Евгений Евгеньевич Сухов

На зоне

ЧАСТЬ I

ГЛАВА 1

Телефонный звонок настойчиво врывался в сладкий предутренний сон. Превращаясь то в милицейскую сирену, то в какую-то замысловатую раздражающую музыку. Он назойливым непрошеным гостем заполнил всю спальню, где на огромной кровати после бурных любовных утех разметались во сне две красивые обнаженные фигуры. Он и она. Не открывая глаз, женщина просительно сказала:

– Милый, да возьми же наконец ты этот чертов телефон. Или, еще лучше, выбрось его в окно.

– Да-да… – сонно отозвался мужчина и, откинувшись, с трудом спросонок нашарил в полумраке телефонную трубку.

Глядя в потолок, он вслушался в навязчивый, раздавшийся с того конца провода голос, потом не спеша поднялся, надел стеганый халат и, на ходу вдев ноги в шлепанцы, вышел из спальни, унося с собой телефон.

Женщина слышала сквозь сон, как из большой гостиной он недовольным голосом ответил незнакомцу:

– Да слушаю я тебя. Только не тяни. Не надо дрочить часами.

– Неужели такая важность, братан? Ты совсем припух! Я тебе ведь сказал – в четверг, сразу после Нового года. Или ты не понял?

Помолчав, он снова процедил в трубку:

– Ладно, верю на слово. Даю тебе еще три дня. А сейчас с бабками, какие есть, жду через сорок минут у себя. Ты знаешь, как меня найти. Да, да. Встречу сам. Охрану я отправил отсыпаться. Ну давай, по-быстрому.

Женщина, закутавшись в одеяло, снова стала проваливаться в свои сновидения, по-зимнему глубокие и романтичные. Уже во сне она с удовольствием подумала, что завтра – Новый год, приятные предновогодние хлопоты, гости…

Мужчина положил трубку на рычаг и вернулся в спальню. Остановившись перед кроватью, долго смотрел на свою спящую подругу. Потом скинул халат и лег рядом. Приподняв одеяло, посмотрел на красивое обнаженное тело. Притянул к себе и, прижавшись и обнимая, стал руками ласкать ее грудь, дотронулся до живота. Она что-то благодарно пробормотала, на секунду приоткрыла глаза и, снова закрыв, восхищенно сказала:

– Как я тебя хочу!.. Но никак не могу проснуться.

Он, улыбнувшись, продолжал нежно ласкать ее тело, дотрагиваясь то до рук, то до округлых бедер.

– Еще темно, милый. Давай немножечко еще поспим.

Она попыталась отвернуться, но он не пустил ее, ласково прошептав:

– Дружочек, у нас есть полчаса…

– Почему – полчаса? Я ведь хочу тебя час, два, три. Хочу весь день, до Нового года, – играя, капризно сказала женщина.

– Через полчаса ко мне придут, а потом я снова к твоим услугам, нам никто больше не помещает.

– Нет. Никаких гостей до вечера, – возразила она. – Ты обещал, что сегодня никаких дел не будет. Обещал ведь, скажи, обещал?

– Малыш, это буквально на две минуты. Ну не сердись и иди ко мне. Где твои ручки? Ты знаешь, я уже соскучился по твоим рукам. Прошло ведь целых три часа!

Ее пальцы коснулись его живота, потом скользнули вниз.

– Ого! – Она засмеялась. – А я, глупая, теряю время!

– Знаешь, за что я тебя люблю? – вдруг спросил мужчина.

– Ну? – Она, казалось, не слушала, ее губы скользили по его телу, он почувствовал на своем соске ее нежный язык, – Ну, ну же! За что?

– Ты единственная женщина на свете, которая с утра всегда смеется, – прошептал он и добавил, улыбаясь: – Причем повод у тебя для этого находится са-амый разный…

– Ошибаешься, милый, повод для этого у меня всегда один…

Он замолчал, потому что почувствовал, как ее пальцы крепко обхватили его член.

Наклонившись, он поцеловал ее в мягкий пушистый треугольник ниже живота, потом раздвинул ей ноги и стал целовать разгоряченное влажное влагалище. Она улыбнулась, обняла его голову, прижимая ее между ног, и, заранее все простив этому похотливому ненасытному мужчине, тихо застонала, прикусив губу, откинув назад голову и прикрыв глаза.

Он, теряя терпение, рывком повернул ее к себе и стал прижиматься животом и пенисом к широко раздвинутым бедрам, с восторгом ощущая утреннее тепло сильного женского тела. Женщина что-то негромко произнесла.

– Что, дружок, что? – наклонился он к ней, целуя в губы.

– Иди ко мне, – повторила она севшим голосом.

Но он продолжал мучать ее, прижимаясь к ней упругой плотью, лаская ее тело, сжимая пальцами твердые, как горошины, соски. Она извивалась под его руками, искала губами его пальцы. Ее руки крепко обхватывали мужское тело, прижимая к себе. Доведя ее до полного изнеможения, он наконец вошел в нее, и женское тело изогнулось дугой. Теперь они двигались в общем ритме, слившись в единое целое. Глаза женщины были закрыты, на лице была написана сладкая мука. Мужчина смотрел на нее не отрываясь, отмечая малейшие оттенки наслаждения, которые как в зеркале отражали его собственное состояние. Она то хмурила темные ровные брови, будто преодолевая какое-то препятствие, то терлась щекой о подушку, как кошка, то покусывала свою руку. Преодолевая желание отдаться потоку наслаждения, мужчина замирал, и тогда женщина начинала почти яростно двигаться, не позволяя ему ни на секунду оторваться от нее. Он чувствовал, как все внутри него дрожало от невыносимого напряжения, и, когда женщина вдруг остановилась, широко открыв глаза, изумленно и восторженно глядя на него, он забыл про все запреты и бросился в последнюю атаку, уносясь вместе с возлюбленной в бездну наслаждения. Как в бреду он услышал ее крики и, содрогаясь, провалился в золотистую мглу…

– Утренняя любовь – самая сладкая, – любуясь женой, мечтательно произнес мужчина.

Женщина сидела обнаженная на низенькой мягкой табуреточке перед зеркалом, и на ее ровной спине в свете небольшого ночника все еще виднелись капельки пота.

– Если бы не твои неотложные дела, можно было эту сладость повторить, – парировала она, кокетливо поднимая рукой тяжелую копну волос и замысловато убирая их в узел.

В прихожей раздался мелодичный звонок. Мужчина встал и поцеловал женщину в шею.

– Как ты это здорово умеешь делать, – в который раз удивился он, имея в виду ее манипуляции с прической.

