Всякий раз возвращаясь в Лондон из Калифорнии, Стах пытался, но неизменно безрезультатно, заставить себя не считать недели, оставшиеся до того дня, когда он снова увидит Дэзи. Он не устоял против искушения посоветоваться частным образом с судьей, с которым был знаком лично. Стах не упомянул о существовании Даниэль, а просто пояснил, что после разъезда с женой та ограничивает его контакты с ребенком. Ему дали понять, что в его положении единственный выход — придать делу гласность, и посоветовали ждать. Очень часто в подобных случаях, когда ребенок становится старше, доступ отца к нему облегчается, особенно если ребенок, полюбив отца, сам начинает настаивать на встречах с ним. Итак, он был вынужден ждать, по временам закипая от звериного, но бесполезного и бессильного гнева. Но он верил, что в конце концов победа будет за ним. Однако не сейчас, пока еще рано!..
* * *
К тому времени как Дэзи исполнилось пять лег, она уже оказывала вполне реальную помошь взрослым по дому, убирая постель Дэни и свою, прибирая в детской, вытирая посуду, поливая и пропалывая грядки на огороде. Франческа, получив от Мэтти еще один, на этот раз интересный сценарий, сообщила Дэзи, что должна ненадолго уехать, чтобы заработать для них кое-какие деньги, но что она скоро вернется.
— Надолго? — испуганно спросила Дэзи.
— Всего на шесть недель, — ответила Франческа, и Дэзи залилась слезами.
— Дэзи, — уговаривала ее Франческа, — ты уже достаточно взрослая, чтобы все понимать. Шесть недель — это совсем недолгий срок, и я сразу же вернусь, как только они пройдут. Всего шесть воскресений и шесть понедельников… Это совсем немного.
Алану приходилось бороться с заразительным кликушеством толпы. Хотя многие обитатели города действительно никогда не бывали снаружи, они лучше и полнее жили внутри его стен. И никто не запрещал им проводить отпуска за его пределами. Их удерживало не Государство, а своего рода агорафобия. В любом случае они пользовались дарами Солнца опосредованно – город снабжали энергией огромные солнечные батареи.
— А еще шесть вторников и шесть сред, — грустно сказала Дэзи. — Ты получишь много денег, мама?
Словно прочтя эти невысказанные мысли, Огненный Шут продолжил:
— Да, дорогая.
– Мы злоупотребляем Солнцем. Мы извращаем материю жизни и меняем ее на материю смерти! Мы используем Солнце, чтобы снабжать энергией наши машины и оставаться живыми в пластиковых, металлических и бетонных гробах. Мы используем Солнце, толкая наши космические корабли к планетам – планетам, где мы вынуждены жить в полностью искусственных условиях, или планетам, которые перекраиваем и меняем их природный облик на подобный Земле. Это неверно! Кто мы такие, чтоб менять естественный порядок? Мы буквально играем с огнем – и этот огонь скоро обернется и испепелит нас!
— И ты приедешь прямо домой?
– Да! Да!
— Да, дорогая, в ту же минуту, как работа закончится.
Силясь не поддаться чарам, Алан заставил себя ощутить сомнение в логичности того, что говорил Огненный Шут. А тот еще какое-то время продолжал в том же духе, снова и снова вколачивая слова в готовые слушать уши толпы.
— Ладно, мама, я все поняла, — покорно согласилась Дэзи.
Доводы Огненного Шута были отнюдь не новы. В более мягкой форме о том же самом политики и философы определенного склада говорили уже не первый век, возможно, с самого начала промышленной революции. И все же доводы эти необязательно верны. В конечном счете все сводилось к вопросу: что лучше для человека – оставаться в пещерах непросвещенным дикарем или использовать присущие ему рассудок и способность создавать новое, добывая знания.
Позднее Дэзи и Дэни обменялись длинным потоком невнятных звуков, но было ясно, что Дэзи что-то рассказывает, а Дэни задает вопросы. В конце их беседы Дэни, которая теперь уже умела хорошо ходить, опустилась, как грудной ребенок, на четвереньки и уползла в угол комнаты, где легла, укрывшись лоскутным одеялом и уткнувшись в стену личиком.
— Дэзи, что ты ей сказала? — спросила встревоженная Франческа.
Чувствуя, что вроде бы ухватил, куда клонится происходящее, Алан понял, что и Огненный Шут, и те, кто, подобно его духу, противостоят Шуту, лишь придерживаются разных мнений. Любые грядущие споры, видимо, станут битвой невежеством одного рода и невежеством другого.
И все же неприятности назревали. Причем большие неприятности, если только чего-то не предпринять.
— Я рассказала ей то, что ты сказала мне, мама, но она не поняла. Я не могла ей объяснить, хотя старалась, правда старалась. Она не понимает, что означают слова «приехать назад», «зарабатывать деньги».
– Все религии видели в Солнце воплощение Бога… – говорил теперь Огненный Шут.
— Попробуй еще раз!
«Возможно, он искренен, – думал Алан, – возможно, он лишен личных амбиций, не подозревает о производимом им фуроре, не помышляет о столкновении, которое может последовать.»
— Я пробовала, но она сейчас не хочет меня слушать. Ох, мама, я так старалась.
И все же Огненный Шут влек к себе Алана. Юноше нравился этот человек; Алан восторгался его живостью и непосредственностью. Неудачно только, что ему случилось появиться в такое время, когда массовый психоз достиг такой высоты.
— Все хорошо, Дэзи, дорогая, все хорошо. Мне не обязательно ехать. Это было всего лишь намерение. Не сможешь ли ты объяснить Дэни, что я остаюсь, что я никуда не еду?
