это вещество. Слышались крики. Но ни один всадник не смог прорваться за Петлю Плоти.

И решил не портить ощущение во второй раз.

Когда люди впервые попросили его возложить руки на больного, он не пожелал, но однажды, встретившись с очевидным случаем истерической слепоты, если судить по тому, что рассказывали родственники, он возложил руки на глаза женщины, и она прозрела.

Потом она стала смыкаться над келмаинами, и Элрик услышал звук, не похожий ни на что.

Помимо собственного желания Глогер вернулся в синагогу возбужденный. В это время, очевидно, встречается очень много различных неврозов.

Это был голос.

Возможно, в этом виноваты исторические условия, но он не знал наверняка. В конце концов Глогер оставил догадки, решив вернуться к ним позже.

Голос сотен тысяч человек, объятых невыносимым ужасом и умирающих одинаковой смертью.

На следующий день на рыночной площади он увидел Марию. Она вела под руку своего сына-ублюдка.

Это был стон отчаяния, безнадежности, страха.

Глогер торопливо повернулся и скрылся в синагоге.

Но это был стон такой силы, что стены замка Канелун содрогнулись.

Глава  15

– Это не смерть для воина, – пробормотал Мунглам, отвернувшись.

Когда он отправился из Назарета к озеру Галилеи, его уже сопровождали. На нем была чистая льняная накидка, и двигался он с удивительным достоинством и грацией - великий лидер, великий пророк. Они думали, что он ведет их; на самом же деле они толкали его перед собой.

– Но у нас не было другого оружия, – сказала Мишелла. – Я владела этим средством много лет, но никогда прежде у меня не возникало потребности в нем.

Тем, кто спрашивал, они говорили:

- Он - наш мессия.

– Из всех только Телеб К’аарна заслужил такую смерть, – сказал Элрик.

И уже ходили слухи о многих чудесах.

Опустилась ночь, и Петля Плоти сомкнулась над воинством Келмаина, уничтожив всех, кроме нескольких лошадей, которые оказались за пределами этого круга смерти.

Мое искупление, моя роль, мое предназначение. Чтобы преодолеть одно искушение, я сперва должен поддаться другому - трусость и гордость. Жить во лжи, чтобы сказать правду. Я предал столь многих, предавших меня, потому что я предал себя.

Раздавлен был и принц Умбда, который говорил на языке, неизвестном в Молодых королевствах, который говорил на языке, неизвестном древним, который пришел из-за Края Мира завоевывать новые земли.

Но Моника одобрила бы мой теперешний прагматизм...

Петля Плоти раздавила Телеба К’аарну, который ради любви распутной королевы пытался покорить мир, призвав себе на помощь Хаос.

Когда он видел больного, то жалел его и не уставал делать то, что мог, потому что они ждали от него поступка. Для многих он ничего не мог сделать, но некоторым, с легко определяемыми психосоматическими заболеваниями, он мог помочь. Они верили в его силу больше, чем верили в свою болезнь. Поэтому он излечивал их.

Она раздавила всех воинов этого получеловеческого народа – келмаинов. Она раздавила всех, не оставив никого, кто мог бы рассказать наблюдавшим со стены замка, кто такие келмаины и откуда они родом.

Когда он пришел в Капернаум, около пятидесяти человек следовало за ним по улицам города. Уже стало известно, что каким-то образом он связан с Иоанном Крестителем, который обладал в Галилее значительной известностью и был объявлен истинным пророком многими фарисеями. И все же этот человек обладал власть большей, чем Иоанн. Он не был оратором, как Иоанн, но он творил чудеса.

Капернаум располагался около хрустального озера Галилеи; его дома скрывались в больших садах. Рыбацкие лодки покачивались у белых пристаней рядом с торговыми кораблями, курсирующими между прибрежными городами.

Она поглотила их всех, а потом, сверкнув, распалась, снова превратившись в прах.

Не осталось ни малой частицы плоти – человеческой или лошадиной. Однако снег был покрыт разбросанными повсюду, насколько хватало глаз, одеждой, оружием, доспехами, осадными машинами, конской сбруей, монетами, ременными пряжками.