– Это все я делаю для тебя, – раздвинув ноги, двусмысленно ответила она, прекрасно поняв, о чем он. – Там у нас кто-то пришел. Мне одеться? Или и так сойдет?

– Шутишь. Смотри мне. А то ведь я и впрямь отправлю тебя в таком виде встречать гостя. – Он накинул халат и, приласкав ее глазами, вышел из спальни.

В гостиной был еще утренний сумрак, и он включил свет. Подойдя ко входной двери, мужчина заглянул в глазок и, кивнув, открыл дверь.

– Чего это тебя, браток, в Москву принесло? – вместо приветствия сказал он пришедшему.

– Узнаешь – ахнешь, – ответил тот, проходя в квартиру.

Хозяин захлопнул дверь, первым вошел в гостиную, освещенную мягким боковым светом и, направляясь к окну, за которым уже начинался зимний рассвет, на мгновение задержался возле телефонного столика, чтобы прихватить сигареты.

– Знаешь, я ведь не шучу насчет бабок. Моли Бога… – не оборачиваясь, проговорил он и щелкнул зажигалкой, – моли Бога, чтобы это были действительно наши, солнцевские, а не ментура. Улавливаешь?..

Он не видел, как гость, стоявший в нескольких Шагах от него, вытянул вперед правую руку, в которой был пистолет с длинным глушителем, и нахал на курок.

Раздался негромкий хлопок, зажигалка выпала из мгновенно ослабевших пальцев, и мужчина, так и не успев обернуться, стал падать прямо на телефонный столик. Пуля снесла половину черепа, забрызгав кровью и мозгами пол, стены, дорогой персидский ковер. Гость брезгливо отступил назад на полшага, не сводя глаз с безжизненно ткнувшегося лицом в пол тела.

…Женщина, надевавшая в спальне шелковый голубой халат, услышала грохот. Бросившись к двери и распахнув ее, она увидела распростертое на ковре тело мужа. В следующее мгновение она рассмотрела его развороченный выстрелом затылок, потом – направленное на нее дуло пистолета с черной дырой, из которой вылетела и ее собственная смерть.

Боль в груди отбросила женщину назад. Падая, она ударилась спиной о косяк двери и медленно стала сползать вниз, на забрызганный кровью пол.

Бессмысленными глазами она смотрела вслед страшному гостю, который, сунув пистолет в карман пальто, покинул гостиную, потом перевела взгляд на труп мужа да так и осталась сидеть, чувствуя, как вместе с кровью толчками из ее тела выходит жизнь.

ГЛАВА 2

– Полная херня! – громко по-русски сказал Варяг и, не обращая внимания на недоуменные взгляды заключенных, вышел из телевизионного салона тюремного изолятора. В программе местных новостей в очередной раз сообщили об аресте русского бизнесмена Владислава Игнатова, подозреваемого в причастности к убийству босса итало-американской мафии, одного из богатейших и влиятельнейших людей Калифорнии дона Монтиссори. Уже вторую неделю это громкое дело не сходило с экранов американского телевидения. Два десятка трупов, загадочные обстоятельства, крупные политические фигуры, деньги, борьба кланов: все слилось в один кошмарный кровавый узел и не давало покоя журналистской братии и полиции.

Варяг быстро шел по длинному тюремному коридору к телефонным будкам. Конечно, американский изолятор – это не «Матросская тишина», где подозреваемого учат, как свободу любить, с первого момента заключения. У самой двери дорогу ему преградил здоровенный негр-охранник с дубинкой.

– Куда? Если звонить, то опоздал, приятель.

– Дружище, до отбоя еще шесть минут, а мне срочно нужно позвонить моему адвокату. Это будет короткий звонок, два слова, – сказал Варяг, прямо глядя в глаза верзиле.

– Нет. Ты же знаешь – время на телефонные переговоры закончилось.

– Слушай, друг, – по-английски начал заключенный и тут же, не выдержав, перешел на русский. – Гад черномазый, ты же сам – угнетенная раса, что ж ты, гнида, сволочишься? Паскуда вшивая! – и широко, по-голливудски, улыбаясь, добавил, но теперь уже по-английски: – Только минута! Брат! Очень нужно!

По коричневому лоснящемуся лицу пробежала тень снисходительной улыбки. Охранник махнул рукой и кивнул на дверь:

– Только две минуты.

Варяг вытащил двадцатипятицентовую монетку, бросил ее в щель аппарата, снял трубку и набрал хорошо знакомый номер. На другом конце провода царила томительная тишина, время от времени прерываемая гудками, потом что-то щелкнуло и механический голос, как и в прежние разы, произнес: «Меня нет дома, Можете оставить сообщение на автоответчике. Как только смогу, сразу вам перезвоню».

Варяг резко повесил трубку: «Твою мать! Ну куда ты, сука, делся! Вторую неделю тебя нет дома, адвокат сраный. И это тогда, когда все газеты и телевидение кричат о моем аресте. Что-то здесь не так. Неужели предал? Ах, падла! Выйду из этого гребаного изолятора – порву гада».

Светлане тоже сейчас звонить нельзя. Там в доме наверняка все прослушивается. Тем более нельзя засветить Сивого. Варяг вышел из кабинки, кивнул охраннику и в раздумье побрел к своей камере. Там он не раздеваясь лег на койку и стал мучительно перебирать в памяти события последних месяцев. Голова работала ясно, как никогда.

Владиславу Геннадьевичу Игнатову, российскому вору в законе по кличке Варяг, не спалось в американской тюрьме. Ему, СМОТРЯЩЕМУ по России, человеку, наделенному неограниченной властью, распорядителю огромного российского воровского общака, не давало покоя то, что какой-то грязный мудак в форме американского надсмотрщика дает ЕМУ указания, можно или нельзя звонить по телефону. Су-у-ки! Владиславу хотелось кричать, биться о стену.

Не успел. Ничего не успел: в России, здесь, в Штатах. Варяг понимал, если он не сможет выпутаться из этой дерьмовой истории, то без него остановится целый ряд гигантских сделок. Не зная всех деталей, пацаны все завалят как пить дать. А такие деньги пришли из России! Срочно, срочно нужно пихать их в дело. А он здесь на нарах. Владислав от бессилия стиснул зубы: но где же этот долбаный адвокат Билли Шустер? Нужно разобраться. Нужно спокойно во всем разобраться. Взять себя в руки. И все как следует осмыслить.