Теперь чей-то голос выкрикивал что-то насчет городского Совета. До Алана долетали обрывки фраз о закрытии уровней, о выпаде против Огненного Шута, об угрозе свободе слова. Удивительно, как можно принимать принципы демократии и в то же время отвергать их разговорами о выступлении толпы!
Дэзи обвила мать руками за шею и прижалась своим теплым мягким лицом к щеке Франчески:
Удивительно… и весьма пугающе. Он повернулся взглянуть, сможет ли выйти. Выйти он не мог. Толпа сгрудилась, сжалась еще теснее. Его окружал ужасающий вид тысяч лиц с раскрытыми ртами. На мгновение он испугался, но потом подавил страх. Это не могло ему помочь. И мало что могло.
— Мама, пожалуйста, не грусти. Я помогу тебе с работой, я помогу тебе заработать деньги, обещаю тебе.
Голос Огненного Шута бушевал, требуя тишины, ругая толпу, понося ее. Сконфуженные, собравшиеся притихли.
Франческа посмотрела на свою отважную маленькую дочь, заглянула в ее похожие на два цветка глаза, увидела ее светлые вблосы, заплетенные в одну длинную косу, почти до талии, ее коленки, покрытые ссадинами, полученными во время прогулок по лесу, ее руки, уже начавшие терять младенческую пухлость и постепенно становившиеся умелыми, сильными и заботливыми.
— Я знаю, что ты мне поможешь. — Франческа улыбнулась дочери, и ее грусть растаяла без следа. — Мы подумаем и выкинем что-нибудь такое… смешное.
– Слушайте! Слушайте! Вот что вам надо делать. Итак, городской Совет собирается закрыть эти уровни. Может быть, это из-за меня, а может, и нет! Но не все ли равно?
— А мы не можем попросить денег у папы?
— Нет, Дэзи, это как раз то, что мы никогда-никогда не должны делать.
Кое-кто закричал: нет, мол, не все равно.
— Почему?
– Какую же угрозу видит во мне городской Совет? Может, я угрожаю кому-то еще? Говорю вам: никому!
— Я объясню тебе потом, когда ты будешь постарше.
— Ох, — сказала Дэзи со вздохом, — вот еще одна вещь, которую мне надо не забыть спросить, когда я вырасту.
Алана, как и собравшихся, озадачили эти слова.
– Никому! Мне нисколько не нужны проявления вашей любви, ваши мелкие страхи, ваши ничтожные столкновения! Я не жду от вас действия. Я не желаю действий. Я лишь хочу, чтобы вы осознали! Разумеется, вы можете изменить вашу физическую среду обитания. Но сначала вы должны изменить ваш склад ума. Вслушайтесь в слова, которыми вы сегодня пользуетесь. Вслушайтесь – и обнаружите, что они бессмысленны. У вас есть чувства, у вас есть слова. Но теми словами, что у вас есть, не описать ваших чувств. Попробуйте подумать о словах, которым это под силу! Тогда вы станете сильными. Тогда вам не нужен будет ваш дурацкий, хваленый так называемый «рассудок». Тогда вам не нужно будет топать строем на здание Совета!
Тем временем Алан подыскивал слова, которые описывали бы теперешнее положение Огненного Шута. Сказанное произвело на него впечатление, несмотря на его собственное решение как можно объективнее наблюдать. Слова, на самом деле, мало что значили. Их говаривали и раньше. Но слова эти кое на что намекали, давали ему ключ…
Благородное смущение. Слон, на которого напали мальчишки. И который все равно о них заботится. Алана поразила, насколько он чувствовал, внутренне присущая Огненному Шуту чистота. Но такая чистота могла опрокинуть мир!
Теперь в толпе стали появляться плакаты:
НЕТ – ПОГРЕБЕНИЮ ОГНЕННОГО ШУТА!
РУКИ ПРОЧЬ ОТ НИЖНИХ УРОВНЕЙ!
СОВЕТ НЕ МОЖЕТ ПОГАСИТЬ ПЛАМЕНИ ЧЕЛОВЕКА!
Повеселившись над такими нелепыми посланиями, Алан различил другие. Лучшим, возможно, был:
СЫНЫ СОЛНЦА ОТВЕРГАЮТ ПЛАН СОВЕТА!
Разум его начал перескакивать с одного на другое, выхватывая куски окружающего: лица, плакаты, беспорядочное движение толпы, исступленное лицо какой-то женщины; потом – обрывки звуков, внезапную мысль, что он с легкостью понял бы Огненного Шута, если бы тот убеждал его менее горячими, более интеллектуальными фразами; яркое лезвие света, стремительно вырвавшееся из маленького солнца, а потом втянутое обратно.
– Глупцы! – кричал Огненный Шут, на его загримированном лице смешались недоверие и гнев.
Алану показалось, будто грим исчез, и впервые он осознал, что вон там стоит человек. Личность, сложная и загадочная.
Но то было лишь мимолетное ощущение, потом он ощутил, что давление сзади ослабевает.
Часть толпы наконец повернулась и устремилась к выходу из пещеры.
А Огненный Шут? Алан глянул вверх. Огненный Шут призывал их остаться, но слова его потонули в истерических выкриках.
Теперь толпа понесла Алана обратно; ему пришлось повернуться и двигаться вместе с ней, иначе его могли затоптать. Он бросил взгляд на помост, и увидел, как сгорбилось, в противовес былой живости, тучное тело Огненного Шута.
Когда бурлящая толпа добралась до третьего уровня, Алан увидел всего лишь в нескольких ярдах перед собой и чуть левее Хэлен Картис. Он не выпускал ее из виду, и постепенно, дюйм за дюймом, сумел приблизиться к ней сквозь чащу острых локтей и жестких плеч.
