Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

— Можешь пошевелить пальцами? — окликает ее мужчина. — Да с ней все в порядке. Много шума из ничего! Если может шевелить пальцами, значит, все в порядке. — Он оглядывается на станцию метро, потом на Виадук.

Мистер Кисс чувствует, как нарастает в нем гнев, и пытается подавить его, боясь, что это может закончиться новым арестом.

— Он с вами? — спрашивает он Еву.

— Вроде бы. — Ева внезапно заливается слезами. Похоже, что первоначальный шок отпустил ее. Она пытается встать, но снова тяжело садится. Дождь льет все сильнее, и все сильнее течет кровь с ее лица и рук.

— Вот ублюдок! Все будет хорошо, милая! — говорит одна из женщин, чтобы успокоить мистера Кисса. — Мы живем тут через дорогу. Мы можем о ней позаботиться.

Мистер Кисс вспоминает, что встречал эту женщину раньше, около дома по соседству с Брукс-Маркет. Но он не уйдет. Он оглядывается на мужчину, вернувшегося на дорогу.

— Это ее муж?

— Сожитель, — отвечает другая женщина, подчеркивая разницу. Разорвав нижнюю юбку, она перевязывает Еве пальцы. — Этот Билли Ферлинг всегда был негодяем.

Билли Ферлинг, словно предупрежденный об опасности этим определением, перебегает через Чансери-лейн и проходит мимо них. Мистер Кисс думает, что он наконец-то отправился за помощью.

— Дайте же кто-нибудь руку!

ну их всех на хрен не лезьте коровы опять кровища всегда кровища кровища всюду щас блевану вот дерьмо-то корова тупая блядина достали уже

Он лежал на шероховатой поверхности каменной плиты, и солнце стояло прямо над ним. Он посмотрел сначала в одну сторону, затем в другую: его окружали развалины. Он ощущал себя великаном, распятым на развалинах. С трудом он уселся, и тело его как будто сразу уменьшилось до нормальных размеров.

Билли Ферлинг удаляется и почти уже доходит до угла Фернивал-стрит, напротив Брук-стрит и красного здания «Пруденшл», когда мистер Кисс окликает его:

Нормальных? Что значит «нормальных»? Разве у него есть мерка, которая годится для развалин? Тут присутствуют все и всяческие размеры, все и всяческие формы. Правда, какими бы высокими развалины ни были, они не заслоняют от него линии горизонта.

— Эй! Мистер Ферлинг! Вашу жену надо отвезти в больницу! Вы что, не собираетесь ей помочь?

Мэлдун обнаружил, что потерял куртку вместе с сигаретами. Кое-как поднявшись, он огляделся.

— У меня дела, — отвечает Билли Ферлинг, пересекая плохо освещенную Фернивал-стрит. Он направляется в сторону Феттер-лейн и величественного Виадука под проливным дождем и раскатами грома.

— Мы о ней позаботимся, — говорит одна из женщин с некоторым беспокойством. — Честно, это рядом, через дорогу. — Придержав свою блестящую юбку, она приобнимает Еву. — Пойдем, золотце.

Может, его изгнали? Трудно Сказать. Но должна же быть причина, по которой он оказался тут. Или кто-то доставил его сюда? По всей видимости, жители города взяли на себя такой труд.

— А куда это он пошел? — рычит мистер Кисс, как потревоженный лабрадор. — Почему он не помогает?

Взяли ли? А если взяли, то почему?

— Да ну его! В это время он обычно ошивается около «Спортивной жизни», — говорит другая женщина с явным удовольствием, словно пытаясь затушить гневное пламя, съедающее мистера Кисса. — Думает, коли получит номер пораньше, ему больше повезет на завтрашних скачках. Так что он отправился на Фаррингдон-стрит.

Впрочем, долго задаваться этим вопросом Мэлдун не собирался. Он продолжил свой путь, останавливаясь порой, чтобы разглядеть получше то или иное здание. У многих домов отсутствовали передние стены, и они выглядели точь-в-точь как кукольные разборные домики.

Озадаченный тем, что они нисколько не гневаются и не расстраиваются из-за случившегося, мистер Кисс стоит и смотрит вслед исчезающему Ферлингу. Он почти в таком же шоке, как Ева, поскольку не может поверить в то, что машины попросту уехали, хотя одна из них могла доставить пострадавшую в больницу, и в то, что муж несчастной элементарно ее бросил, и в то, что все они приняли это как должное. Одна женщина начинает собирать продуктовые пакеты, сделав что-то вроде мешка из собственного плаща, в то время как другая помогает Еве доковылять до светофора и перейти улицу. Похоже, их смущает его присутствие, им кажется, что он наблюдает какие-то интимные подробности их жизни.

Мэлдуну не удалось найти ни единой зацепки, которая подсказала бы ключ к разгадке происходящего с ним. Он забыл про город, забыл, что у него когда-то была куртка, что он курил сигареты. Подобные мелочи его не интересовали.

— Ужасно мило с вашей стороны, — говорит женщина с пакетами деланным тоном, всем своим видом демонстрируя подозрительность и недоумение: почему он все еще торчит здесь? Возможно, она подозревает, что им двигают обычные мужские мотивы, типичные для такой ситуации. Джозефа Кисса охватывает смутное чувство стыда — стыда за себя, за свой пол.

Потом он уселся на кучу разбитой черепицы и огляделся вокруг. Слева возвышалась башня. Хотя в ней зияли две громадные дыры, она стояла Прямо. Логика убеждала Мэлдуна, что башня давно должна была упасть, однако реальность опровергала логику. Мэлдун отвернулся, но поздно: его захлестнула волна страха.

Он встал и на цыпочках пошел прочь от башни, не смея оглянуться, затем не выдержал и побежал, спотыкаясь на каждом шагу.

Мистер Кисс? А вы можете прочитать мысли огня? Она сидит верхом на чугунном драконе, венчающем старинные городские ворота. Голая, делает вид, что скачет, и подмигивает ему.

Однако вскоре он заметил, что все здания выглядят так, словно вот-вот упадут. Угол наклона башен, домов, колоннад был невообразимо крутым.

Дождь хлещет как из ведра, и гром гремит над головой. Кажется, будто раздался взрыв, и молния ударяет в громоотвод «Пруденшл». Джозеф Кисс пускается бегом. Для него это нетипично, ведь обычно он передвигается не иначе как величественно вышагивая, но стыд и настроение сделали свое дело.