Закинув руки за голову, Варяг молча лежал на кровати, глядя в потолок. Его новый сосед по камере готовился ко сну. Раздеваясь, он неторопливо, аккуратно укладывал свою тюремную робу на спинку стула. Этот аккуратизм начинал приводить Варяга в бешенство. Кроме того, что-то настораживало его. А может быть, просто нервы. Варяг заставил себя отвлечься и снова задуматься о ситуации с адвокатом.

Итак, что мы имеем?

Первое. Билли Шустер примчался в тюрьму буквально через час после ареста: адвокат компании «Интеркоммодитис» был рад служить хозяину. Его суждения, высказываемые сквозь облака табачного дыма, звучали веско и непререкаемо. Обвинение в убийстве? Какая чепуха… Вне всякого сомнения, следствие во всем разберется, а он сам в первую очередь сделает все, чтобы мистера Игнатова, уважаемого, весьма уважаемого в США бизнесмена, выпустили до суда под залог. Да и, скорее всего, никакого суда не будет! Адвокат был абсолютно уверен в этом.

Потом, приехав через два дня, Шустер уже не излучал столь безмятежной уверенности. А в процессе разговора ни с того ни с сего задал странный вопрос: мол, жизнь в американской тюрьме сильно ли отличается от жизни в российской? Почему адвокат заострил на этом внимание? Может, ему что-то стало известно о российском прошлом Владислава Игнатова? Но откуда? Если и просочилась какая-либо информация, то ни прокурор, ни даже ФБР документально подтвердить этого не смогут…

Варяг поднялся с койки и стал мерить шагами камеру, еще и еще раз прокручивая в памяти этот разговор с Билли. Он, Варяг, тогда ушел от прямого ответа. Сказал, что даже если и есть разница, то ему это неизвестно – опыта нет.

Билли Шустер тогда очень внимательно посмотрел на своего подопечного и на прощание сказал, что уже запросил «добро» на освобождение мистера Игнатова под залог, но федеральный суд почему-то задерживается с ответом, затребовав из России, из МВД, документы, связанные с деятельностью «Интеркоммодитис» и ее руководителя. Шустер ушел с обещанием снова посетить своего клиента буквально через два-три дня, оставил ему свой новый телефон, просил звонить, сказал, что будет работать дома. И вдруг пропал! В чем дело?

* * *

Варяг пробыл в блоке предварительного заключения федеральной тюрьмы штата Калифорния уже целых две недели. Он понимал, что за каждым шагом наблюдают десятки заинтересованных глаз и что от его поведения здесь во многом зависит дальнейшая судьба. Так происходит и в российских зонах, когда в карантинном бараке расквартировывается новый этап. К новичку сначала присматриваются, и может пройти достаточно много времени, прежде чем ему предложат войти в тюремную семью. Без поддержки жить всегда туго. И редко находится человек, который осмеливается отстранить протянутую руку. Зона – не самое лучшее место для проявления гордыни. Такого человека обламывают в два счета, как девку в первую брачную ночь. А позже сломанный хребет не распрямить уже никогда. Но часто за видимым смирением прячется мятежная натура, которая полностью раскрывается только со временем.

Варяг тоже присматривался к обитателям американской тюрьмы и сразу отметил, что здесь нет такой семейственности, какая существует в российских тюрьмах: заключенные кучковались скорее по расовому признаку. Наиболее крепкой и многочисленной тюремной группировкой здесь были негры. Наглые, самоуверенные, они держались вызывающе. Любимым их времяпрепровождением было шумное обсуждение американского футбола, девок, и если они не потребляли наркотики, то целыми днями играли в баскетбол и гоготали над собственными довольно примитивными шутками.

Белые также подсознательно держались друг за друга. По численности они занимали в изоляторе предварительного заключения второе место. Почти все до единого в цветных татуировках, они отличались скрытым коварством и затаенной злобой: сюда попадали те, кто, видимо, имел зуб на весь белый свет.

Третью группу уголовников, стремящихся держаться вместе, составляли цветные, которые были чужаками в белой и черной среде. Среди цветных значительную группу составляли индейцы, немало было китайцев, вьетнамцев и всевозможных метисов – этакий коктейль из народов, населявших Америку.

Варягу не сразу удалось определить, кто незримо стоит за этой вроде бы хаотичной разобщенной людской массой, кто решает все вопросы, затрагивающие интересы заключенных.

Этот человек никогда не выпячивался, держался очень скромно. Мало кто догадывался о том, что невысокий худощавый мужчина азиатского происхождения, которого обычно все звали Стив, и есть тот, кто делал погоду в тюрьме. Стив никогда не злоупотреблял своей властью. И если Стиву требовалась буря, то ему достаточно было шепнуть на ухо одному из своих прихвостней, и тогда коридоры и камеры изолятора превращались в сущий ад, наполняясь таким грохотом, что начальник тюрьмы готов был выполнить самые прихотливые требования зеков.

Выражаясь российской феней, Стив «сухарился»: вместо себя на виду он поставил огромного, под два метра ростом, молодого зека, который объявлял волю хозяина, выдавая за свою.

В один из первых дней пребывания в изоляторе Варяг поймал на себе любопытный взгляд Стива, который, казалось, спрашивал: «Что ты за птица, русский?» И Варяг не сомневался в том, что очень скоро должен будет дать этому человеку исчерпывающий ответ.

Варяга не мог усыпить почти курортный режим американской тюрьмы, он прекрасно осознавал, что в любой тюрьме утрата бдительности может стоить жизни, а потому с первой минуты своего заключения был напряжен, как сжатая пружина, готовая в любую секунду распрямиться и нанести обидчику ответный удар. Превратившись в одночасье из респектабельного мистера Игнатова в обыкновенного зека, Варяг стал ощущать, как в нем воскресают прежние привычки и чувства, свойственные старому, опытному уркагану, – недоверчивость, настороженность, хитрость, собранность. Инстинкт самосохранения изменил даже саму походку Владислава, манеру говорить. Его сон стал чутким и беспокойным.

Зеки сторонились «мистера Игнатова», потому что во всем его облике ощущалась скрытая угроза, а независимость, с которой он держался, выдавали в нем человека, прошедшего суровые жизненные испытания. Все, кто был знаком со строгим тюремным укладом, понимали, что к этому парню следует относиться с осторожностью и не стоит его задевать.

В Варяге просыпался волк, хищник, который ничего не упускает из виду, ничего не забывает и не умеет прощать обид. Он был зверь, готовый дорого продать свою жизнь, защищая себя и свое пространство.