На девятом уровне он едва смог попасть в один с ней лифт. Алан закричал ей поверх голов:
– Хэлен! Какого дьявола ты здесь?
Он увидел плакат: ОГНЕННЫЙ ШУТ – ПЕРВАЯ ЖЕРТВА ДИКТАТУРЫ, подпрыгивавший вверх-вниз, и сообразил, что это она его держит.
— Я часто это повторяю?
– Думаешь, это добавит тебе голосов? – спросил он.
— Да, мама, но ничего, все хорошо, только не становись снова грустной. — Неожиданно Дэзи сменила тему разговора: — Мама, я действительно настоящая княжна? Папа так сказал.
Вместо ответа она улыбнулась ему.
—Да.
– Я рада, что ты пришел. Ты с нами?
— И Даниэль — тоже?
– Нет, не с вами. Думаю, и Огненный Шут тоже! Он не желает, чтоб вы боролись за его «права», я уверен, что он в состоянии прекрасно сам о себе позаботиться!
— Конечно. Как же ты можешь быть княжной, а она нет?
– Это дело принципа!
— Но тогда ты, мама, должна быть королевой?
— Нет, Дэзи, я не королева.
– Вздор!
— Но княжна это все равно что принцесса, а в сказках у принцесс матери всегда королевы, — настаивала Дэзи.
— Когда-то я была княгиней, — пробормотала Франческа.
— Когда-то… А теперь ты больше не княгиня?
Двери огромного лифта ушли вверх, и они пересекли коридор, подойдя к лифтам, разместившимся на противоположной стороне. Одетые в ливреи служители попытались удержать толпу, но людская волна втолкнула их обратно в кабины. Он сумел схватиться за Хэлен и стоял, вплотную прижатый к ее боку, не в силах поменять положение.
– Такими вещами ты можешь завоевать мимолетную любовь всякого сброда, но что подумают ответственные избиратели?
— Дэзи, Дэзи, все это пока слишком сложно для тебя. И потом, все это — просто слова, которые не значат ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться. В Нашем мире не нужны княгини и княжны. Мы просто живем здесь, мы с тобой, Дэни, Маша, наш олень и птички. Разве этого тебе мало, моя Дэзи?
– Я сражаюсь за то, что считаю правильным, – вызывающе, непреклонно сказала она.
Что-то в выражении лица матери подсказало Дэзи, что не надо спорить. Но как бы хорошо ей ни жилось сейчас, она многого не понимала, и, похоже, никто не мог ответить ей на вопросы, особенно на те, самые важные, которые она даже не осмеливалась задавать. Например, почему отец так редко приезжает навестить ее? Почему он никогда не встречается с Дэни? А главное: в чем провинилась она сама, почему всякий раз он уезжает, пробыв с ней всего несколько дней?
– Ты сражаешься… – Он покачал головой. – Послушай, когда доберемся до шестьдесят пятого, отправляйся домой. Выступи в защиту Огненного Шута в Солнечном доме, если считаешь нужным, но не строй из себя дурочку. Когда эта истерия утихнет, ты смешно будешь выглядеть.
* * *
– Так ты думаешь, что все это утихнет? – ласково сказала она.
— Маша, гляди, я почистила весь горох.
— А сколько стручков ты съела, малышка?
Двери открылись, лифты извергли свое содержимое, и люди устремились дальше, через тихие парки к зданиям, в которых размещались органы власти.
— Только шесть. Ну, восемь, может быть, десять.
— Сырые, они гораздо вкуснее, я тоже всегда так считала.
Стояла ночь. Сквозь купол виднелось темное небо. Толпа начала было успокаиваться, но тут Хэлен закричала: «Там! Вон они где!», театрально выбросив руку в сторону зданий правительства, и люди опять двинулись, на бегу рассыпаясь все шире.
— Ах, Маша, ты все понимаешь!
Операторы лазервидения и фотокорреспонденты уже их ждали, снимая, пока люди проносились мимо.
— Интересно, повторишь ли ты это через десять лет?
Хэлен неловко побежала, плакат раскачивался у нее в руках.
— Маша, Маша… почему мы с Дэни такие разные?
«Пускай идет», – подумал Алан. Былые чувства возвращались, усиливая его смятение. Он повернул обратно.
Нет! Она не должна этого делать! Он ненавидел ее политические амбиции, но они много для нее значили. Она все может потерять из-за этого своего непродуманного поступка. Или…? Возможно, время упорядоченного правления уже прошло.
— Что ты имеешь в виду?
– Хэлен! – Он побежал за ней, споткнулся и упал со всего маху, затоптав клумбу голубых роз, вскочил. – Хэлен!
Он не видел ее. Впереди бегущих в зданиях правительства зажигался свет. По случайности – возможно, счастливой для членов городского Совета, жилища которых размещались в его здании – городское управление полиции находилось в каком-нибудь квартале отсюда. Там тоже горел свет.
— Мы с нею близнецы. Это значит, что мы родились одновременно, мне это мама сказала. Близнецы — это те дети, что вместе находятся внутри матери. Но Дэни не умеет говорить, как я, она не может бегать так же быстро, не умеет лазать по деревьям, боится грозы, дождя и птиц. Она не умеет, как я, рисовать и считать, не может сама нарезать себе мясо или шнуровать ботинки. Почему, Маша?
Алан надеялся, что полиция сдержанно обойдется с толпой.
Когда наконец он увидел Хэлен, она вела авангард толпы, скандировавший теперь неоригинальную фразу:
— Ах, Дэзи, я не знаю.