Хотя зеленые холмы окружали озеро со всех сторон, сам Капернаум был построен на ровном месте, защищенном холмами от зноя пустыни. Это был тихий город, и, подобно многим городам в Галилее, он имел большую часть нееврейского населения. Греческие, римские и египетские торговцы ходили по его улицам, и многие имели здесь свои дома. В городе преуспевал средний класс купцов, ремесленников, судовладельцев, врачей, юристов и ученых, так как располагался Капернаум на границе провинций Галилеи, Тракокопитиса и Сирии, и, хотя и был сравнительно небольшим городом, являлся полезным узловым пунктом для торговцев и путешественников.

Мишелла кивнула.

– Это была Петля Плоти, – сказала она. – Я благодарю тебя, Элрик, за то, что ты доставил мне ее. Я благодарю тебя и за то, что ты нашел камень, который вывел меня из сна. Я благодарю тебя за спасение Лормира.

Странный безумный пророк в свободной льняной одежде, сопровождаемый разнородной толпой, состоящей в основном из бедняков, но в которой можно было найти и людей более значительных, вторгся в Капернаум.

– Да – сказал Элрик. – Благодари меня. – В нем чувствовалась усталость. Он отвернулся, по его телу пробежала дрожь.

Распространился слух, что этот человек может удивительным образом предсказывать будущее, что он уже предсказал арест Иоанна Иродом Антипасом. Вскоре Ирод действительно арестовал Крестителя в Перае.

Снова пошел снег.

Именно точность производила на них впечатление. Он не предсказывал общими словами, как это делали древние пророки. Он говорил о вещах, которые произойдут в ближайшем будущем, и он говорил о них в деталях.

Никто в этот момент не знал его имени. Это прибавляло загадочности, усиливало значительность. Он был просто пророком из Назарета, или Назарянин.

– Не надо меня благодарить, госпожа Мишелла. То, что я сделал, я сделал для удовлетворения собственных темных порывов, чтобы удовлетворить свою жажду мести. Я уничтожил Телеба К’аарну. Мне безразличен Лормир, Молодые королевства или любое из тех дел, что важны для тебя…

Некоторые говорили, что он родственник, возможно, сын плотника из Назарета. Но так говорили, потому что написание \"сын плотника\" и \"маг\" было почти одинаковым, и таким образом возникала путаница.

Мунглам увидел, что Мишелла поглядывает на Элрика скептически, а на ее губах гуляет улыбка.

Существовало также предположение, что его имя Иисус. Имя использовали раз или два, но когда его спрашивали прямо, его ли это имя, он отрицал или отказывался говорить совсем.

Элрик вошел в замок и начал спускаться по лестнице в зал.

В проповедях его отсутствовал огонь и направленность Иоанна, и многие его замечания казались непонятными даже священникам и ученым, чье любопытство приводило их послушать пророка.

– Постой, – сказала Мишелла. – Этот замок волшебный. Он отражает желания всех, кто входит в него… если этого хочу я.

Этот человек вещал мягким голосом, довольно невнятно, часто улыбался. О Боге он говорил странным образом, что указывало, что, как и Иоанн, он связан с ессеями, так как проповедовал против стяжательства, личного богатства и говорил о человечестве, как о всеобщем братстве.

Элрик потер глаза.

Но именно чудеса привлекали к нему людей, которые сопровождали его в высокую синагогу Капернаума.

– Тогда у нас, несомненно, нет никаких желаний. Сейчас, когда Телеб К’аарна уничтожен, мои желания удовлетворены. Теперь я покину это место, госпожа.

Ни один пророк прошлого не излечивал больных и не понимал нужды, о которых говорили ему люди. И люди реагировали скорее на сочувствие, чем на слова, произносимые им.

– У тебя нет никаких желаний? – спросила она.

Иногда он замыкался в себе и отказывался говорить, углубляясь в собственные мысли, и некоторые замечали, каким страдающим становилось выражение его глаз, и они оставляли его в покое, думая, что он общается с Богом.