Варяг почувствовал неладное сразу же – как только ему четыре дня назад сменили сокамерника. Вместо худощавого метиса, торговца наркотиками, к нему подселили крупного мускулистого канадца, который попался на торговле оружием, за что ему светил срок по меньшей мере до двадцати пяти лет. К своему печальному будущему Джонни Кидс, так звали канадца, относился совершенно невозмутимо, был беспечен, строил планы на будущее так, будто собирался пробыть в тюрьме Максимум неделю. Он был неизменно весел, никогда не терял аппетита, все свободное время проводил в спортзале, словно готовился к международным выступлениям. В тюрьме Джонни оказался далеко не в первый раз. Многие заключенные Побаивались его: упорно ходили слухи, что канадец увлекался на свободе не только продажей оружия, но и его применением. Говорили, что многие авторитетные люди с его помощью расправлялись с неугодными. И кличка у Джонни Кидса была Красноречивая – Могильщик. Несколько лет назад была пара случаев, когда сокамерников Могильщика находили мертвыми без всяких следов насилия, с вытаращенными глазами, как будто в самый последний момент жизни им удалось заглянуть «костлявой» в запавшие глазницы и ужаснуться. На деле же все оказывалось гораздо проще. Тюремный медик неизменно ставил диагноз: «самопроизвольная асфиксия».

За годы жизни Варяг привык к тому, что «костлявая» бродит за ним по пятам. Он и раньше не раз ощущал за свой спиной ее зябкое дыхание. Были годы, когда с мыслью о смерти он не только ложился, но и вставал, встречая рассвет. Для каждого серьезного вора смерть все равно что неприятный сосед, с неизбежным присутствием которого приходится считаться. Так уж получается, что воры чаще всего оставляют бренный мир не по собственному желанию – такую любезность им оказывают недоброжелатели, которых они успевают приобрести за время своей «карьеры». Жизнь вора не похожа на существование обыкновенного человека, а потому и смерть у него, как правило, преждевременная, очень часто трудная и мучительная. Уходит из жизни вор обычно не в окружении родственников на мягкой постели, а в одиночестве и в самом расцвете сил.

Вот и сейчас опасность стала реальной настолько, что Варяг ощущал ее запах, слышал дыхание, чувствовал само прикосновение ее холодных пальцев. Опасность окружала его. И, как всегда в таких случаях, его организм мобилизовался, включились защитные механизмы.

Варяг уже не однажды наблюдал в себе это превращение – в случае тревоги у него обострялись зрение, слух, он напоминал оголенный нерв, способный чутко реагировать на малейшее изменение интонации в голосе собеседника. Даже шутка в этом состоянии воспринималась по-особенному. Это состояние было сродни поведению дикого лесного зверя, предчувствующего приближающуюся смерть.

Одна из заповедей урки – это умение постоять за себя. И этой заповеди Варяг свято следовал всю свою жизнь, не спуская никому ни обидного слова, ни насмешки, ни косого взгляда. То, что вокруг него зреет нечто серьезное, он почуял с первой же минуты. Он ощущал вокруг себя пустоту, вакуум. Именно это заставляло его искать способ защитить себя.

Как-то после завтрака Варяг в рукаве вынес из столовой металлическую ложку. А потом в туалете, обломав ее край, заточил до остроты лезвия. Теперь он был вооружен. Заточка обрела покой в правом кармане его синей тюремной робы, не бог весть какое оружие, но, по крайней мере, он знал – ему потребуется лишь мгновение, чтобы извлечь его и острым жалом отразить хотя бы первую угрозу, воткнуть заточку в грудь неприятеля или вспороть тому аорту.

ГЛАВА 3

Егор Сергеевич Нестеренко взял трубку и уверенно набрал номер.

По этому номеру он звонил очень редко. И вовсе не потому, что опасался быть навязчивым. Просто едва ли не все проблемы он способен был разрешить собственной властью, к тому же подобное обращение от семидесятивосьмилетнего старика на том конце провода могло восприниматься как тревожные позывные могучего океанского лайнера, терпящего бедствие. А это никак не совпадало с истинным положением дел, да и не входило в планы Егора Сергеевича. Сейчас был особый случай.

– Валентин? – коротко поинтересовался Нестеренко, когда в трубке раздался неприветливый сип.

Реакция была почти мгновенной.

Майкл Муркок

– Кто это?.. Ах, да. Да, конечно… – настороженные нотки сменились на почти виноватый тон.

Пекинское соединение

Лишь самый ограниченный круг людей отваживался называть этого человека по имени. Все они были связаны не просто служебными узами, которые бывают подчас куда крепче кровных, их объединяло некое братство, сравнимое разве что с масонской ложей.

Но позвонивший ему сейчас был человеком совсем особого рода. Он не только входил в самый верхний эшелон этого братства, но и вызывал у Валентина Семеновича самый настоящий, почти животный страх. Так волк боится безжалостного охотника, крадущегося по чащобе с ружьем. Так сильный, опытный зверь, находящийся в клетке, опасается своего дрессировщика и поднимает хвост, словно бездомная перепуганная дворняга, от любого движения своего хозяина. Валентин Семенович боялся Нестеренко до коликов в печенках, потому что знал: этот человек не ведал жалости и всегда действовал как хорошо отлаженная машина. Он сумел бы подмять под себя любого, кто посмел встать на его пути.

— 1-

– Узнал?

Из процветающих и беззаботных стран Запада явился Джерри Корнелиус с вибропистолетом на бедре и с сердечным приветом в душе. Он прибыл в Китай.

– Узнал, конечно, узнал.

– Ну вот и прекрасно. У меня к тебе будет маленькая просьба. Я сначала не хотел тебя волновать по этому пустяку, все-таки ты человек очень занятой, но, подумав, решил позвонить. Мне время нужно выиграть.

Шести футов и двух дюймов ростом, скорее толстый, чем плотный, в бороде и мундире кубинских партизан. И только глаза давали понять, кто он такой на самом деле, — глаза и его движения, если он двигался. И тогда мундир становился мундиром и восхищавшиеся начинали ненавидеть Джерри, а те, кто поначалу его презирал, понимали и любили его. И он любил их всех, да, в глубине души он целовал их всех.

– Я слушаю, Егор Сер…

На берегу обширного озера, над отражением полной серебряной луны стояла высокая разрушенная пагода. Стены украшала поблекшая от времени мозаика — красная, голубая, желтая. Джерри, сидя в душной пыльной комнате на первом этаже пагоды, наполнил рюмки хересом «Вакаяма». Он угощал трёх китайских генералов, равнодушных на вид, коих в эти удаленные места на встречу с Джерри привел инстинкт и только он один.

– Только не надо имен. Знаешь, к старости я стал очень суеверен. Я беспокоюсь не за себя – мне нечего бояться. Понимаешь?

— Солидно, — пробормотал один из генералов, внимательно изучая напиток.