«Мы хотим Совет!»
— Нет, ты знаешь, Маша, знаешь. Мама не хочет мне говорить, но ты скажешь, ты всегда все мне рассказываешь.
Безоружные полицейские в голубых комбинезонах с широкими поясами начали протискиваться через толпу. За ними следили камеры лазервидения.
— Дэзи, ты родилась первой — вот и все, что мне известно.
Алан схватил Хэлен за руку, пытаясь перекричать толпу.
— Родилась первой? — удивилась Дэзи. — Близнецы всегда рождаются вместе, вот почему их называют близнецами. Какая ты глупая, Маша!
– Хэлен! Ради Бога, уйди – тебя могут арестовать. Здесь полиция!
— Нет, Дэзи, близнецы рождаются поочередно, один за другим. Вы обе были вместе внутри мамы, как она тебе и говорила, но одна из вас вышла из нее раньше другой. Ты родилась первой.
– Ну и что? – Лицо ее пылало, глаза лихорадочно блестели, голос звенел.
— Значит, это я виновата, — медленно проговорила Дэзи с таким видом, будто то, о чем она давно подозревала, получило теперь авторитетное подтверждение.
Он дотянулся до плаката и вырвал его у нее из рук, швырнул на землю.
— Не говори глупостей, малышка. Никто в этом не виноват, на все господня воля. Надо думать как следует, перед тем как говорить такое, Дэзи.
– Не желаю видеть тебя обесчещенной!
— Да, Маша.
Она стояла, готовая лопнуть от гнева, и глядела ему в лицо.
— Ты все поняла?
– Ты всегда ревновал к моим успехам в политике!
— Да, Маша.
– Неужели ты не видишь, что с тобой происходит? Если тебе так хочется играть в «делай как я», занимайся этим более пристойным образом. Ты могла бы скоро стать президентом.
Да, она все поняла: она родилась первой, и в этом ее вина. Дэзи хорошо знала: если Маша говорит о господней воле, значит, она сама чего-то не понимает.
* * *
– И буду. Уходи!
Закончился 1957 год. Зимние штормы обрушились на дикие, продуваемые ветрами берега Большого плато, где гнездились пугливые птицы-перевозчики, а морские волны вымывали причудливых форм пещеры в прибрежных скалах; часто слышался рев морских львов, а вдали, в открытом океане, бесшумно плавали небольшие стада мигрирующих китов.
Он встряхнул ее за плечи.
Волны выносили на берег много плавника. Франческа нашла в Кармеле ремесленника, делавшего из него декоративные светильники, и ей удалось заработать немного денег, отыскивая на берегу и поставляя резчику самые красивые куски дерева, предварительно отполировав их. Обычно Франческа отправлялась на берег одна, но однажды, в самом начале весны 1958 года, она взяла с собой Дэзи и Дэни. Оставив Дэни под присмотром сестры, она пошла вдоль берега и поисках плавника и неожиданно обнаружила, что зашла слишком далеко, — ее дети скрылись из виду. Она опрометью бросилась назад, но на полпути внезапно остановилась и застыла на месте.
– Да открой ты глаза! Открой!
Дэзи, сидя на теплом песке вдали от берега, куда не доставали даже самые большие волны, баюкала на руках Дэни, которая была теперь почти одного с ней роста. Всего неделю назад им исполнилось по шесть лет. Франческа догадалась, что Дэзи поет сестре песенку. Время от времени она материнским жестом гладила Дэни по голове и целовала ее в щеку, а на лице Дэни застыло ее обычное милое, довольное выражение. При виде этой сцены на умиротворенную душу Франчески снизошла такая простая и глубокая радость, что она была готова в молитвенном порыве опуститься на колени. Да, она оказалась права. Она поступила тогда правильно.
– Ой, не будь таким напыщенным. Оставь меня в покое. Мои глаза широко раскрыты!
Но Алан видел, что она слегка остыла, возможно, потому, что он просто проявлял к ней внимание.
* * *
Потом чей-то голос протрубил:
Неделю спустя в доме Стаха раздался телефонный звонок. Из Калифорнии звонил рыдавший Мэтти Файерстоун.
– Расходитесь по домам! Если у вас есть жалобы, подайте их надлежащим образом. Совет обеспечивает возможность рассмотрения жалоб. Эта демонстрация ничего вам не даст! Полиция имеет право остановить любого, кто попытается проникнуть в здание Совета!
— Вы должны приехать как можно скорее. Франчески больше нет… она погибла. Она ехала на машине по шоссе из Кармела по берегу океана. Я всегда просил ее быть осторожнее. Какой-то сумасшедший гнал свой грузовик посередине дороги. Франческа свернула в сторону и вместе с машиной упала в океан.
Хэлен дослушала трансляцию и закричала:
— А Дэзи? — пронзительно выкрикнул Стах.
– Не давайте им от себя отделаться! Они не станут ничего предпринимать, пока не поймут, что мы настроены серьезно.
— Франческа была в машине одна. Я поехал и забрал Машу с детьми. Они сейчас здесь, в нашем доме. Приезжайте за ними, Валенский. Вы — единственный, кто у них остался. Господи, помоги им!
Двести лет мира ни капли не научили Хэлен Картис проводить мирные демонстрации.
Такой ничтожный повод, в недоумении говорил себе Алан; вместо многотысячной толпы все могла решить сотня рассерженных писем.
Собравшиеся напирали, пытаясь прорвать полицейский барьер.
8
В конце концов барьер сломался, и начались столкновения между демонстрантами и полицией. Несколько раз Алан видел, как какой-нибудь полицейский, выйдя из себя, бил демонстранта.