Он посмотрел ей прямо в глаза и нахмурился.

Но такие периоды бывали все реже, и он стал проводить больше времени с больными и несчастными, делая для них, что мог, и даже мудрые богатые люди Капернаума начали уважать его.

– Сожаление порождает слабость. Сожаление напоминает болезнь, которая поражает внутренние органы и в конце концов уничтожает…

– И у тебя нет никаких желаний?

Он помедлил.

Возможно, наибольшим изменением в его характере было то, что в первый раз в своей жизни Карл Глогер забыл о Карле Глогере. Впервые в своей жизни он делал то, что раньше считал неспособным сделать из-за собственной слабости и что удовлетворяло наилучшим образом все его, как неудавшегося психиатра, чаяния.

– Я тебя понимаю. Должен признать, что твоя внешность… – Он пожал плечами. – Но ведь ты?..

Было еще что-то, что Глогер воспринимал скорее инстинктами, нежели разумом. Сейчас у него появилась возможность искупить и оправдать все свою жизнь вплоть до того момента, когда он бежал от Иоанна Крестителя в пустыню. Правда, жизнь, которую он вел, была чужой. Он воплощал миф за поколение до того, как этот миф был порожден. Он замыкал своеобразный психический круг, уверяя себя, что не изменяет историю, а просто придает ей большую вещественность.

Она распростерла руки.

– Не задавай слишком много вопросов обо мне. – Она сделала еще одно движение. – Ну, ты видишь? Этот замок становится тем, что ты желаешь более всего. А в нем – то, что ты желаешь более всего!

Так как он никогда не считал Иисуса реальным существом, его долгом теперь стало воплотить в физическую реальность то, что считалось результатом мифотворчества. Почему это важно? - спрашивал он себя, но быстро забывал вопрос, так как тот приводил его в смятение, представляя, как ему казалось, ловушку, возможность бегства или вероятность самопредательства.

Элрик оглянулся, глаза его расширились, и он зарыдал.

Поэтому в синагогах он говорил о более добром Боге, чем большинство слышало прежде, и старался чаще употреблять притчи в тех случаях, когда мог их вспомнить.

Он в ужасе упал на колени. Он устремил на нее умоляющий взор.

И постепенно потребность обосновывать разумом то, что он делает, слабела, а ощущение собственной личности заменялось ощущением роли, которую он выбрал. Для ученика Джанга подобная роль была привлекательной во всех смыслах. Ее требовалось сыграть в мельчайших деталях.

– Нет, Мишелла! Нет! Я не хочу этого.

Карл Глогер нашел реальность, которую искал. Хотя нельзя сказать, что у него не осталось сомнений.

Она поспешно сделала еще одно движение.

Мунглам помог другу подняться на ноги.

– Что это было? Что ты видел?

Глава  16

Элрик выпрямился и положил руку на меч. Тихим горьким голосом сказал он Мишелле:

5

– Госпожа, я мог бы убить тебя за это, если бы не понимал, что ты поступаешь так из лучших побуждений.


Был в синагоге человек, имевший нечистого духа бесовского, и он закричал громким голосом:
Оставь; что Тебе до нас, Иисус Назарянин? Ты пришел погубить нас; знаю Тебя, кто Ты, Святый Божий.
Иисус запретил ему, сказав: замолчи и выйди из него. И бес, повернув его посреди синагоги, вышел из него, нимало не повредив ему. И напал на всех ужас, и рассуждали между собою: что это значит, что Он со властью и силою повелевает нечистым духом, и они выходят?
И разнесся слух о Нем по всем окрестным местам.
От Луки, гл. 4: 33-37.


Он несколько мгновений стоял, опустив взгляд в землю, а потом продолжил:


Я знаю, что мой Спаситель жив, и что он вернется на землю.
Иов, гл. 19: 25.