– Хорошо… понимаю. Все, что в моих силах, я готов выполнять. Любую вашу просьбу. Но если только…

Джерри проводил взглядом кончик розового генеральского языка.

– Не прибедняйся, чиновнику такого ранга, как ты, это не к лицу, – доброжелательно укорил Нестеренко, – ты говоришь, как девушка по вызову, которая хочет набить себе цену. Со всеми этими приемчиками я знаком давно, они не тобою выдуманы. Ты же знаешь: больше, чем положено, ты из меня не выжмешь. Я, конечно, не собираюсь скупиться, но есть тариф и для вашего ведомства.

— Напряжение, — начал второй генерал. — Напряженность. Джерри пожал плечами и сделал шаг, и превратился в размытую тень и очутился вдруг на матрасе на полу перед генералами. Он сел, поджав ноги.

Нестеренко ненадолго замолчал – пусть переварит. Пауза никогда не помешает в таких делах. На том конце провода наконец раздалось негромкое сопение, потом снова повисла тишина.

Крылатая тень мелькнула на фоне лунного диска. Третий генерал бросил взгляд на осыпающуюся мозаику стен.

– Слышу, ты со мной согласен. Ну вот и лады. Мне нужно вот что. Включи-ка ты меня в группу юристов и думцев, отправляющихся в Америку. Они, насколько мне известно, хотят поучиться уму-разуму у американских коллег, посмотреть условия их работы, образ жизни. Я тоже хочу в Америку вместе с юристами и депутатами.

— Только дважды за … Джерри кивнул. Он понимал.

– Мне бы очень не хотелось вас огорчать…

Из уважения к Джерри генералы беседовали на хорошем мандаринском наречии, но с известной долей самопрезрения, будто заговорщики, испытывающие страх возмездия.

– Да уж ладно, говори все как есть, без политесов!

— Как там сейчас? — спросил один из генералов, помахав ладонью в сторону запада.

– Все списки уже утрясены и заверены в самых высоких инстанциях. Если кого-то сейчас вычеркнуть, то это может вызвать определенные недоумения и массу вопросов. Мне бы очень не хотелось на них отвечать. – Голос Валентина Семеновича был взволнован. – А потом, если говорить откровенно, я ведь не имею никакого отношения к этой группе. Вам проще обратиться в Думу.

— Свободно и легко, как всегда, — ответил Джерри. — Сумасшедший дом.

– Я не для того позвонил, чтобы выслушивать твои советы, куда мне проще обращаться. Потом, ты должен твердо усвоить, что мои проблемы, это и твои проблемы тоже. Иначе я могу просто… – Егор Сергеевич помолчал. В этот раз пауза получилась значительно длиннее. Он чувствовал, как гнетущее молчание стремительно бежит по телефонным проводам и наполняет душу собеседника все большей тревогой, – иначе я могу потерять к тебе интерес, – спокойно и весомо закончил фразу Нестеренко.

— Но бомбардировка американцами…

– Помилуйте… Я думал, может быть, помочь гостевой визой.

— Согласен, неприятный инцидент. — Джерри почесал ладонь. Генерал широко раскрыл глаза.

– …Если бы я хотел съездить в Америку по гостевой визе, я не стал бы утруждать даже твоего секретаря. Такие визы делаются в течение двух минут. Мне нужны полномочия, которыми располагают участники этой группы парламентариев. По договоренности с американской стороной они смогут посещать даже исправительные учреждения, причем без всяких бюрократических проволочек? Так?

— Париж в руинах, Лондон стерт с лица земли, Берлин превратился в груды…

– Да, так. – Голос на том конце провода с каждой минутой становился все более унылым.

— Прежде, чем проклясть друзей, из них выжимают массу полезных вещей, так и не иначе.

– Ну вот и прекрасно! Именно это мне и нужно! – Не обращая внимания на тон собеседника, как ни в чем не бывало подхватил Нестеренко.

Тень исчезла. Генерал, третий генерал, посмотрел на широко расставленные пальцы собственной ладони.

– Какую тюрьму вы планируете посетить? – голосом, полным отчаяния, спросил собеседник.

— Но смерть и разрушение… Дрезден и Ковентри — это детский лепет. Целый месяц небо оставалось черным от американских воздушных армад. Круглосуточный дождь напалма, миллионы мертвых. — Генерал сделал глоточек хереса. — Наверное, это было как конец света…

– Федеральная тюрьма в Сан-Франциско.

Джерри нахмурился.

– Сан-Франциско? Сделать это будет чрезвычайно трудно, но я все-таки попробую. Я, конечно, не обещаю…

— Полагаю, да. — И усмехнулся. — Но нет причин для горьких дум, нет повода плакать. В конечном счёте, всё к лучшему в этом лучшем из миров, не так ли?

– А ты пообещай! – резко сказал Нестеренко. – Я не жду другого ответа. И еще раз подчеркиваю, чтобы без всяких бюрократических штучек и проволочек! Мотаться по конторам у меня нет ни сил, ни времени, да и желания никакого. Мне совершенно неинтересно, как все это будет происходить – через ходатайства адвоката, через тюремную администрацию или еще как-то. Главное, чтобы все документы были. Американцы большие бюрократы, а я не хочу терять время на объяснения с бюрократами. А кроме того, если американцы шастают по нашим казематам, как по собственным газонам, так почему бы нам точно так же не погулять по их территории?

Генерал не знал, что сказать.

– Хорошо. Я все понял, Егор Сергеевич. Что еще?

— Ну вы и народ…

– Еще вот что: надо предупредить кого там следует в делегации, что я прибуду на пару дней позднее. Знаешь ли, мне ни к чему, чтобы меня кто-то видел из своих, достаточно будет того, что меня крепко запомнят американцы. А прикрытием пусть послужит международный конгресс, который проходит в Сан-Франциско, а потом в Париже.

— 2-

– Вы хотели кого-то посетить в тюрьме? – неуверенно спросил Валентин Семенович.

Напряжение завершается достижением баланса. Ритуал конфликта сохраняет покой и мир. Проблема перевода. Проблема истолкования.

– Возможно, мой драгоценный… если все будет хорошо.

– Но это может вызвать недоумение американской стороны.

— 3-

– Меня американская сторона не особенно интересует. Знаешь, в мои годы задумываться о том, какое я произвожу впечатление, – непростительная роскошь. Ну, так мы с тобой обо всем договорились?

Он же Элрик, он же Асквиол, Минос, Аквилинус, Кловис Марка, а отныне и навсегда Джерри Корнелиус, человек благородной цены, гордый принц развалин, начальник электронных контуров, Фаустаф, Мэлдун и вечный бессмертный герой…

– Да, Егор Се… Обо всем.