Весной 1963 года, в воскресенье, Стах и Дэзи, которой теперь было одиннадцать, вошли в ресторан лондонского отеля «Коннот», чтобы, как это было у них теперь принято, позавтракать вдвоем.
Он чувствовал отвращение и смятение, но поделать ничего не мог.
Как галерея Уффици в ряду музеев живописи, «Коннот» представлял собой одно из высших достижений западной цивилизации в сфере общественного питания, и Стах, по-прежнему озабоченный приручением своей непокорной дочери, считал, что насыщенная роскошью и комфортом атмосфера отеля как нельзя более подходит для этой цели. Швейцар приветствовал их у дверей, как старых знакомых. Отец и дочь пересекли вестибюль и по широкому коридору направились к ресторану.
Он поплелся прочь от места событий. На какое-то время все чувства покинули его.
Крепко держа Дэзи за локоть, Стах провел ее мимо длинных столов, заставленных блестящими серебряными подносами с самыми разнообразными закусками, салатами, омарами, фаршированными грибами и всевозможной выпечкой. Столы с закусками располагались вдоль широкого коридора, там же находился маленький зеркальный бар, стояли высокие вазы с весенними цветами, и выставленное на обозрение изобилие призывало Дэзи подолгу задерживаться у каждого блюда, чтобы постараться еще до чтения меню выбрать самое привлекательное.
Любимый столик Стаха и Дэзи помещался в самом центре зала, представляя собой отличный наблюдательный пункт.
Глава 5
Когда они появились в ресторане, многие посетители подняли головы от тарелок, чтобы взглянуть на эту пару. За прошедшие годы Стах совершенно не изменился. Коротко подстриженные светлые волосы оставались все такими же густыми, от его облика веяло решимостью и отвагой. Даже будучи один, он привлекал к себе внимание, но вместе с Дэзи становился объектом живейшего интереса и пристального изучения, что не характерно для высшего общества, где не принято внешне проявлять любопытство. Но Дэзи была просто сказочным ребенком. При росте, достигавшем уже пяти футов, она обладала той чуть заметной округлостью форм, что характерна для девочек накануне полового созревания. Тоненькая и хрупкая, безупречно сложенная, она выглядела такой чистой и одновременно исполненной жизненной силы, что при одном взгляде на нее у самых закаленных взрослых людей невольно вырывался подавленный вздох сожаления о собственной, давно ушедшей юношеской красоте и утраченном здоровье. Она была одета в платье из тончайшей шерсти цвета слоновой кости с набивными букетами бледно-розовых цветов и бледно-зеленых листьев. Ворот украшала гирлянда из объемных цветов, сделанных из той же ткани, что и платье.
Ноги несли куда-то несчастного Алана, а куда – ему было все равно.
Он не сомневался, что этот бунт отметил какую-то важную перемену в ходе земной истории, но столь же отчетливо понимал, что пройдет двадцать лет, прежде чем он сможет оглянуться и решить, отчего это случилось.
Светло-золотистые длинные волосы Дэзи были гладко зачесаны назад и перехвачены лентой, но отдельные волнистые пряди, выбиваясь, спускались на лоб и курчавились за ушами.
«Хэлен, я люблю тебя», – подумал он. Но ничего хорошего в том не было. Теперь их ничто не связывало. Он разбередил старую рану. Ему не следовало этого делать.
Стах провел дочь к их столику с гордым видом собственника, чего он не в силах был скрыть. Он обожал Дэзи до такой степени, что порой это чувство пугало его самого. Много лет назад он понял, что очень опасно вкладывать весь капитал своих чувств в другое человеческое существо, но оказался беспомощен перед простым фактом существования ненаглядной дочери, этого сокровища, которое однажды уже почти потерял, этого упрямого, дерзкого, милого создания женского рода, в которое он влюбился с первого взгляда так, как не любил за всю жизнь ни одну женщину.
Он поднял глаза и обнаружил, что приближается к дому, где жил дед. И тут же осознал, что ему надо с кем-то поговорить. С тех пор как они с Хэлен расстались, такого человека у него не было. Возможно, суровый старик откажется слушать, и почти наверняка откажет в совете или помощи, но делать было нечего.
В Дэзи Стах видел свою навсегда оставшуюся в прошлом невинную, полную надежд юность, которая возвращалась теперь к нему только в мечтах или в те редкие, длившиеся всего несколько секунд мгновения, что человек испытывает сразу после пробуждения, когда краски вокруг неправдоподобно ярки и его охватывает ощущение беспричинного счастья.
У него не нашлось ультразвукового ключа от лифта, и он очень медленно взобрался по ступеням и подошел к главному входу в большую квартиру.
Облаченный во фрак официант вручил Дэзи белую карту меню, хотя за три года совместных воскресных завтраков с отцом она выучила меню наизусть.
Открыл ему и впустил в квартиру какой-то слуга.
Саймон Пауйс сидел в кресле и внимательно смотрел лазервид; показывали сцены происходивших у здания Совета беспорядков. Он повернул свою большую голову, и Алан уловил оттенок торжества в его задумчивом взгляде.
— Итак, княжна Дэзи, — любезно приветствовал ее метрдотель, — каков будет ваш выбор сегодня?
– Значит, Огненного Шута власть не интересует, да? – Саймон Пауйс чуть улыбнулся и показал на приемник. – Тогда что же это, Алан?
— С чем у вас пирожок «Мэнтенон»? — спросила она.
– Бунт, – глухо ответил Алан. – Но, хоть делается это во имя Огненного Шута, он к этому не подстрекал.