Аркадию повезло: его с отцом вывезли из Ленинграда. «Мне кажется, я запомнил минуту расставания, — вспоминал позже Борис Натанович, — большой отец, в гимнастерке и с черной бородой, за спиной его, смутной тенью, Аркадий, и последние слова: „Передай маме, что ждать мы не могли…“ Или что-то в этом роде…» И дальше: «Они уехали 28 января 1942 года, оставив нам свои продовольственные карточки на февраль (400 граммов хлеба, 150 граммов „жиров“ да 200 граммов „сахара и кондитерских изделий“). Эти граммы, без всякого сомнения, спасли нам с мамой жизнь, потому что февраль 1942-го был самым страшным, самым смертоносным месяцем блокады…

– Знай же! Элрик не может получить того, чего он желает больше всего. То, чего он желает, не существует. То, чего он желает, умерло. Все, что есть у Элрика, это скорбь, вина, злоба, ненависть. Это все, чего он заслуживает, и все, чего он когда-либо будет желать.

- Массовая галлюцинация. Чудеса, летающие тарелки, призраки - это одно и то же, - говорила Моника.

Она закрыла лицо руками и убежала в свою комнату – туда, где он впервые увидел ее. Элрик последовал за ней.

Они уехали и исчезли, как нам казалось, — навсегда.

- Очень вероятно, - отвечал он. - Но почему они видят их?

Мунглам хотел было пойти следом, но вдруг остановился и остался там, где стоял.

В ответ на отчаянные письма и запросы, которые мама слала в Мелекесс (пункт назначения), — в апреле 1942-го пришла одна-единственная телеграмма: „НАТАН СТРУГАЦКИЙ МЕЛЕКЕСС НЕ ПРИБЫЛ“. Это означало смерть. Я помню маму у окна с этой телеграммой в руке — сухие глаза ее, страшные и словно слепые…»

- Потому что хотят этого.

Он видел, как они вошли в комнату, видел, как закрылась за ними дверь.

Только 1 августа 1942-го в квартиру напротив, в которой до войны жил школьный дружок Аркадия, пришло письмо из райцентра Ташла Чкаловской области. Все-таки пришло, одно из многих добралось до Ленинграда. Даже сохранился список с него.

- А почему они хотят этого?

Он вернулся на стену и уставился с нее в темноту. Он увидел крылья из золота с серебром – они мелькали в лунном свете, становясь все меньше и меньше, пока наконец полностью не исчезли из виду.

«Здравствуй, дорогой друг мой! — писал Аркадий. — Как видишь, я жив, хотя прошел или, вернее, прополз через такой ад, о котором не имел ни малейшего представления в дни жесточайшего голода и холода. Но об этом потом. Как часто я раскаивался в том, что не встретился с тобой перед своим отъездом. Я был так одинок и мне было временами так тоскливо, что я грыз собственные пальцы, чтобы не заплакать. Я хочу рассказать здесь тебе, как происходила наша (с отцом), а потом моя эвакуация.

Он вздохнул. Было холодно.

- Потому что испуганы.

Он вернулся в замок и, пристроившись спиной к колонне, приготовился спать.

- Ты думаешь, это все?

Но немного спустя он услышал смех, доносящийся до него из самой высокой башни.

- Этого недостаточно?

И, услышав этот смех, он бросился бежать по коридорам, через большой зал, где погас очаг, выбежал в дверь и в ночь. Он бросился к конюшням, где чувствовал себя в большей безопасности.