Почему он не видел этого раньше? Что случилось?

Мистер Кисс, мистер Кисс?Толос ослабевает, тонет в раскатах грома, похожих на рев метущегося зверя.

Ферлинг там, впереди. Он уже на Виадуке. Если он собирается идти к зданию редакции «Спортивной жизни», то сейчас начнет спускаться по лестнице на Фаррингдон-роуд. Ливень такой плотный, что Джозеф Кисс почти ничего не видит, но потом ныряет под арку над каменной лестницей, а когда спускается на средний пролет, Ферлинг внизу останавливается под тусклым газовым шаром фонаря и с удивлением оглядывается. Отбрасываемые фонарем тени делают его лицо еще более грубым.

Страх помог ему обрести себя.

Он вспомнил, как его зовут, вспомнил город. Потом вспомнил свой бесконечный путь по развалинам, солнце, которое не садилось, небо, которое не менялось, линию горизонта, которую почему-то не могли скрыть от него самые высокие из руин.

— Что-то не так, приятель? — мягко спрашивает он.

Он замер. Его колотила дрожь ненависти к развалинам. Он попытался вспомнить, что было до развалин, но не сумел.

— Ева сильно пострадала. Вам надо вернуться помочь ей. Как я понял, она ваша жена.

Что там было? Сон? Наркотическое опьянение? Безумие? Ведь было, было же что-то еще кроме развалин! Неужели город ему только пригрезился?

— В некотором роде. Но в любом случае, друг, это не ваше дело. — Тон его остается довольно любезным. — Там ее подружки, да и к тому же с ней ничего серьезного не случилось. Во всем сама виновата. Вечно она обо все спотыкается.

— А почему она отправилась за продуктами в такой поздний час? — Перед лицом подобной бесчувственности вопрос мистера Кисса кажется совершенно риторическим.

Он закрыл глаза, дрожа всем телом. Стало темно, и он сказал себе:

— Не ваше дело! — Пожимает плечами Билли Ферлинг. — Забыла их в пабе, понятно?

— Ну, что, Мэлдун, ты все-таки настаиваешь на продолжении эксперимента? Ты по-прежнему считаешь личность, время и пространство иллюзиями, которые создают другие иллюзии?

— Вы должны были принести их домой? — Мистер Кисс чувствует, что наконец понял весь жалкий сценарий происшедшего. — И она пришла забрать покупки?

И закричал громко:

— Я уже сказал: не ваше дело! А теперь отвали! Это моя жена, так что хорош лезть куда не просят! — Говорит Ферлинг умиротворяющим тоном, стараясь не глядеть в лицо мистеру Киссу. Он облизывает губы, боясь повернуться, пока не уверится в том, что на него не нападут сзади. — Она просто упала. Если бы сильно расшиблась, то другое дело. Но ведь это не так.

— Откуда ты знаешь, черт побери! Если бы у тебя была хоть капля сочувствия… — Мистер Кисс замолкает, осознавая всю нелепость подобного воззвания.

— О чем ты говоришь? О чем ты говоришь?

— Я сам видел, что случилось! Те парни не соврали. Я уже сказал им, что они ни в чем не виноваты. Сказал еще до того, как-ты появился. Так что проваливайте, мистер, подобру-поздорову! И будьте добры, держитесь подальше от чужих дел. Слышите? — В его тоне уже чувствуется агрессия.

Он открыл глаза и увидел развалины, их четкие очертания, огромное бледное солнце и голубое небо.

Поскольку мистер Кисс молчит, Билли Ферлинг решает, что победил, и вновь начинает спускаться по лестнице.

— Стой! — вдруг говорит мистер Кисс решительно. — Вернись, Ферлинг! Сделай для нее все, что можешь. Иначе будет непорядочно. — Как бы ему хотелось, чтобы до этого человека дошла справедливость его слов!

(Солнце, небо, развалины + Мэлдун = Мэлдун — Мэлдун.)

Постепенно он начал успокаиваться; вопросы и воспоминания больше не мучали его.

— Что? — Ферлинг искренне удивлен. Черты его лица сморщиваются, когда он передразнивает мистера Кисса. — Иначе будет непорядочно? Да за кого вы меня принимаете, мистер? За Дугласа Фербенкса, что ли?

Перепрыгивая с камня на камень, он направился к довольно большой пылевой луже. Остановившись на краю, он заглянул в нее. Приложив пальцы к губам, задумался.

Звуки грома эхом отдаются под сводами Виадука. Вот точно так же много лет назад Джозеф Кисс слушал здесь звук падающих бомб. Ливень льет сплошной стеной, почти заглушая громовые раскаты, а сверкающие молнии на миг освещают улицу голубым светом. Билли Ферлинг смотрит на мистера Кисса, уже сожалея о том, что сказал.

Подобрав обломок кирпича, он швырнул его в серую пыль. Коснувшись поверхности лужи, обломок исчез; ни одна пылинка не шевельнулась.

— Послушайте. Я не собирался вас сердить, мистер. Может быть, я и вернусь туда, когда покончу со своим поручением. Идет?

Мистера Кисса нельзя назвать опытным кулачным бойцом, поэтому его следующее действие выглядит непреднамеренным. Его сжатый кулак едва ли не случайно попадает в правый глаз Билли Ферлинга. Зашатавшись, Ферлинг отступает спиной к перилам.

Он подобрал еще несколько кирпичей и один за другим побросал их в лужу. Произошло то же самое. То же самое не произошло.

— Эй, ты, кончай! А то позову копов. Я ведь сказал, что со всем разберусь! — кричит он испуганно. — Я бывший солдат!

На него упала тень. Он поднял голову и увидел, что над ним вырастает высокое здание. Оно выглядело, как громадная колонна, сложенная из стеклянных блоков; колонну опоясывали платформы. Они уходили все выше и выше, и последняя из них, с куполом, располагалась на самом верху стеклянного столба. Там стоял человек и махал Мэлдуну рукой.

Неожиданно для себя мистер Кисс видит, как его левый кулак бьет Ферлинга по носу, и чувствует, как от удара смещается хрящ. За ним следует правый кулак, и тогда ухмылка сходит с лица Ферлинга, и, шатаясь, тот преодолевает несколько оставшихся ступенек и оказывается под Виадуком. В свете фонаря видно, что лицо его залито кровью, почти как у его жены. Он совершенно сбит с толку.