— Мелко рубленные яйца, смешанные с протертыми грибами и майонезом, в маленькой корзиночке из слоеного теста.
– Не очень верится. Ты тоже туда впутался немного, да? Я тебя видел, – он снова показал на приемник. – И Хэлен тоже принимает активное участие.
— Дэзи, ты уже ела яйца на завтрак. Почему бы тебе не начать с шотландской лососины?
– Весьма активное, – Алан говорил по-прежнему сухо.
— Она значится в разделе «экстра», папа, — угрюмо упрекнула его Дэзи.
– Не одобряешь?
Стах лишь вздохнул. Сколько раз он убеждай ее, что она смело может заказывать из этого раздела меню, но все напрасно. Привычка к бережливости, приобретенная в раннем детстве, не покидала ее даже в этом фешенебельном ресторане, где итоговый счет всегда настолько поражал воображение, что одно-два дополнительных блюда из раздела «экстра» прошли бы незамеченными. Она ходила с отцом в «Коннот» просто потому, что он водил ее сюда, но ничто не могло заставить ее заказать что-нибудь сверхдорогое, как бы соблазнительно ни называлось блюдо.
— Если позволите, — сказал метрдотель, — то сейчас сюда подкатят тележку с холодными закусками, чтобы вы могли выбрать. А еще я порекомендовал бы запеченных омаров с зеленью. Мы только что получили превосходную партию из Франции.
– Я пытался ее остановить.
— Они еще живые? — спросила Дэзи.
– Значит, ты изменил свое мнение об Огненном Шуте. Ты понимаешь, что я был прав. Будь моя воля, всех этих бунтовщиков бросили бы в тюрьму, а Огненного Шута изгнали бы с этой планеты!
— Конечно. Их нужно готовить живыми.
Потрясенный свирепостью последнего замечания деда, Алан хранил молчание. Они вместе смотрели лазервид. Полиция вроде бы справлялась, хотя и нуждалась в подкреплениях.
— В таком случае я закажу ланкаширское рагу, — заявила Дэзи, считавшая, что она сама не должна быть непосредственной причиной смерти хотя бы одного омара, а другие пусть поступают как знают.
– Я не изменил своего мнения, дед, – тихо сказал Алан. – В любом случае, ненамного.
Ленч наконец был заказан, и Стах с Дэзи развлекались легкой беседой, которой отец наслаждался. Мало-помалу он приучал дочь к своему миру, а она, в свою очередь, сообщала ему о всех важных событиях школьной жизни и рассказывала о проделках своих подруг. Но сегодня Дэзи занимала одна мысль.
— Как по-твоему, отец, я должна выполнять задания по математике? — спросила она.
Его дед тоже ответил не сразу:
— Естественно, ведь этот предмет входит в школьную программу, не так ли?
– Хотел бы я, чтобы ты знал то же, что и я – тогда ты бы боролся с Огненным Шутом так же упорно, как пытаюсь я. Этот человек – преступник. Возможно, более чем преступник. Может быть, это последний вечер, когда мы можем, удобно устроившись, смотреть лазервид.
— Да, но я ее ненавижу, а потом — я не могу и учить математику, и как следует заниматься своим новым пони.
– Видимо, мы оба недооцениваем популярность Огненного Шута, – раздумывал Алан. – Ты собираешься продолжать свою кампанию против него?
– Разумеется.
— На пони требуется не более получаса, ты прекрасно знаешь, — сказал Стах. — У тебя остается предостаточно времени на математику.
– Я полагал, что ты лучше распорядишься своим временем и постараешься выяснить, почему он притягивает людей?
Дэзи — прирожденный полемист, тут же отставила аргумент с Мерлином.
– Огненный Шут – это опасность…
— Анабель говорит, что не видит никакого смысла в том, чтобы я изучала математику. Она сама никогда ее не учила и, по ее словам, ничего от этого не потеряла. Анабель сказала, что ей никогда в жизни не приходилось проверять счета, а единственное назначение математики — именно в этом и еще в том, чтобы убедиться, насколько продавец рыбы обсчитывает тебя. Но если сказать ему об этом, то тебе не видать больше самой лучшей рыбы, поэтому все равно приходится мириться с его жульничеством.
— Итак, Анабель становится для тебя авторитетом в вопросах образования?
– Почему? – настаивал Алан.
— Анабель для меня авторитет и во многом другом, — с достоинством заявила Дэзи. — Но если ты сумеешь назвать мне три причины, по которым я обязана учить математику, то я, так и быть, постараюсь, хотя мне кажется, что у меня не все в порядке с той извилиной в мозгу, которая нужна для этого.
– Потому что он угрожает стабильности общества. Мы двести лет сохраняли равновесие…
— Я тебе назову только одну уважительную причину, поскольку не вижу необходимости искать другие. Леди Олден требует, чтобы все девочки в ее школе изучали математику, вот и все.
– Почему он угрожает стабильности общества?
После десерта, пока Стах пил кофе, официант, как обычно, принес и поставил на стол серебряную вазу с миниатюрными сладостями — свежей клубникой в шоколаде, крошечными эклерами, засахаренной вишней. Каждая сладость лежала в отдельной бумажной розетке.
Саймон Пауйс повернулся в кресле.
Стах с отсутствующим видом смотрел куда-то в сторону, а Дэзи проворно складывала по одной штучке этих деликатесов в свою маленькую сумочку, в которой специально для этого предусмотрительно расстелила свой носовой платок. Когда она впервые проделала этот номер, Стах пришел в ужас:
– Пытаешься дерзить, Алан?
— Дэзи! Настоящая леди может съесть за столом сколько пожелает, но никогда ничего не забирает со стола с собой!