Как ты, может быть, знаешь, мы выехали морозным утром 28 января. Нам предстояло проехать от Ленинграда до Борисовой Гривы — последней станции на западном берегу Ладожского озера. Путь этот в мирное время проходился в два часа, мы же, голодные и замерзшие до невозможности, приехали туда только через полтора суток. Когда поезд остановился и надо было вылезать, я почувствовал, что совершенно окоченел. Однако мы выгрузились. Была ночь. Кое-как погрузились в грузовик, который должен был отвезти нас на другую сторону озера (причем шофер ужасно матерился и угрожал ссадить нас). Машина тронулась. Шофер, очевидно, был новичок, и не прошло и часа, как он сбился с дороги и машина провалилась в полынью. Мы от испуга выскочили из кузова и очутились по пояс в воде (а мороз был градусов 30). Чтобы облегчить машину, шофер велел выбрасывать вещи, что пассажиры выполнили с плачем и ругательствами (у нас с отцом были только заплечные мешки). Наконец машина снова тронулась, и мы, в хрустящих от льда одеждах, снова влезли в кузов. Часа через полтора нас доставили на ст. Жихарево — первая заозерная станция. Почти без сил мы вылезли и поместились в бараке. Здесь, вероятно, в течение всей эвакуации начальник эвакопункта совершал огромное преступление — выдавал каждому эвакуированному по буханке хлеба и по котелку каши. Все накинулись на еду, и когда в тот же день отправлялся эшелон на Вологду, никто не смог подняться. Началась дизентерия. Снег вокруг бараков и нужников за одну ночь стал красным. Уже тогда отец мог едва передвигаться. Однако мы погрузились. В нашей теплушке или, вернее, холодушке было человек 30. Хотя печка была, но не было дров. Мы окончательно замерзли в своих мокрых одеждах. Я чувствовал, как у меня отнимаются ноги. Поезд шел до Вологды 8 дней. Эти дни, как кошмар. Мы с отцом примерзли спинами к стенке. Еды не выдавали по 3–4 дня. Через три дня обнаружилось, что из населения в вагоне осталось в живых человек пятнадцать. Кое-как, собрав последние силы, мы сдвинули всех мертвецов в один угол, как дрова. До Вологды в нашем вагоне доехало только одиннадцать человек. Приехали в Вологду часа в 4 утра. Не то 7-го, не то 8-го февраля. Наш эшелон завезли куда-то в тупик, откуда до вокзала было около километра по путям, загроможденным длиннейшими составами. Страшный мороз, голод и ни одного человека кругом. Только чернеют непрерывные ряды составов.

Когда он в первый раз вышел из Капернаума, его сопровождало намного больше людей, чем тогда, когда он выходил из Назарета.

Но в ту ночь он не смог уснуть, потому что далекий смех преследовал его.

Мы с отцом решили добраться до вокзала самостоятельно. Спотыкаясь и падая, добрались до середины дороги и остановились перед новым составом, обойти который не было возможности. Тут отец упал и сказал, что дальше не сделает ни шагу. Я умолял, плакал — напрасно. Тогда я озверел. Я выругал его последними матерными словами и пригрозил, что тут же задушу его. Это подействовало. Он поднялся, и, поддерживая друг друга, мы добрались до вокзала. Здесь мы и свалились. Больше я ничего не помню. Очнулся в госпитале, когда меня раздевали. Как-то смутно и без боли видел, как с меня стащили носки, а вместе с носками кожу и ногти на ногах. Затем заснул. На другой день мне сообщили о смерти отца. Весть эту я принял глубоко равнодушно и только через неделю впервые заплакал, кусая подушку…»

Стало невозможным оставаться в городе, так как работа практически остановилась из-за толп, жаждущих видеть его простые чудеса.

И смех этот продолжался до самого утра.

В «Комментариях к пройденному» Борис Натанович добавил:

Поэтому он говорил с людьми за городом, на склонах холмов, на берегах рек.

«Ему (Аркадию), шестнадцатилетнему дистрофику, еще предстояло тащиться через всю страну до города Чкалова — двадцать дней в измученной, потерявшей облик человеческий, битой-перебитой толпе эвакуированных („выковырянных“, как их тогда звали по России). Об этом куске своей жизни он мне никогда и ничего не рассказывал. Потом, правда, стало полегче. В Ташле его, как человека грамотного (десять классов), поставили начальником „маслопрома“ — пункта приема молока у населения. Он отмылся, кое-как приспособился, оклемался, стал писать в Ленинград, послал десятки писем — дошло всего три, но хватило бы и одного».

Часть вторая

Такого, например:

Он проповедовал интеллигентным образованным людям, имеющим в характере что-то общее с ним. Среди них встречались владельцы рыболовных судов - Симон, Джеймс, Иоанн. Один был врачом, другой - служащим, впервые услышавшим в Капернауме его проповедь.