— Ты что, спятил? У меня нога больная!

Мэлдун подбежал к башне, зная, что сумеет запрыгнуть на нижнюю платформу. Оттуда он перескочил на другую, затем на следующую и наконец добрался до платформы с куполом.

Мистер Кисс рычит что то нечленораздельное, и его голос кажется эхом громовых раскатов. Ферлинг пускается бегом в сторону Ладгейт-Сёркус, но мистер Кисс настигает его и бьет в спину, а потом в ухо.

Его ожидал человек, похожий на лягушку.

— К аристократам своим доебывайся! — загадочно вопит Билли Ферлинг.

Мистер Кисс пинает его по ноге, и Ферлинг падает на мокрые камни и то ли на самом деле теряет сознание, то ли притворяется. В насквозь промокшем от пота и дождя светлом костюме, мистер Кисс стоит над ним, все еще не разжимая кулаков, фырча и задыхаясь, как вошедший в раж бульдог.

— Посмотри вниз, Мэлдун, — сказал он.

— Ублюдок! Свинья! — Может быть, впервые в своей жизни он испытывает нехватку слов. — Подлый, подлый негодяй!

Он плачет, и тут появляется Старушка Нонни в желтой велосипедной куртке, защищающей ее пышный наряд. Она дергает его за рукав.

Мэлдун бросил взгляд на аккуратный городок внизу. Все дома были одного и того же размера и одной и той же формы — квадратными.

— Мистер Кисс. Хватит с него. Больше не надо, мистер Кисс. Хватит. Оставьте его в покое, мистер Кисс, — говорит она так, словно обращается к Лулу.

Гром гремит все громче, а шум дождя доносится откуда-то издалека. Голос Старушки Нонни высокий и властный, как ветер.

Человек махнул рукой-лапой. Сквозь нее прошел свет, серый как пыль.

Все еще тяжело дыша, Джозеф Кисс думает: а почему это у лондонских женщин голоса с возрастом становятся резче? Голос Нон, например, часто напоминает ему крик птицы. Он вспоминает, что она живет где-то наверху, на одной из тех улиц за Смитфилдом, что уцелели во время бомбежек и история которых уходит далеко во времена, предшествовавшие Большому пожару.

— Ну же! — говорит она более сурово. — Ну же, мистер Кисс! Вы ведь знаете, что с вами сделают, если обнаружат вас здесь!

— Земля похожа на женщину, — сказал человек. — Посмотри вниз. Она хочет быть покоренной, хочет подчиниться сильному мужчине. Я сделал это. Я успокоил волнение земли — и овладел ею!

Он решает, что, когда его в следующий раз выпустят из психушки, не важно, какой именно, он отправится в Голландию и навестит свою семью. Интересно посмотреть, как полицейский превратился в писателя.

Человек-лягушка самодовольно улыбнулся.

— Тут царит покой, — сказал Мэлдун.

Полагаю, она заслуживает этого успеха. Распластанный на земле Билли Ферлинг зашевелился. У него сломан зуб и губа распухла.

— Самая спокойная территория в системе, — изрек человек-лягушка. — Самая спокойная система на территории. Кто ты, Мэлдун?

— Псих проклятый!

— То ли ты, то ли я, — сказал Мэлдун, позабыв свое имя.

— Совершенно верно, — говорит Джозеф Кисс почти добродушно, хотя гнев его до конца не иссяк. — Я псих с Флит-стрит. Хочешь еще? — Он наблюдает, как Билли Ферлинг поднимается на ноги и быстро уходит в дождь, в темноту пустынных улиц.

— Прыгай, Мэлдун, — сказал человек, похожий на лягушку.

— Пойдемте, мистер Кисс! — Старушка Нонни берет его за руку, которая теперь выглядит такой же исцарапанной, как рука Евы. — Не стоит терять свободу раньше, чем вы сами того захотите. Согласны?

— Этот мужлан — бессовестное животное! — Неожиданно его сотрясают ужасные рыдания.

Мэлдун стоял как стоял.

— Да все они такие, милый. Пошли-ка. Я знаю одно местечко, где и в это время можно найти что выпить. — Старушка Нон обнимает его. — Мистер Кисс, дорогой вы мой.

— Прыгай!

Гроза еще не прошла. Кажется, что она вечно будет бушевать над Холборнским виадуком. Он глядит на изящные очертания моста, этого символа своих надежд. В желтом свете фонаря видно, как дождь льет ровно, горизонтальными струями. Ветра нет. Она разворачивает его, и он послушно следует за ней. Частые молнии освещают Сити, собор Святого Павла, Олд-Бейли и полдюжину церквей, а также развалины, оставшиеся со времен войны, до сих пор почему-то не восстановленные дома. Мистер Кисс продолжает плакать, сжимая в своей ладони крохотную ручку Нонни.

— Все это не должно вас так удивлять. — Старушка Нонни тащит его в темноте по заплесневевшим кирпичам и бетонным обломкам, по прибитой дождем сорной траве. — Наверняка вам доводилось видеть всяких подлецов больше чем нужно, мистер Кисс.

Он пробирался по пылевой луже.

Запах дождя на руинах помогает ему собраться. На несколько секунд он останавливается, чтобы вдохнуть ночную прохладу и сориентироваться в пространстве. Он делает глубокий вдох.

(Солнце, небо, развалины + Мэлдун) = (Мэлдун — Мэл-дун.)

— Думаю, так и есть, дорогая. Но они уязвляют мое чувство справедливости, понимаете? — Вопреки обыкновению он чувствует себя на этой территории, сотни раз обхоженной им вдоль и поперек во время войны, как в совершенно незнакомом месте.

Его имя пульсировало у него у голове, его имя стучало ему в виски. Мэл-дун, Мэл-дун, Мэл-дун.

— В этом старом городе удивительно мало справедливости, мистер Кисс. Кроме той, которую мы проявляем сами.

Ему кажется, что гром сотрясает половину всего Лондона, что дома кренятся и грозят упасть. Старушка Нонни хихикает:

Разве его так звали? Вряд ли. Скорее всего, так — мэл-дун, мэл-дун — стучала кровь в висках.

— Вперед, дорогой. Почти пришли.

Если не считать развалин и света, больше нечего было знать.