– Я пытаюсь сказать тебе, что сам по себе Огненный Шут ничего не значит. Люди настроены именно так по другой, более глубинной, причине. Я побывал в той пещере внизу, на первом уровне. Я видел, как Огненный Шут старался убедить их не делать этого, но они его не стали слушать. Почему?
— Это не для меня.
Но старик упрямо отказывался втягиваться в дискуссию. И Алан ощутил глухое разочарование. Ему было позарез нужно беседой привести в порядок свои мысли. Он попробовал еще раз:
— Ох! — Стах сразу понял, кому предназначались сладости.
– Дед!
Она берет их для той, другой. Он больше ни разу не заикался об этом, но каждую неделю безропотно ожидал очередной процедуры унижения. Он знал, что Дэзи ни в коем случае не позволит ему заказать коробку засахаренных фруктов, чтобы взять их с собой, поскольку они значились среди «экстра», но он не мог решиться лишить ее удовольствия захватить из ресторана гостинец для сестры.
– Да?
* * *
– Огненный Шут умолял собравшихся не устраивать эту демонстрацию. Я видел. Но их не интересовало, что он говорит. Они использовали его, точно так же, как вы с Хэлен используете его в своих целях. Происходит нечто совсем не такое поверхностное. Разве ты не видишь?
Получив известие по телефону от Мэтти Файерстоуна о гибели Франчески и заказав билеты на самолет до Лос-Анджелеса, Стах погрузился в раздумья и пришел к выводу, что придется кое с кем поделиться всей этой историей, которую он до сих пор хранил в глубокой тайне. Ему нужна была помощь в устройстве будущей жизни, и единственным человеком, которому он мог довериться, была Анабель. В течение тех нескольких дней, пока Стах был в Калифорнии, она нашла лучшее в Англии заведение для умственно отсталых детей, школу Королевы Анны, и выполнила все формальности, чтобы поместить туда Даниэль.
И снова старик поднял на него взгляд.
Анабель сама вела большой автомобиль Стаха в аэропорт, чтобы встретить его маленький отряд, поскольку Стах твердо считал, что прибытие детей надо держать в тайне даже от шофера. На выходе из таможенного контроля она сразу увидела Стаха, ведшего за руку Дэзи. Малышка была смущена быстрой сменой событий в последние дни и убита горем. Она до сих пор не понимала, как могло случиться, что ее мама, уехав днем, больше не вернется домой. Как могла она умереть? Никто, ни Мэтти, ни Марго, ни Стах, не могли решиться рассказать ей подробности гибели матери, и Дэзи оставалась наедине со своим детским страхом из-за того, что ее покинули. Следом за Стахом шла Маша, неся на руках Даниэль, погруженную в свой мир безмолвия и неподвижности. Не задавая лишних вопросов, Анабель отвезла их в школу, помещавшуюся в сельской местности под Лозанной.
Когда они подъехали к массивному строению, бывшему когда-то главным зданием огромной помещичьей усадьбы, окруженному широкими лужайками, красивыми старыми деревьями и цветочными клумбами, Стах велел Дэзи, Анабель и Маше ждать его в машине. Он взял Даниэль на руки, в первый и последний раз дотронувшись до нее, и, выйдя из машины, поставил на дорожку. Дэзи выскочила за ним следом и повисла у него на ноге, когда он стал подниматься по ступенькам, а Даниэль молча тащилась позади.
– Очень хорошо. Огненный Шут символизирует нечто – нечто не правильное – в нашем обществе, так? Если имеется некая опасность, по которой в целом мы не можем ударить, мы должны нанести удар по частному проявлению, поскольку это – нечто осязаемое. Я бью по Огненному Шуту.
Алана такое объяснение не удовлетворило. Дедовы слова звучали разумно, и все же он подозревал, что за ними нет ни мысли, ни точности. Его ответ был слишком неуместен.
— Папочка, куда мы идем? Ты здесь живешь? А почему Маша не идет с нами?
– Я намерен сделать все возможное, чтобы положить конец деятельности Огненного Шута, – продолжил Саймон Пауйс. – Люди могут оказаться чересчур слепыми, чтобы видеть, что с ними происходит, видеть, что ими овладевает зловещая власть Огненного Шута, но я заставлю их это увидеть. Я заставлю их увидеть!
Стах остановился на широких ступенях.
Алан пожал плечами. Ему казалось, что слепой обвиняет слепого.
— Дэзи, милая, твоя сестра на время останется здесь. Это прекрасное место, школа для таких, как она. А ты будешь жить в моем доме в Лондоне.
– Политики! – воскликнул он, вдруг осерчав. – Какие неискренние это люди!
Дед внезапно поднялся из кресла, встал спиной к лазервиду с напряженным от сдерживаемых чувств лицом.
—Нет!
– С Божьей помощью я вырастил тебя как Пауйса, хоть твоя мать и опозорила меня. Я признал тебя. Я отказался найти легкий выход и заплатить какой-нибудь женщине, чтоб она назвала тебя своим. Ты получил имя Пауйсов и привилегии этого имени. И как же ты вознаградил меня, придя в мой дом и оскорбляя меня! Я воспитал внебрачного ребенка – и теперь этот ублюдок возвращается к своим корням! Ты никогда не понимал ответственности и необходимости служения обществу, которой отмечена наша семья. Мы не ищем власти, мы не лезем в чужие дела! Мы посвящаем свои жизни распространению цивилизации и человечности по всей Солнечной системе! Что ты в этом понимаешь, Алан, как там тебя?