В тот день ничего особо интересного в хроноцентре не произошло. Призрачные всадники на скелетах скакунов пересекали миры, более фантастические, чем у Босха или Брейгеля, а на рассвете, когда розовые фламинго тучами покидали гнезда в тростниках и воздушным хаосом танца маскировали небо, некто спускался к кромке топи и смотрел, смотрел на воды, на темные причудливые лагуны, как на иероглифы первобытного языка. (Когда-то топь была его домом, но ныне он боялся этого места и поэтому плакал).

– Ну, ну. Ты понимаешь, через пару дней бумаги должны быть у меня.

Корнелиус боялся только страха. Он повернул своего белесого зверя и в печали поехал прочь. Густая грива волос вилась на ветру, и издалека Корнелиуса могли принять за златовласую мадонну лагун.

– Не успею, дайте неделю.

— 4-

– Хорошо, но чтобы через неделю все было готово, – и, не дождавшись ответа, Нестеренко положил трубку на рычаг.

Матрица порядка наложена на пейзаж. Романтический образ века разума, века страха. И при том — неотрицаемый ритм сфер, присутствие бога. Уют и его тепло. Невыносимая агония железного порядка. Порядок и хаос. Лик бога, сердцевина \"я\":

«Только сознание способно исследовать обширные просторы космоса и Бесконечности, превзойти обыденное, проникнуть в подземные лабиринты мозга с их бесчисленными измерениями. Вселенная и личность связаны между собой, они отражают друг друга, как два зеркала, вмещают и содержат каждый каждое» (Из \"Хроники Черного меча\")

Егора Сергеевича мало беспокоило, каким образом собеседник собирается выполнить его просьбу. Этот человек много лет был под контролем Нестеренко и сумел сделать свою карьеру только благодаря умению Нестеренко молчать, – когда это было нужно, разумеется.

— 5-

Их «дружба» началась после того, как Валентин Семенович имел неосторожность провести вечер в одной сомнительной компании. Веселье закончилось тем, что он, тогда еще крупный партийный руководитель, изрядно выпив, сгреб в охапку словоохотливую «телку» и заперся с ней в бассейне, где вытворял с развратницей такие чудеса, на которые был способен не всякий сексуальный маньяк. Разгоряченный алкоголем и длительным воздержанием (жена Валентина Семеновича уже полгода находилась в больнице после сложного перелома ноги), он потерял голову и пару часов кряду упивался своей похотливой партнершей, оказавшейся способной на секс во всех его проявлениях. Девица трудилась над членом члена партии столь усердно, что его возбужденные крики и отборный мат были слышны даже охране, честно несущей свою службу на территории вокруг дома. Откуда тогда было знать Валентину Семеновичу, что все помещения шикарной загородной дачи напичканы скрытыми камерами, которые беспристрастно фиксировали его сексуальную изобретательность и буйную фантазию.

Тонко, бесконечно нежно и тонко. Так думал он, глядя в окно на воды озера. В соседней комнате спали генералы. Внешняя часть явления зачастую не отличалась от той же части явления обратного. Озеро — как расплеск серебра, и даже тростник словно проволочки из золота и спящие цапли будто вырезаны из зеленого нефрита.

Нестеренко хмыкнул, вспомнив, как вытянулась физиономия у этого молодца, когда похмелье явилось ему в облике благообразного старца, выложившего на стол государственного, партийного деятеля ворох фотографий.

И это последняя тайна? Он посмотрел на часы. Спать пора.

А когда Егор Сергеевич через несколько лет поведал своему собеседнику о судьбе бюджетных денег, которыми тот так ловко распорядился на рубеже 1990—1991 годов, а также намекнул на причастность Валентина Семеновича к распространению фальшивых авизо, изумлению и сговорчивости последнего не было предела.

— 6-

Задумчиво постучав пальцем по полированной столешнице, Егор Сергеевич снова снял трубку и, набрав номер в Вашингтоне, негромко сказал по-английски:

Поутру генералы отвезли Корнелиуса к месту аварии Ф-111A. Состояние самолета оказалось удовлетворительным: одно крыло выгнулось дугой, хвостовое оперение снесло начисто, останки пилота покоились за штурвалом, и мертвая ладонь не отпускала рычага катапульты. Навес обрыва наполовину прикрывал самолет. В его тени он застыл навсегда. Джерри не спешил подходить близко.

– Майкл? Это я.

— Мы ждем прямого и честного ответа, — сказал один генерал.

ГЛАВА 4

— Прямого ответа, — повторил Джерри хмуро. Сегодня был неудачный день.

Как обычно после вечерней проверки, зеки расходились по камерам. Джонни Кидс по кличке Могильщик, перекрикиваясь с приятелями, шел не спеша по коридору, размахивая длинными руками, и никому не уступал дорогу. Он был огромен, как гора, и силен, как Майк Тайсон. Весь облик канадца был воплощением самоуверенности и силы, и в то же время было очевидно, что природа вряд ли создала эту живую машину для созидания.

— Какова истинная природа аварии? — спросил один генерал у другого.

Таких, как Джонни-Могильщик, в российских тюрьмах называют «отмороженными». Никогда невозможно угадать, что им взбредет в голову в следующую минуту. Уголовный опыт подсказывал Варягу, что с такими, способными на все придурками нужно всегда держаться настороже.

Джерри заставил себя вскарабкаться на фюзеляж и принять позу. Он знал, что поза произведёт впечатление на генералов. Ход дел нуждался в срочном и заметном ускорении.

Как и обычно, в 22.00 в тюрьме объявили отбой.

— Как это понимать? — Генерал смотрел на Джерри, но последний не был уверен, что вопрос предназначается ему. — Это вам что-нибудь говорит, мистер Корнелиус?

Варяг внимательно наблюдал за тем, как Джонни неторопливо скинул с себя рубашку, оголив мощный рельефный торс, стянул трико, показав толстые, словно телеграфные столбы, ноги, как всегда, до раздражения аккуратно уложил свои вещи на спинку стула и, даже не взглянув на соседа, лег на койку.

Через несколько минут должен быть обход.

Джерри чувствовал спиной стену тупика.

Варяг знал, что обход всегда совершается в одно и то же время с точностью до минуты. Неторопливая чеканная поступь надзирателей разобьет тишину коридора, затем металлическим звоном щелкнет отворяемый замок, а уже потом мощный поток света ударит с потолка камеры.

— Говорит?