Она кивает на слабый свет газового фонаря, прикрытого так, чтобы привлекать как можно меньше внимания. И вновь Джозеф Кисс озадачен тем, что не помнит этого проулка, впрочем, напоминающего многие из тех, где он бывал до войны. В свете фонаря видно, что дождь, как река, падает с неба на покрашенную в стародавние времена вывеску, изображающую грубой формы голову с ухмыляющимся окровавленным ртом, выпуклыми глазами, короной из веток, торчащей из спутанных волос.

Он остановился. Воспоминание? Там, позади?

«Голова старого брана». Маммери писал об этом месте. Он рад тому, что мир вокруг по-прежнему реален.

Прочь — мэл-дун, мэл-дун — прочь — мэл-дун — соберись — мэл-дун.

— Это старейший лондонский паб.

Очертания развалин на миг словно утратили четкость, и он пристально, с подозрением, поглядел на камни. Они вроде бы обнимают его. Нет, это он обнимает их. Он плывет вокруг них, по ним, сквозь них.

— Даже мистер Маммери всего не знает.

— Мэлдун! — Долетевший откуда-то возглас был повелительным, отчаянным, ироническим.

Старушка Нон толкает узкую дверь, раздается скрип. А потом происходит колоссальный взрыв. Гром и молнии, собравшиеся над Виадуком, создают впечатление, что весь город взлетел на воздух. Пораженные, два ветерана оглядываются назад.

Да, подумал он, откуда?

— А теперь то, что я называю «сюрприз»! — говорит Нон, присвистывая. — Тут вас помнят. Вы спасли их в сорок первом.

— Все или ничего, Мэлдун, — закричал он себе, — ничего или ничего, все или все!

Гнев покинул мистера Кисса, оставив в его сердце лишь ненависть к самому себе. Промокший до нитки, стоит он у входа в паб «Голова старого брана» и чувствует себя совершенно униженным.

Не здесь — значит, здесь, и это бесконечность. Он то ли вспомнил сам, то ли ему сказали.

Нонни обнимает его, в ее старых глазах кроется сочувствие.

(Бесконечность + Мэлдун) = (Бесконечность.)

— Вы сделали все, что могли, мистер Кисс. Вы всегда делаете все, что можете. Но мир не становится лучше от одного усилия воли. Не так ли? Вы должны быть благодарны за то, что почти всегда следовали своим собственным путем. Некоторые из нас привыкли к тому, что у них никогда не будет такой возможности. Некоторые из нас знают, что мы никогда не сможем изменить правила.

Мистер Кисс берет себя в руки.

С радостью и облегчением он понял, что вернулся. Все стало на свои места. Он сидел на обломке бетонной плиты, из которого торчали обрубленные швартовы. Потом плита обернулась пригорком, на котором росли камыши. Внизу он увидел город — крыши, трубы, шпили церквей, парки, кинотеатры, дым. Знакомый город, но не тот, который он искал.

— Но мы можем попытаться, моя дорогая Нонни.

Поднявшись с пригорка, он по тропинке направился к городу, смутно отдавая себе отчет в том, кем он был, почему он им был, чем он был и как он им был.

Его вздернули в жаркий погожий день, Он висел и отбрасывал жуткую тень, И прохожий, под виселицей проходя, Наступил на нее, а он как закричал: «Эй-эй-эй! Что ты ходишь по тени моей!»

И своей прежней походкой он направляется к покрытой пятнами дубовой стойке и требует у растерянного бармена две порции лучшего портера.

— Чего ради я извожу себя? — думал он вслух. — Однажды у меня недостанет сил выпутаться, и меня найдут либо помешавшимся, либо уже окоченевшим.

Часть шестая

Он до сих пор не мог решить, что существует на самом деле — город или развалины.

Горожане уходят

Шагая по дороге, он прошел под мощными пролетами железнодорожного моста, зеленая краска которого во многих местах облупилась, и свернул в боковую улочку, где стоял сильный горьковатый запах осени. Перед домами красного кирпича притулились крохотные садики; их почти не было видно из-за разросшихся живых изгородей.

Сосредоточенно в молчанье и работеДень проходил за днем, и солнце за окномЯ замечала утром или в полдень…Когда оно, пробившись сквозь туман,Вдруг озаряло крыши или трубы.Но часто он стоял такой стеной,Что солнце сквозь него не пробивалось.И все вокруг тонуло в серой мгле.Дома, мосты, соборы, переулки.Как будто губкой мокрою в руке.Стирал изображение художник.И Лондон из виду беззвучно пропадал.Поэтам ведомы такие озаренья… Особенно когда я на мгновеньеБросала взгляд на Лондон, перед тем,Как город, словно войско фараона,Тонул в ночной холодной темноте,И замечала, как растет во мнеПредчувствием уверенность в победе…Элизабет Баррет Браунинг из «Авроры Лей» (1856)

Он услышал детские голоса. Остановившись, он заглянул за изгородь и увидел ребятишек, которые строили из разноцветных кубиков здания и тут же их разрушали.

Джозеф Кисс

Кто-то из детей заметил его. Он быстро отвернулся и пошел прочь.

Когда миссис Газали впервые оказалась в его постели в квартирке на Флит-стрит, мистер Кисс признался ей, что его телепатические способности ограничиваются Лондоном:

Но удрать безнаказанно ему не удалось.

— Не могу читать чужие мысли в провинции. А ведь там, возможно, я был бы куда более популярен.

— Это он! — крикнул ребенок.

Наслаждаясь его гостеприимством и откровенностью, Мэри повернулась к окну, за которым кружили белые снежинки, и, чтобы согреться, прижалась к его телу.

— Да, со мной почти то же самое. Было бы не плохо уехать отсюда. Ты не думал об этом?

Дети высыпали на улицу, распевая во все горло:

Он вдыхает слабый аромат роз.

— Псих Мэлдун! Псих Мэлдун! Псих Мэлдун — Болтун и врун!

— Всерьез — нет.

Они захохотали.

В воскресный день Джонсон-Корт и прилегающие к нему улицы были почти пустынны, если не считать немногочисленных скворцов и воробьев. Три голубя сели на наружный подоконник. Оконное стекло так исказило силуэты, что их вполне можно было принять за воронов.

Он сделал вид, что не слышит.