Стах склонился к непокорной дочери и заговорил спокойным, убеждающим тоном:
– Думаю, это в высшей степени благородно, – усмехнулся Алан, стараясь удержать слезы боли и гнева. Его пробирала дрожь, совсем как в тот раз, когда ему поведали историю его рождения. – В высшей степени благородно все, что ты, дед, и весь клан Пауйсов сделали для меня! Вот только не смогли сохранить матери жизнь вашими высокими чувствами! Ты не позволил ей выйти замуж за моего отца! Я знаю, бабушка рассказывала. Какой-то неотесанный космонавт, да? А мог бы ты и его застыдить до смерти, как мою мать?
— Теперь выслушай меня, Дэзи, это очень важно. Она не умеет делать многое из того, что умеешь делать ты, например, узнавать время, читать те открытки, которые я посылал тебе, или скакать через веревочку. Так вот, если она какое-то время поживет здесь, в школе, то самые лучшие в мире учителя научат ее всему, и тогда вы сможете играть с нею так, как ты всегда хотела…
– Твоя мать убила себя. Я все для нее сделал…
— Мне нравится играть с ней в те игры, которые она любит. Не оставляй ее, папочка, не оставляй! Она будет скучать без меня, и я буду скучать по ней. Пожалуй, папочка!
– И за все ее осудил!
По мере того как Дэзи начала понимать всю непреклонность намерений отца, чудовищный ужас пришел Hti смену ее непокорному упрямству.
– Нет… – лицо старика смягчилось.
— Дэзи, я понимаю, что тебе нелегко с ней расстаться, но сейчас ты думаешь только о себе. Даниэль очень скоро понравится здесь, тут много детей, с которыми она сможет играть. Но если она не будет жить в специальном месте вроде этого, она никогда ничему не научится. Разве ты не хочешь, чтобы она училась? Неужели ты не желаешь, чтобы она научилась всем тем взрослым вещам, которые ты сама умеешь делать? Это несправедливо по отношению к ней, понимаешь? Ты же не хочешь быть нечестной, Дэзи?
– Я всякое сомнение всегда истолковывал в твою пользу, дед. Я всегда тебя уважал. Но когда я увидел, как ты отнесся к Огненному Шуту, то понял, что ты можешь становиться непомерным догматиком, что, возможно, слышанное мной о тебе – правда! Твои нападки на меня несправедливы, как и твои нападки на Огненного Шута!
— Нет! — воскликнула она. Слезы катились по ее лицу.
— Пойдем, и ты сама сможешь увидеть ее чудесную комнату, познакомиться кое с кем из учителей.
– Если б ты знал, Алан. Если б ты только знал… – Старик распрямил спину. – Я сожалею о том, что наговорил тебе. Я устал… тяжелый день… не соображаю как следует. Возможно, увижусь с тобой завтра.
— Я не могу перестать плакать. Боюсь, что она расплачется за мной следом.
Алан безмолвно кивнул и вышел, чувствуя по отношению к деду нечто такое, что могло быть, решил он, лишь любовью. Любовью? После всего, что они друг другу наговорили? Ему казалось, все переворачивалось вверх дном. Хаос толпы, хаос его собственных мыслей, хаос его личной жизни – все будто указывало на что-то. Возможно, на некое лекарство от его болячек и болячек мира?
— Ты обязана успокоиться. Я хочу, чтобы ты объяснила ей то, что я сказал тебе. Ты всегда говорила, что она лучше всех понимает тебя.
— Сейчас она может не понять, папа.
На крыше здания он поискал машину, чтобы перенестись над продолжавшимся внизу буйством к Северной вершине, где ему, возможно, удастся воспользоваться одним из частных лифтов. В чистом небе над куполом катилась по небрежной дуге луна. На краю крыши он увидел Джаннэра.
— Давай попробуй.
Зимбабвиец тоже наблюдал за мятежниками вдали.
Наконец Дэзи овладела собой настолько, чтобы общаться с сестрой на их собственном языке, и очень скоро Даниэль принялась размазывать по лицу крупные слезы и скулить, как маленькое животное.
– Вы опоздали, – приветливо сказал он. – Самое интересное пропустили. Сейчас они уже рассеиваются.
— Она говорит: «Дэй, не уходи».
– В самом интересном я принимал участие. – Алан присоединился к нему и увидел, что демонстрация продолжается с участием значительно меньшего числа людей; большинство народу медленно возвращалось обратно, к лифтам.
— Но ты рассказала ей обо всем, чему ее тут научат? — нетерпеливо спросил Стах.
– Вы не заметили арестов? – спросил Джаннэр.
— Она не понимает, о чем я говорю.
– Нет. А вы?
— Ну так это лишний раз подтверждает мою правоту. Если она научится тому, чему ее могут здесь научить, она будет все понимать. Теперь, Дэзи, заставь ее прекратить ужасный шум, который она производит, и мы с тобой вместе отведем ее в комнату. И ей тут будет чудесно, уверяю тебя, просто ты еще сама не понимаешь этого.
– Полиция, похоже, не слишком усердствовала. Думаю, одного-двоих они забрали – может быть, для острастки.
– Что все это значит, Джаннэр? Что происходит с миром?
Опытные профессионалы, работавшие в этом заведении, привыкли к «грустным сценам», как они это называли, когда ребенка оставляли на их квалифицированное попечение, но не были готовы к тому, что придется разлучать Дэзи и Даниэль. Некоторые даже не сумели сдержать отнюдь не педагогичных слез, когда Стах наконец сумел увести Дэзи, действуя деликатно, насколько мог, но все же вынужденный применить силу.
– Я не с вами? – Джаннэр с любопытством всмотрелся в Алана.