Ждать пришлось недолго. Их камера была седьмой от начала коридора. Уже через пять минут Варяг услышал, как рядом стукнула затворяемая дверь соседней камеры. Следующая очередь за ними.

Он погладил мятый металл, опознавательный знак воздушных сил США: звезду, диск, полосу.

Сегодня обход совершали сам начальник тюрьмы Томас Ховански и два его заместителя – оба рослые молодые парни лет тридцати, оба светло-русые, идеально выбритые, они очень походили друг на друга, и если бы не знать, что один из них по происхождению ирландец, а другой поляк, то можно было бы подумать, что они братья-близнецы. Похожими их делала еще и форма, которая сидела на фигурах на редкость ладно. Именно таких парней с добродушными лицами и безукоризненными зубами можно было встретить на обложках американских полицейских журналов. В России все совсем по-другому. Да и журналов о тюремных делах там нет.

— Его перевезут в музей, в конечном счете, — пояснил первый генерал. — Вместе с «Тандербёрдом» 58-го года и прочим. Но эта местность? — Его рука указала на зелёно-голубую равнину позади джипа. — Не понимаю?!

Звонко лязгнул замок, дверь приоткрылась, зажегся свет. Через образовавшийся проем Варяг увидел лицо начальника тюрьмы. Несколько секунд его взгляд лениво блуждал по углам камеры, а потом он уверенно распорядился:

Джерри притворился, будто с интересом рассматривает обрыв. Он хотел скрыть от генералов слёзы.

– Закрывай, все в порядке.

Потом они влезли в джип и под рычание мотора покатили по пыльной равнине, платками и косынками предохраняя глаза и рты.

Свет погас. Варяг «лежал неподвижно. В двух метрах от него, распластавшись на койке, покоилось огромное тело канадца. Он тихо посапывал, выпуская через приоткрытый рот мощную струю воздуха и казался воплощением безмятежности. «Безобидный, когда спит», – вспомнил Варяг детскую Шутку. Осторожно, прикрывшись одеялом, он вытащил из-под подушки заточку, большим пальцем непроизвольно попробовал ее на остроту и, прикрыв глаза, стал, как и три предыдущих ночи, терпеливо дожидаться. Он ясно представил себе как через полчаса-час Джонни-Могильщик поднимется с кровати, в темноте подкрадется к нему и, убедившись, что он, Варяг, уснул, навалится на него всей своей громадной массой, станет душить, душить изо всех сил. Варяг представил себе, как он будет задыхаться, судорожно раскрывая рот, как его голова нальется кровью… как все вокруг потемнеет… Огромным усилием воли Варяг заставил себя очнуться от тяжелого сна. Он с трудом разлепил глаза и уставился в темноту. Страшно хотелось спать. Бессонные ночи давали о себе знать. Нужно поскорее усыпить бдительность канадца. Сделать вид, что спишь.

По возвращении в пагоду у озера один из генералов сказал, окинув задумчивым взором невыразительную равнину:

Повернувшись к стене, Варяг засопел и затих.

— Скоро мы наведем здесь порядок.

Ему снился пригород Сан-Франциско, снилась Светлана.

Генерал тронул загадочный плоский предмет в форме квадрата, скрытый карманом мундира. Грянул медный китайский военный оркестр. Хлопая крыльями, цапли покинули тростник.

«… – А что она умеет делать? – спрашивала Светлана, с вожделением поглядывая на новое приобретение.

— Думаете, самолет трогать не стоит? — спросил Корнелиуса генерал Че Лен Во.

– Все, – лаконично отозвался Владислав из спальни.

Корнелиус пожал плечами. По крайней мере, связь налажена, удовлетворенно подумал он.

– Так не бывает, – засмеялась она. – Даже ты все не умеешь.

— 7-

Владислав возник на пороге.

Дряхлый музейный экспонат — задыхающийся локомотив — дернулся в последний раз и замер. Скрипучие вагоны жалобно запротестовали. Из-под локомотива сочился пар. Они покинули джип и направились к поезду; машинист сосредоточенно смотрел вдаль поверх голов новых пассажиров.

В вагонах было полно свободных мест. Несколько крестьян бросили мимолетный взгляд в окно и тут же принялись смотреть в другую сторону. Все крестьяне — и мужчины и женщины — были в красных комбинезонах.

– Бывает.

Ступая по колено в липком паровозном тумане, Корнелиус и генералы поднялись в первый вагон, сразу же за угольным тендером. Локомотив немедленно пришел в движение.

Светлана подошла к стиральной машине и осторожно погладила рукой белоснежную пластиковую поверхность.

Джерри, развалясь на жестком бамбуковом сиденье, снял с рукава какую-то щепку. На горизонте виднелись туманные горы. Джерри посмотрел на генерала Че Лен Во, но генерал сосредоточенно расстёгивал пряжку на животе. Вытянув шею, Джерри разглядел удаляющийся джип, одинокий и брошенный у самого полотна дороги.

Джерри нажал кнопку визитейпера, сфокусировав изображение на оконном стекле. По стеклу запрыгали призрачные фигурки, танцуя под наполнившую вагон музыку. «Битлз» исполняли \"Здравствуй-прощай\".

– Стирает, выжимает, сушит?..

Явно не к месту, Джерри выключил визитейпер и тут же подумал, что зря, может, как раз и к месту. У каждой монеты две стороны.

– Гладит, «химчистит», пришивает пуговицы, – подхватил Варяг, обняв жену за плечи, – ставит заплаты, готовит обед, будит по утрам мелодичным перезвоном…

Джерри захохотал.

– Зачем же тебе теперь вторая жена? – склонив голову набок, прищурилась Света. – Вернее, первая?..

Генерал Че Лен Во осуждающе взглянул на Джерри, но ничего не сказал.

Варяг озадачился.

— На западе вас, как я слышал, называют Вороном, — заговорил другой генерал.

– И то правда. Зачем мне тогда жена?.. – И вдруг просиял: – Знаю зачем! Но тебе не скажу. А то нос задерешь.

Она закрыла глаза, на ее губах появилась улыбка, и Владислав почувствовал на своей спине ее руки.

— Только если в Техасе, — объяснил Джерри сквозь рецидив смеха.

– А это твоя машина умеет делать? – спросила она, не открывая глаз. Она привстала на цыпочки, подставляя чуть вытянутые для поцелуя губы. – А это?..

— Ага, в Техасе!

Он поцеловал ее закрытые глаза, потом губы.

Генерал Че Лен Во направился в туалет. Куртку мундира генерал повесил на крючок и плотно обтягивающие брюки подчеркивали очаровательно закруглённые ягодицы. Джерри смотрел на ягодицы, словно в экстатическом трансе. Ничего подобного он в жизни не видел. Чуть помятая ткань брюк лишь усиливала очарование.