После того как этой осенью Маммери утонул, они неожиданно для себя стали проводить больше времени вместе, как будто живой он мешал им соединиться. У него начали трястись руки — симптом обычный при длительном приеме психиатрических лекарств, однако Маммери считал, что страдает какой-то формой болезни Паркинсона, и собирался бороться с ней по своей системе. Если бы он прекратил прием таблеток, то, возможно, ему удалось бы избавиться от симптомов, но врачи настаивали на том, чтобы он продолжал принимать лекарства. Однажды он поскользнулся на бечевнике по пути к дому сестер Скараманга с их приемным ребенком. Один из свидетелей на допросе показал, что Маммери крикнул ему, что помощи не требуется, что он просто плавает, но его движения становились все более судорожными, и поэтому свидетель, местный парикмахер, встревожился и все-таки прыгнул в воду, но спасти его не успел. Мамери уже утонул. Водолаз в конце концов нашел его: он застрял в колючей проволоке, брошенной в канал после закрытия газгольдеров.

Они преследовали его лишь до конца улицы. Спасибо, что хоть так, подумал он. Вечерело. Подступали сумерки, скрадывая очертания домов. Его шаги эхом отдавались между крышами, гулко грохотали в дымовых трубах.

— Что, если мы поженимся после Рождества? — Мэри потянула за край одеяла и подоткнула под себя. — Тридцатого декабря я праздную свой день рождения. — Он улыбнулся, почувствовав на своем плече ее поцелуй.

Псих Мэлдун, псих мэлдун, психмэлдунмэлдунмэлдун.

— Свадьба зимой! Что может быть чудесней? Ты хочешь, чтобы мы поселились в Палгрейв-Мэншнз?

— Там мои коты. Сиамцы любят компанию, но я уверена, неплохо перенесут путешествие.

Стучало сердце — мэлдун, мэлдун, стучала в виски кровь — мэлдун, мэлдун, дома никуда не делись, просто стало вдруг заметно, что они стоят на развалинах; эхо гуляло между их призрачными трубами.

— Тогда давай сохраним все наши дома. Хорошо иметь возможность выбора. Если только ты не решила куда-нибудь переехать. В Митчем, Эппинг или, скажем, Акфильд.

К его облегчению, она покачала головой.

Сумерки перешли в ночь, ночь перешла в свет; мало-помалу дома исчезли.

— А где сыграем свадьбу?

Уходили вдаль ярко освещенные развалины, не пытаясь заслонить от него горизонт. Над головой знойно синело небо; солнце застыло в одной точке.

— В «Прибрежном коттедже»! Если сестры Скараманга согласятся, конечно. — Он повернул свою голову так, что его голубые глаза оказались прямо напротив ее глаз. — Они действительно нашли этого малыша в курятнике?

— Он прорыл туда ход, как будто думал, что окажется в волшебном подземном царстве.

Он избегал пылевых луж. Развалины, застывшие во Времени и Пространстве, никак не падали.

— Вроде Страны грез? Ты видела его в Патни или Килберне и, наверное, подсказала дорогу. Он телепат?

Как возникли развалины?

— Говорит, что нет. Сейчас он вполне счастлив. Помогает старым дамам, выращивает розы для выставок, сделал пристройку к кошачьему домику и вряд ли нуждается в продолжении школьного образования. Читает с жадностью, как и мы читали. Его мать попивает и знать о нем не хочет, а отец был убит несколько лет назад во время драки в «Кенсингтон-Палас». Помнишь, когда цыганам на много месяцев запретили селиться там и они вынуждены были обосноваться «Элджине», через дорогу? Хлоя думает, что он не совсем здоров, но ради его блага не хочет знать подробности. Когда я его в первый раз увидела, мне тоже показалось, что его мучают боли. А теперь, как они считают, он вылечился.

Оставив бесполезную борьбу за тепло, она откатывается на край кровати и встает. Ее хрупкое розовое тело светится в полутьме.

Он совершенно этого не помнил.

весенний парк и песенки слышны разносит ветер огненные трели

Солнце и небо пропали, остались только развалины и свет. Ему показалось, что невидимая волна смывает остатки его личности.

Они начинают одеваться. Джозеф Кисс, склонившись над раковиной в ванной, медленно поворачивает голову.

— Ха! Мои дамочки! Где же они?

Мэл-дун, мэл-дун, мэл-дун.

— Твои видения? Те женщины?

Развалины в прошлом, в настоящем, в будущем.

— Ты изгнала их, Мэри, моих огненных сирен! О-ля-ля! — Он натягивает новую вельветовую рубашку, которую она купила ему в Берлингтонском пассаже. — С их мучительными обещаниями страсти. Я знавал их всех. — Дальнейшее он произносит нараспев: — Много лет они навещали меня в моих укромных уголках, мои рабыни, шлюхи с горящих адским огнем проулков, торгующие собственным жаром. Своими соблазнами пытались они свести меня с ума и отправить в хладную вечность. Туда, где кровь застывает навеки, моя сладкая Мэри! Понимая это, я всячески им сопротивлялся и был по-королевски вознагражден тем, что ты пришла ко мне. Мистер Кисс, мистер Кисс, вы умеете глотать огонь? Их губы кривились, обнажая зубы. Их глаза сверкали, мерцали, вращались. О Мэри, родная! Как смотрели они на меня! Их волосы были настоящим огнем. Кожа — чистый шелк. И он плавился от этого огня. На самом деле они были подобны углю, который горит, чтобы испепелить жизнь, а потом и сам умирает. Ах, мистер Кисс, вы можете почувствовать боль? Ха! Я не кающийся грешник, который нуждается в наказании, будто это материнское молоко. Я — величайший телепат своего времени! О-ля-ля! — Он застегнул темно-синие брюки, которые Мэри заставила его купить на Джермин-стрит. — У сверхъестественных явлений нет воображения. Тот мир, в общем-то, сер, скучен и до банального прост. Говорят, это ад, Мэри. Хорошо. Значит, пока мы живем и дышим, он нам не страшен.

Он поглощал развалины, а они — его. Они вместе с ним уходили навсегда, ибо горизонт исчез.

— Надеюсь, что так. А где мы проведем медовый месяц? — Она слушала только его голос, не прислушиваясь к словам.

Рассудок мог бы покрыть развалины, по рассудка больше не существовало.

— В Кью, где же еще? — ответил он, разглядывая новые брюки.

— Но я не Глория. Ты нас все еще путаешь?

Вскоре не осталось и развалин.

— Просто в Лондоне нет другого ботанического сада.