Ловушка для альбиноса

«12/VII— 42 г. Дорогая мамочка и Боря!

- Вас должно быть двенадцать, - сказал он им однажды и улыбнулся.

Пишу вам, горячо надеясь, что мои предыдущие четыре письма дошли до вас. Сейчас я работаю начальником сепараторного пункта в Ташле. Я очень и очень скучаю по вас и жду постоянно от вас писем. Мама, если возможно, приезжай сюда. На случай, если ты соберешься эвакуироваться, даю тебе такие советы: ни в коем случае не останавливайся в Вологде больше, чем на один день, захвати все деньги и не трать их по возможности в дороге, здесь они пригодятся. Если в силах — захвати побольше одежды — я здесь совсем раздет. Когда приедешь в Чкалов, сейчас же иди в Дом Советов в отдел по эвакуации, там спросишь, как добраться до Ташлы. Мой адрес: Чкаловская обл., Ташла, Советская улица, дом 111 (сто одиннадцать). Живу я в доме Клавдии Соловьевой. Это очень добрая женщина, кормит меня и даже немножко одевает. Как я скучаю по вас. Иногда от тоски плачу. Жду тебя, дорогая мамочка, как можно скорее. Целую вас крепко-крепко, тебя и Бобку…»

…Но лишь в Надсокоре, городе нищих, нашел Элрик старого друга и узнал кое-что о старом враге… Хроника Черного Меча
И он выбрал их по именам.

Но выехать из Ленинграда Александре Ивановне и маленькому Борису удалось только 3 августа. До Ладоги добирались поездом. Оттуда — на пароходе. К концу августа семья Стругацких воссоединилась, хотя вместе им пожить пришлось совсем немного: в феврале 1943 года Аркадия призвали в армию и отправили на учебу во 2-е Бердичевское пехотное училище, находившееся в то время в Актюбинске. Пребывание Александры Ивановны и Бориса в Ташле сразу потеряло смысл. С огромным трудом, достав все нужные официальные справки, они добрались до Москвы. Там некоторое время жили у родственников — неподалеку от Киевского вокзала. Борис снова пошел в школу — в четвертый класс, быт начал налаживаться. Но всё равно это был чужой дом, и Александра Ивановна делала все, чтобы поскорей вернуться в Ленинград. В мае 1944 года она своего добилась: они вернулись в город, руины и пожарища которого долго напоминали Борису Натановичу панораму разрушенного марсианами Лондона.

- Есть здесь человек по имени Петр? Есть кто-нибудь по имени Иуда?

Глава первая

И когда он нашел тех, кого искал, то попросил остальных отойти ненадолго, так как хотел поговорить с двенадцатью апостолами наедине.

Двор нищих

6

Все должно быть настолько точным, насколько я смогу вспомнить. Будут трудности, несоответствия, но я должен, по крайней мере, обеспечить базовую схему событий.

Что ж, оба остались живы — большое счастье.

Надсокор, город нищих, пользовался дурной славой во всех Молодых королевствах. Надсокор лежал на берегах буйной реки Варкалк недалеко от королевства Орг, где рос ужасный Троосский лес, страшное зловоние которого распространялось на многие мили вокруг. Редкие путники заглядывали в Надсокор.

Люди замечали, что он не был осторожен в том, что говорил. Иногда он был даже яростнее, чем Иоанн Креститель. Мало кто из пророков выказывал такую храбрость, немногие говорили с такой уверенностью в себе.

Из этого малопривлекательного места отправлялись по миру его обитатели: где можно – нищенствовали, где можно – воровали, а по возвращении в Надсокор половину прибылей отдавали своему королю, который за это обещал им защиту.

И оба вычеркнули у себя из памяти блокадный Ленинград.