– Верно, – тихо сказал он. – Это она, подлая, не умеет. – И вздрогнул, почувствовав сзади легкий толчок.

— А в Лос-Анджелесе? — спросил другой генерал. — Как вас называют в Эл-Эй?

– Встали, понимаешь, на пороге, – сказал недовольный детский голос, и в кухню протиснулся Олежка. – Пройти нельзя.

— Толстяком, — ответил Джерри.

— 8-

Он подошел к столу, туда, где в волшебно поблескивающей хрустальной вазочке лежали, притиснувшись друг к другу округлыми матовыми бочками, шоколадные конфеты, – и быстро, пока родители были заняты, засунул одну в рот.

\"Хотя он и был физиком, но он хорошо знал, что все важные биологические объекты существуют в парах\" (Уотсон, \"Двойная спираль\")

\"Имея дело с синологией, вы, как и при знакомстве с китайской кухней, должны помнить: всегда существует две разновидности…\" (Энрайт, \"Энкаунтер\", июль, 1968).

– Олег! – возмутилась Светлана. – Я все вижу. Как тебе не стыдно! Обед ведь скоро.

— 9-

Мигом сжевав конфету, мальчишка с невинным видом повернулся к родителям.

Генерал Ли встречал их на станции, которая была всего лишь досчатой платформой, сколоченной между краем полотна и берегом Желтой реки.

– Мо-ом, – начал он обходной маневр, одновременно запуская руку в вазочку, – отгадай загадку. Что такое: обычно зеленое, а нажмешь кнопку – красное?

Джерри и генерал Ли пожали друг другу руки.

Светлана, которая всегда простодушно попадалась на разного рода уловки, всерьез задумалась, глядя на мужа, не без восхищения наблюдавшего за сыном. Тот с фантастической скоростью опустошал вазочку.

— Приношу извинения, — сказал генерал, — но при сложившихся обстоятельствах нам лучше было встретиться здесь, а не в Вэйфанге.

– Что бы это могло быть, а, Владик? – спрашивала наивная мама, сосредоточенно хмуря брови.

— Сколько у нас времени? — сказал Джерри. Генерал Ли с улыбкой развел ладони.

– Сейчас узнаешь. – Варяг, посмеиваясь, вышел из кухни и уже из спальни услышал торжествующий голос сына:

— Что я могу сказать, мистер Корнелиус?

– Это – лягушка в миксере!..»

Они шли к стоявшему неподалёку большому служебному «Фантому-4». Поезд тронулся и генерал Че Лен Во крикнул из окна вагона:

…Это не был сон. Варяг теперь точно знал, что это воспоминание. Четкое, как запись киноленты, оно доставляло ему такую боль, что, просыпаясь, он еще долго чувствовал, как болят сведенные судорогой челюсти. Эта красивая женщина была его женой, мальчик – сыном, и все, что он видел будто бы во сне, было его самым дорогим, самым сокровенным воспоминанием.

— Мы доедем до Тьентсинга, оттуда вернемся. Мы будем ждать вас, мистер Корнелиус.

Джерри бодро помахал на прощанье.

Прошло около часа, прежде чем Джонни-Могильщик решился приступить к работе. Стараясь не скрипеть пружинами, он осторожно приподнялся и сел на край кровати. В полумраке фигура громилы казалась особенно впечатляющей: гигантские формы занимали собой половину камеры, и казалось, если сейчас тот распрямится, то непременно упрется головой в потолок. Варяг почувствовал близкую развязку. От возбуждения застучала кровь в висках. Нервы были напряжены. Так как же все это будет происходить? Захочет ли канадец удавить его во сне или все же попытается разбудить перед смертью? Варяг выжидал. А Могильщик меж тем неторопливо поднялся и, сделав два осторожных шага, внимательно стал всматриваться в лицо спящей жертвы. Ему было совершенно не жаль этого русского, впрочем, как не было жаль и всех предыдущих, кого Могильщик собственными руками отправлял на тот свет.

На генерале Ли был аккуратный костюм \"Лиги плюща\", хотя и немного залоснившийся на одном рукаве. Почти одного роста с Джерри, генерал носил чёрные китайские бакенбарды, и на добродушном круглом лице странно мрачными казались глаза, блестящие и переменчивые.

Путь к свободе для Джонни лежал отныне именно через труп этого человека, который был, может, и неплохим парнем, к тому же так лихо чесал по-английски, что практически ничем не отличался от американца.

Пилот «фантома» отдал честь, генерал ответил и лично открыл дверцу, пропуская Джерри. Джерри залез в кабину.

Джонни аккуратно взял со своей кровати подушку. Подобную операцию он проделывал не однажды и прекрасно знал, что должно произойти в каждую следующую секунду.

Они сидели и смотрели на реку. Генерал тронул плечо Джерри, и Джерри улыбнулся другу.

— Итак, что ты думаешь? — нарушил молчание генерал Ли.

Он навалится на свою жертву на выдохе, когда легкие будут свободны от кислорода. Клиент дернет головой, не понимая еще, что произошло, а потом, ощутив нехватку воздуха, попытается привстать и сбросить с себя тяжесть. Вот этот момент будет самым серьезным: этот русский – крепкий парень и нужно будет приложить максимум усилий, чтобы удержать его на кровати. Он будет переворачиваться с боку на бок, пытаясь вырваться из крепких объятий, а потом, потеряв силы, успокоится навсегда.

— Можно попробовать. Кажется, кое-что начинает вырисовываться. Я имею в виду Че Лен Во.

Все так и будет. Джонни Кидс ни на секунду не сомневался в себе. В полумраке распластавшаяся на нарах фигура спящего русского казалась ему беспомощной и не внушающей никаких опасений.

Ли почесал уголок рта указательным пальцем.

Он уже приподнял подушку, чтобы придавить жертву, как вдруг Игнатов резко повернулся, согнул ноги в коленях и с размаху пнул его в живот. Удар был неожиданный, очень сильный и пришелся Джонни под самую грудную клетку. Тот повалился на бок, больно стукнувшись затылком о край кровати, и беспомощно стал ловить открытым ртом воздух. А русский спокойно поднялся на Ноги и, ткнув узкое заточенное железо в самое горло своего обидчика, негромко произнес:

— Да, я так и думал. Че Лен Во, именно он.

– Если дернешься, сука, так я выпущу из тебя всю дурную кровь, поверь мне… И не дождаться тебе тогда ни суда присяжных, ни нового срока, ни даже тюремного надзирателя!