— Я слишком стара, да и ты тоже не в том возрасте, чтобы заниматься любовью в оранжерее зимой. Но мы можем привезти в одну из твоих квартир растения в горшках. Как насчет Хэмпстеда? Там есть центральное отопление.

— Боюсь, штукатурка не выдержит.

— А мы поставим горшки под стекло.

Он понял, к чему она клонит, и привлек ее к себе прямо в простыне, в которую она куталась.

— Маленькая хэмпстедская оранжерея, о существовании которой никто, кроме нас, не узнает. Но выдержим ли мы? Мне ведь семьдесят четыре! — Эта мысль так поразила его, что все его тело сотрясла дрожь. Он зарычал: — О-о-ох, мне семьдесят четыре!

Золотая ладья

Глории ни к чему было более сдерживаться. Вот она здесь, шестидесятидвухлетняя невеста. Смогут ли они жить вечно? Вряд ли она вообще когда-либо покидала Страну грез. Может быть, вместо того чтобы вернуться к реальности, она подменила ее фантазией? Если это так, то они будут жить вечно, пока не надоест. Она припала к нему и стала покрывать поцелуями все его ликующее тело. В их распоряжении теперь было столько времени, сколько они захотят.

Уже в четвертый раз с тех пор, как большеротый Джефраим Тэллоу пустился в погоню, день уступил место ночи. Положившись на удачу, Тэллоу прикорнул у руля, Его желтый комбинезон не спасал от сырости, ибо промокал почти мгновенно, и к утру Тэллоу здорово продрог. Спал он плохо: его мучали кошмары. Но с приходом утра он совершенно забыл про них. Какие, право слово, могут быть кошмары, когда впереди показалась добыча, которую он преследовал, — золотая ладья!

— Мне семьдесят четыре! Боже! Такие награды положены только святым.

С серого неба по-прежнему сыпал дождь, хлестал воду реки, барабанил по парусу лодки. Задул ветер. Ивняк, что на протяжении всех предыдущих дней окаймлял речные берега, исчез; ему на смену пришли заросли рододендронов. Ветер пригибал к земле мокрые ветви, топорщил кусты, обращая их в диковинных лохматых тварей. Чудища манили Тэллоу, звали его сойти на берег. Он истерически расхохотался. Парус поймал ветер и надулся так, что заскрипела мачта; ее скрип вторил хохоту Тэллоу. Внезапно Тэллоу оборвал смех — он осознал надвигающуюся опасность, осознал, что у него нет причин веселиться, ибо ветер влечет его лодку прямо на взъерошенные кусты. В отчаянии он попытался перекинуть парус, но, поскольку не совсем еще освоился с украденной несколько дней назад лодкой, лишь запутал шкоты в чудовищный клубок. Ветер разошелся; мачта гнулась и скрипела, парус раздулся, будто брюхо каннибала.

— Более замечательного святого, чем ты, нет и не было, Джозеф Кисс! — Она выбралась из-под него. — Это напомнило мне о том, что мы должны венчаться в моей церкви.

— Ты веришь? Неужели?

Тэллоу так усердно старался расплести клубок, что в кровь стер пальцы и поломал ногти. Потом ему пришлось бросить это дело и взяться за руль. Он сумел слегка изменить курс. Лодка приближалась к изгибу русла реки. Тэллоу приметил вдруг на берегу в гуще темно-зеленой листвы белое пятно, а впереди по течению — высокий силуэт золотой ладьи. Сделав над собой усилие, он успокоился. Ну и ну, как же он должен был перепугаться, если ни разу не вспомнил про таинственную, недостижимую ладью! Чтобы нагнать ее, он отнял у другого человека жизнь и потому не может позволить ей ускользнуть. Хватило бы только сил противостоять порывам ветра…

— В церкви Святого Андрея, там, где я всегда молилась за тебя, Джозеф Кисс, где я молилась за всех близких мне людей, где я буду молиться за наш брак и сделаю так, чтобы он длился вечно. Ты согласен?

Лодка его птицей летела по реке. Вот уже и изгиб русла… Неожиданно суденышко словно встало на дыбы и, вздрогнув от носа до кормы, застыло. Тэллоу понял, что у него на пути оказалась одна из множества песчаных мелей, которыми изобиловала река.

— Конечно!

— Котов моих, наверное, в церковь на венчание не пустят. Хорошо, что ты им нравишься.

Бранясь и причитая, Тэллоу спрыгнул за борт и попытался столкнуть лодку с мели. Ливень хлестал ему в лицо, полосовал спину. Его усилия ни к чему не привели. Ладья в мгновение ока исчезла из виду. Тэллоу упал на колени, горько оплакивая крушение надежд. Дождь немного поутих, да и ветер ослабел, а Тэллоу все стоял на коленях, вцепившись руками в борт лодки; вокруг него клокотала мутная речная вода.

— Животные часто симпатизируют мне.

Дождь прекратился. Из-за туч выглянуло солнце, осветило реку, лодку и коленопреклоненного Тэллоу рядом, деревья и кусты на берегу и белый пятиэтажный дом, что блестел, будто свежевымытое детское личико.

— Они тебя жалеют. Они редко с кем ведут себя так, как с тобой. Сколько времени сможем мы обойтись без врачей?

Тэллоу потер красные от слез глаза и вздохнул. Он еще раз попробовал сдвинуть лодку с мели, но тщетно. Тогда он огляделся и заметил дом. Что ему еще оставалось делать? Пожав плечами, он зашлепал по мелководью к берегу и, проклиная свое невезение, взобрался по осклизлому откосу. Если бы не корпи, что торчали из земли, он наверняка съехал бы обратно в реку.

— Сколько захотим. Это еще одно мое обещание. Пока моя сестрица возглавляет Министерство здравоохранения, они не сунутся в Патни. Сестра уже сказала коллегам, что позакрывает клиники к чертовой матери. Не зря же Маммери в детстве так часто бывал на Даунинг-стрит, — Мэри разрешила ему прочитать мемуары их утонувшего друга, доставшиеся ей по его завещанию.

— А как же все остальные наши сумасшедшие, Джозеф? Черный капитан, бедный мистер Харгривз, Старушка Нонни и другие?

В некотором отношении Тэллоу был фаталистом, и теперь фатализм помог ему не потерять рассудок, когда он увидел впереди стену из красного кирпича, кое-где поросшую черным мхом. От уныния не осталось и следа. Он снова стал самим собой — дерзким и расчетливым, разглядев, что из-за стены на него смотрит какая-то женщина. Пожалуй, ладье придется немного обождать.