Их король властвовал много лет. Звали его Юриш Семипалый, потому что у него было четыре пальца на правой руке и три – на левой. Вены проступали на его когда-то красивом лице, которое ныне обрамляли грязные, населенные паразитами волосы. Его нездоровое лицо к тому же избороздили тысячи морщин, оставленных годами и пороками. Эта развалина взирала на окружающих пронзительными бледными глазами.

Некоторые из его утверждений казались странными. Многое из того, о чем он говорил, было для них непривычно. Некоторые фарисеи считали, что он богохульствует.

Впрочем, из живой, человеческой памяти это вычеркнуть было невозможно, но из писательской, из той, которая порождает образы, впечатления, весь этот странный, часто непостижимый материал для литературной работы, — точно вычеркнули. На блокаду в творчестве братьев Стругацких было наложено табу. Даже когда в советской литературе тема блокадной зимы 1941/42 года была наконец открыта, Стругацкие не вернулись к ней, до такой степени всё там, видимо, было страшно. Аркадий Натанович ушел из жизни, вообще почти ничего не сказав о блокаде. Разве что в романе «Хромая судьба», и то как бы мимоходом: «В одну зимнюю ночь сорок первого года, когда я во время воздушной тревоги возвращался домой из гранатных мастерских, бомба попала в деревянный дом у меня за спиной. Меня подняло в воздух, плавно перенесло через железные пики садовой ограды и аккуратно положило на обе лопатки в глубокий сугроб, и я лицом к черному небу лежал и с тупым изумлением глядел, как медленно и важно, подобно кораблям, проплывают надо мной горящие бревна…»

Иногда кто-нибудь пытался предостеречь его, предлагал, чтобы ради своего дела он смягчал некоторые заявления.

А Борис Натанович, уже после кончины брата, в романе «Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики», впервые напечатанном в 1994–1995 годах в журнале «Звезда» под псевдонимом С. Витицкий, будет вспоминать (от лица героя, понятно, но о себе, о себе!):

Символом власти Юриша был топор, который назывался Мясник. Топор этот всегда был под рукой у короля. Грубоватая поверхность королевского трона, вырезанного из черного дуба, была украшена кусочками необработанного золота, костями и полудрагоценными камнями. Под троном размещалась сокровищница Юриша – сундук, заглядывать в который не разрешалось никому.

- Нет, я должен сказать то, что должен сказать. Это уже решено.

Большую часть дня Юриш бездельничал на троне в мрачном, зловонном зале, где восседали его придворные – шайка негодяев, отличавшихся такими мерзкими внешностью и нравом, что нигде в другом месте их просто не приняли бы.

«Мальчик был маленький, всего лишь восьми полных лет, тощий, тщедушный и грязноватый. Уже несколько месяцев он не смеялся и даже не улыбался. Несколько месяцев он не мылся горячей водой, и у него водились вши… Много дней он не ел досыта, а последние два — зимних — месяца он просто потихоньку умирал от голода, но он не знал этого и даже об этом не догадывался — он совсем не испытывал никакого голода. Есть не хотелось. Очень хотелось ЖЕВАТЬ. Все равно — что. Пищу. Любую. Долго, тщательно, самозабвенно, с наслаждением, ни о чем не думая… Чавкая. Причмокивая. Иногда ему вдруг представлялось, что жевать, в конце концов, можно всё: край клеенки… бумажный шарик… шахматную фигурку… Ах, как сладко, как вкусно пахли лакированные шахматные фигурки! Но жевать их было твердо и неприятно, даже противно… А лизать — горько… Мальчик этот В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ был обречен на скорую и неизбежную смерть. Жить ему оставалось В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ не более месяца, самое большее — двух… До конца января он дотянул только потому, что всю осень они ели кошатину и потому, что мама имела обыкновение запасаться дровами с весны, а не к зиме, как большинство ленинградцев. Поэтому в доме у них было тепло. Однако кошки были уже съедены в городе все и давно, и все мало-мальски съедобное, что могло быть обнаружено в городской квартире (старый столярный клей, засохший клейстер с обоев, касторовое масло, сушеная морская капуста — довоенное отцово лекарство от сердца), — всё это уже было обнаружено и съедено, и теперь более впереди не было ничего, кроме смерти. Разумеется, мальчик не понимал этого, ему и в голову не приходило даже — думать об этом, но положение дел совсем не зависело от его понимания или непонимания…»

Однажды он встретил человека, в котором узнал ессея из колонии близ Мачаруса.