— Мы устроим общую встречу.

Женщина показалась ему красавицей: острые скулы, пухлые губы, зеленые как морская вода глаза. Она глядела на Тэллоу поверх невысокой кирпичной стены, которая доходила ей до плеч. На ней была видавшая виды фетровая шляпка.

Женщина улыбнулась, показав ряд чудесных зубов, один из которых, правда, имел коричневатый оттенок, а два других были зелеными, под цвет ее глаз.

— Без миссис Темплтон?

Тэллоу много лет не обращал на женщин никакого внимания. Но сейчас ему остро захотелось прилепиться к этой красотке, и он с трудом удержался, чтобы не высказать свою мысль вслух.

— Бедняжка Дорин, ее хлебом не корми — только дай найти у себя какую-нибудь по-настоящему опасную болезнь. Прямо как мать, которая умела чуть ли не по команде вызывать у себя сердечные приступы, хотя со временем процесс вышел из-под контроля. Сестры Скараманга, наверное, согласятся предоставить «Прибрежный коттедж» для нашего сборища.

— Доброе утро, госпожа, — поздоровался он, расставив ноги и отвешивая низкий, неуклюжий поклон. — Мой кораблик напоролся на мель, так что я очутился в затруднительном положении.

— Мы можем поехать в Палгрейв. Котикам понравится такое общество. Итак, нам никогда больше не придется терпеть этих ужасных врачей?

— Тогда оставайтесь со мной, — снова улыбнулась женщина и чуть наклонила голову, словно подтверждая приглашение. — Вот мой дом.

— Пусть ищут себе других пациентов. За морями их полным-полно.

И вот, надев наконец пальто и шляпу, он запер дверь квартиры на Флит-стрит, и они двинулись сквозь серебристый туман к «Эдгару Уоллесу», где Данди Банаджи ждал их за столиком, чтобы выпить с ними и рассказать, как он занялся бизнесом.

Разняв сложенные на груди руки, она указала на высокое здание, которое Тэллоу видел с реки. Длинные и изящные пальцы ее ладоней оканчивались ярко-красными ногтями.

— Он выглядит неплохо, госпожа, — признал Тэллоу, подковыляв к стене.

Плитки, которыми была вымощена Флит-стрит, все еще были схвачены морозом. Гранит, мрамор — свидетельство былого величия — и портлендский камень сверкали, покрытые инеем, словно их коснулась рука Имира. Джозеф Кисс подумал о том, какое огромное влияние оказали норманны на дух этих мест, где потомки воинственных викингов, с их привычкой к насилию и грабежу, превратились в циничных и безжалостных газетных репортеров. Мистер Кисс давно жаждал исхода газетчиков в Уоппинг или даже Саутуорк, но в редакциях боялись перемен.

© перевод на русский язык, Королев К.М., 1992

Он чувствовал, что нынешние склоки вокруг свободной прессы столь же незначительны, как борьба Иоанна Безземельного с баронами, поскольку не видел большой разницы между желанием магната навластвоваться всласть и стремлением вассалов разделить с ним его бремя ответственности. Журналист, сохранивший толику здравого смысла или человеческого сострадания, казался по меньшей мере мессией. От запаха пролитой крови перехватывало дыхание, стоило только шагнуть в сторону Дома правосудия. У «Парика и пера» этот запах усиливался ароматами сыров и ветчины и расплывался во рту привкусом несбывшихся надежд, лжи во спасение и затаенной злобы осужденных преступников и страдальцев. О-ля-ля!

В «Эдгаре Уоллесе» их ждал, сидя на табуретке, Данди Банаджи. Его шея была обмотана разноцветным шарфом, отчего голова походила на вишенку, венчающую пломбир с разводами сиропа.

— Он и в самом деле неплох, — сказала она. — Но в нем пусто. Со мной живут лишь двое слуг.

— Позвольте представить вам будущую миссис Кисс, — с чувством произнес мистер Кисс.

— Так мало? — нахмурился Тэллоу. — Так мало?

— Поздравляю! — Данди обнял обоих. — А главное, вовремя. Я возьму вам кампари с содой, миссис Газали, а вам, мистер Кисс, как всегда, пинту.

— Он совсем не удивлен, — расстегивая пальто, сказала Мэри так, чтобы Данди услышал.

Сейчас я бы уже догнал ладью, подумал он и перемахнул через стену. Для человека его сложения прыжок получился замечательным; Тэллоу и не подозревал, что может двигаться так грациозно. Встав рядом с женщиной, он поглядел на нее из-под насупленных бровей.

— А вы? — обернулся он на ходу, с деньгами в руке. — Джозеф — хоть в этом предсказуем.

— Но я ожидала каких-нибудь восклицаний. Впрочем, согласна. Джозеф — раб своих привычек. — И она коснулась рукава своего жениха.

— Я был бы признателен за приют на ночь, — сказал он, — и за помощь завтра утром. Надо столкнуть лодку с мели.

— Клянусь, что изменюсь!

— Я распоряжусь, — пообещала она. Говоря, она постоянно округляла губы, будто обхватывая ими слова. У нее была узкая талия и полные бедра. Под желтой шерстяной юбкой проступали округлые очертания плотного зада. Блестящая черная шелковая блузка туго обтягивала высокую грудь. Каблуки туфель были высотой дюймов в шесть.

Она взяла кампари из рук Данди, вытащила оттуда дольку лимона и съела ее, откусывая по маленькому кусочку.

Она повернулась и направилась к дому.

— Я попросил Джорджа Маммери присоединиться к нам, — сказал Данди. — Вы знаете, чем я занимался до недавнего времени?

— Идите за мной, — проговорила она.

— Туристами? — Лицо мистера Кисса приняло благочестивое выражение.

Тэллоу подчинился, и по дороге все восхищался тем, как она ухитряется сохранять равновесие на таких высоких каблуках. Без них она, пожалуй, окажется совсем чуть-чуть выше.

— По выходным я чаще всего совершаю прогулку по литературным местам. Немного говорю по-японски. Большинство японцев понятия не имеют, о чем я им говорю даже в том случае, если у них есть переводчик, но они очень любят ланч в рыбном ресторане, и хозяйку это устраивает. Теперь она решила открываться и по воскресеньям. Она англичанка, но все остальные члены ее семьи — китайцы. Начинал я с тура «Джек-Потрошитель», но оказалось, что там большая конкуренция. То же можно сказать и о Шерлоке Холмсе. Одна американская леди проводит экскурсию по Т. С. Элиоту. Меня удивляет, что ее бизнес приносит прибыль. Я тоже «прогуливаюсь» по Элиоту, но в одиночку он не может обеспечить целого тура. И даже Элизабет Баррет Браунинг не вызывает особого интереса. Только Диккенс и Шекспир подходят в качестве одиночных туров. А после них «Двенадцать отравителей», «Пять знаменитых сексуальных преступлений» и прочая ерунда.

— Привет, Дандоу! — Толстяк в твидовом костюме помахал им маленькой курительной трубкой. — Допивайте. Я возьму еще. Это твои друзья?

Пройдя через сад, в котором росли деревья с причудливыми остроконечными листьями, они вышли на песчаную дорожку, что уводила к дому. Их поджидала пустая двуколка, запряженная понурым осликом. Тэллоу помог своей спутнице подняться, ощутив на миг тепло и упругость ее кожи. Он подавил нелепое желание встать на голову и задрыгать в воздухе ногами, ухмыльнулся, взобрался на повозку и взял в руки вожжи.

Данди представил их друг другу. У Джозефа Кисса двоюродный брат Маммери вызвал раздражение. «Этому типу место у тотализатора», — подумал он. Но Джордж Маммери был столь дружелюбен и чувствовал себя так непринужденно, что думать о нем плохо было несправедливо. Мой снобизм окрашен презрением, с которым Маммери описывал свою родню по отцу

— Трогай! — крикнул он. Вздохнув, ослик устало поплелся по дорожке.

Когда Данди представил Джорджа Маммери как изобретателя тура «Скандалы в королевском семействе», они вернулись к своему застолью.

Спустя пять минут Тэллоу сильно натянул поводья и остановил повозку на посыпанной щебнем площадке перед домом. Каменные ступени крыльца вели вверх, к большим приоткрытым деревянным дверям.

— Я всегда открыт для предложений, — добродушно сказал им Джордж Маммери, — и если они оказываются выгодными, то всегда плачу высокий процент. Это все знают. В такой игре обманывать людей нельзя. Потому что нельзя заводить себе врагов. Это убийственно. Если бы я зарегистрировал «Скандалы в королевском семействе», то сегодня уже был бы самым богатым человеком, но, поверите ли, это то же самое, что уличная торговля, то есть то, чем я занимался раньше. На Оксфорд-стрит у меня была чудесная работа по продаже кивающих собачек, но тут появились турки и кивающих собачек развелось больше, чем машин в пробке у моста Ватерлоо в первый понедельник после Пасхи. Все это выбило у меня почву из-под ног, и сделать я ничего не смог. Одно время я занимался расклеиванием объявлений, но потом меня дважды надули, а обращаться в суд было нельзя, потому что добрая половина всего этого бизнеса незаконна. Вот так обстояли дела. Так что туризм оказался совсем неплохим делом, хотя бог знает сколько австралийцев и американцев им занимается. Студенты, домохозяйки… Это большая проблема. Турок пока нет, но дайте им только время. — Усмехнувшись, он отхлебнул пива.

— Так значит, теперь вы ведете дело вместе с Данди, мистер Маммери? — Мэри Газали страстно желала, чтобы беседа подошла к завершению. Она хотела увести мистера Кисса к себе в квартиру.

— Мой дом, — сказала женщина, выделив голосом первое слово. Тэллоу было нахмурился, но через какое-то мгновение досада улетучилась, уступив место радости от такого везения.

— Пусть Данди сам вам расскажет, пока я схожу к стойке. Ты можешь им рассказать, куда мы решили вложить деньги.

— Ваш дом! — гаркнул он. — Ура!

К удивлению своих друзей, приступая к объяснениям, Данди смутился.

— В газете было сокращение штата. Когда в Индии меняется власть, меняется все вокруг. Я потерял работу. Тут подвернулся туристский бизнес, а Джордж прослышал о том, что на продажу выставляется кафе напротив ворот Лудгейт, и теперь мы планируем открыть котлетную «Привратник Луд», переоборудовав ее в викторианском стиле. Вроде новых гостиниц на Пиккадилли, которые выглядят так, словно стоят там уже лет сто. Итак, котлетная, но для того, чтобы развернуться, нам не хватает денег.

Ему надоело скрывать переполнявший его восторг. Он выскочил из повозки и помог спуститься женщине, обратив внимание на то, какие у нее красивые, стройные ноги. Она улыбнулась, рассмеялась и вновь позволила ему полюбоваться своими редкостными разноцветными зубами. Бок о бок они поднялись на крыльцо, перескакивая со ступеньки на ступеньку точно балетные танцовщики и стараясь двигаться заодно. Ее рука очутилась в его ладони. Они распахнули двери и вошли в холл, высокий и сумрачный, в котором было тихо, как в церкви. Единственный лучик солнца проникал внутрь через щель между створками двери, которые, по всей видимости, слегка рассохлись и потому неплотно прилегали друг к другу. В ноздри Тэллоу немедленно набилась пыль; он чихнул. Женщина рассмеялась.

— Настоящая котлетная в старомодном стиле. Вы представляете, о чем я говорю? — Вернулся Джордж Маммери с полными кружками, не расплескав ни капли. — Кажется, в Лондоне не осталось ни одной настоящей котлетной?

— Меня зовут Пандора, — сказала она громко. — А вас?

— Мне они нравились, — улыбнулась Мэри Газали Джозефу Киссу, ища подтверждения. — Когда я работала рядом с Аддгейт, то почти каждый день обедала в котлетной.

— Тэллоу, — ответил он. Глаза его слезились, в носу свербило. — Джефраим Тэллоу, к вашим услугам.

— Там будут мраморные столешницы во всех кабинках, чугунные вешалки, деревянные стулья, газовые рожки и меню, написанное на доске мелом. — Джордж замолчал, изобразил руками воображаемую доску. — «Комплексный обед — треть пенни. Хлеб и масло не включены».

— К моим услугам! — она хлопнула в ладоши. По холлу пошло гулять эхо. — К моим услугам!

— Вы вылетите в трубу, — твердо сказал Джозеф Кисс.

Она хлопала в ладоши и смеялась, хлопала и смеялась, так что Тэллоу начало казаться, будто кроме них в холле полно народу.