И еще (вот она — память): «Канализация не работала, унитаз был забит куском мутного льда. Испражнения выносили, наверное, в каком-то поганом ведре во двор, а у кого силы не хватало — выливали прямо на ступеньки этажом ниже. Он помнил загаженную лестницу, и он прекрасно помнил невообразимо, невероятно, необратимо загаженный двор…»

Обогревался и освещался зал постоянно горевшими жаровнями, в которых сжигался мусор, издававший такую вонь, что она заглушала естественное зловоние придворных.

- Иоанн хочет говорить с тобой, - сказал ессей.

Отвечая по выходу книги на вопрос одного интервьюера, опираются ли приведенные выше блокадные фрагменты на личные впечатления, Борис Натанович ответит: «Да… Абсолютно… Восемьдесят процентов — это то, что я пережил лично, а на двадцать процентов — это то, что я слышал от родных, от знакомых, от приятелей своих…»

И вот к королю Юришу явился посетитель.

- Иоанн еще жив? - спросил у него Глогер.

Он стоял перед тронным возвышением и время от времени подносил свой сильно надушенный платок к красным толстым губам.

7

- Он в темнице в Перае. Я думаю, Ирод слишком напуган, чтобы казнить его. Он позволяет Иоанну ходить по залам и садам дворца, позволяет ему говорить со своими людьми, но Иоанн опасается, что Ирод скоро найдет в себе мужество обезглавить его или забить камнями. Иоанн нуждается в твоей помощи.

Его обычно темное лицо отливало серым, а в глазах, когда он переводил взгляд с грязного нищего на кучи мусора перед жаровнями, появлялось какое-то загнанное, мучительное выражение. Одетый в мешковатые парчовые одежды, какие носили жители Пан-Танга, этот посетитель отличался черными глазами, огромным крючковатым носом, иссиня-черными колечками волос и вьющейся бородкой. Подойдя к трону Юриша, он, не отнимая платка ото рта, поклонился.

Аркадию повезло: из пехотного училища — вместо фронта — он был направлен на учебу в Военный институт иностранных языков Красной армии.

- Но как я могу помочь ему? Он должен умереть. Для него не осталось надежды.

Выражение на лице короля Юриша, как и всегда, являло собой смесь алчности, слабости и коварства; он рассматривал незнакомца, о прибытии которого только что объявил один из его придворных.

Ессей непонимающе глядел в безумные глаза пророка.

Во-первых, Москва. Во-вторых, Таганка. А в-третьих…

- Но, господин, нет больше никого, кто мог бы помочь ему.

Юриш, вспомнив это имя, подумал, что знает причину, которая привела сюда пантангианца.

«Я его сразу выделила из всех, — вспоминала Аркадия его сокурсница Тамара Захарова. — Его нельзя было не выделить: высокий, большой, красивый, с орлиным носом, с умными, веселыми глазами, вечно расстегнутая и какая-то не заправленная гимнастерка, и старые, до дыр затертые кирзачи — он весь был такой изящно-небрежный, в нем сразу ощущалась личность, и эти солдатские сапоги выглядели не смешно, а эпатажно! Ведь все стремились раздобыть офицерские, шикарные, из мягкой кожи…»

- Ему нельзя помогать. Он должен умереть.

– А мне сообщали, что ты мертв, Телеб К’аарна, убит где-то на Краю Мира. – Юриш ухмыльнулся, обнажив черные пеньки – гниющие остатки своих зубов.

Телеб К’аарна отнял платок от губ и заговорил; поначалу его голос звучал приглушенно, но постепенно – по мере того как он вспоминал зло, причиненное ему за последнее время, – набирал силу.

Ну да… Москва, учеба… Новая жизнь, которая раньше только снилась…