Я нервно облизнула пересохшие губы.

Король Бруно ответил не сразу. Поразмыслив несколько секунд, он кивнул.

— Ммм, — мгновенно отозвался генномодифицированный, — а вот эту цену я вполне готов обсудить, Ариадна.

— Хм-м, да. Конечно. Мы тоже скучали по тебе. Но ведь не об этом идет разговор, верно? Ты вел себя неподобающе и будешь за это наказан.

— Тоже склоняюсь к данному варианту, — была вынуждена признаться я. — Ассаэн Джерг, одного не могу понять — по какому поводу такое давление на мою персону?

— Да, отец, — согласился Баскаль, слишком дружелюбным голосом.

Бруно нахмурился и попытался было встать, однако, оглянувшись, обнаружил, что кабинет буквально набит битком и Конрад с Баскалем прижимаются к его королевским коленям не из чистого восхищения. Он почти ошеломленно обвел глазами юные лица, но потом снова сосредоточил внимание на Баскале.

Юлиан улыбнулся так, как пожалуй не сумел бы ухмыляться и змий в райских кущах, после чего растягивая слова, неторопливо произнес:

— Мы с твоей матерью хотели бы узнать, в чем дело. Почему?! Мы вложили много энергии и любви в создание, которое теперь ненавидит нас и презирает. Мы имеем право хотя бы услышать объяснение.

— Я мог бы объяснить, Тиа, но в силу собственной ограниченности вы не поймете, увы. Возможно позже, после нескольких лет проведенных в моем обществе, вы научитесь постигать истину подобных замыслов, но сейчас… Рано, моя дорогая сваха, еще слишком рано. Могу сказать лишь одно — для меня крайне важно, чтобы семейное положение Лериана изменилось. Более чем важно.

На сей раз Баскаль предпочел быть вежливым.

Меня только что назвали дурой, а теперь еще и напоминают о взваленных обязанностях.

— Но ты уже слышал объяснения, отец. Я кричал их во весь голос, со всех крыш, целых четыре года. Просто ты не счел их достаточно серьезными.

— Если для вас это так важно, следовало обратиться к профессионалу в данной области, — хмуро парировала я, в свою очередь завуалировано обвинив его в слабоумии.

Бруно еще больше помрачнел.

— Серьезными? Мальчик мой, я прожил долгую жизнь. Уж поверь, ты живешь в самую счастливую из всех земных эпох. Войны стали лишь ужасным воспоминанием, преступность резко снизились, катастроф случается на удивление мало, и природных, и техногенных. Ни жизни человечества, ни инфраструктуре планеты ничто не угрожает. Ты еще не знаешь, что такое година бедствий, парень… Понятия не имеешь, каково это!

Взгляд Джерга несколько изменился и ледяным тоном мне озвучили:

— Нет, это ты отказываешься видеть, что происходит, отец. Бедствия повсюду вокруг нас!

— Вы возглавляете шестую экспедицию по завоеванию моего племянника! Ранее я действительно обращался к специалистам в области взаимоотношений! И отправлялись девушки из уважаемых семейств! Отобранные лично мной высокородные! И ничего. Упрямство — вот то единственное семейное качество, что в полном объеме унаследовал Лериан.

— Бред, — отмахнулся Бруно. — Вы еще дети. Ты думаешь, юношеская неудовлетворенность жизнью — твое изобретение?.. — Он осекся, покачал головой и добавил жалобным голосом: — Здесь ужасно тесно, может, столовая лучше подойдет? Мальчики, вы поели?

— Может у вас просто вкусы разные, — обиженно буркнула я.

— Мы ели, ели, — нетерпеливо заверил его Баскаль, хотя после чипсов и пива в их желудки, по правде говоря, больше ничего не попадало.

— Нам разве что немного перекусить! — выпалил Конрад, заливаясь краской от собственной глупости. Можно подумать, он разговаривает с обычным папашей обычного приятеля…

— Сир, — добавил он покаянно и тут же прикусил язык.

— Последние события доказывают, что в отношении женщин они идентичны! — с очередным непонятным намеком произнес Джерг. Дальше намеки стали глубже и непонятнее. — Знаете, Тиа, не так давно я ознакомился с религией Древней Индии. Меня заинтересовало такое понятие, как \'Карма\'. И я решил последовать древнейшему учению, посему вы заварили, вам и расхлебывать!

— Перекусить, — повторил Бруно, теребя себя за подбородок с таким задумчивым видом, словно его озадачила блестящая новая теорема, про которую он услышал впервые. — Хм-м…

Почему-то именно на последнее слово среагировал мой озверевший от голода желудок. Джерг проявил учтивость и сделал вид, что ничего не слышал. Я так вообще сама невозмутимость. Желудок понял, что его проигнорировали, оскорбился и возмутился громче.

Пять минут спустя мальчики расселись за длинным вседеревянным столом, с Бруно на одном конце и королевой Тамрой на другом. Баскаль сидел ровно посредине. Должно быть, для трех человек стол казался гигантским, но такая большая компания придавала определенный уют официальной обстановке. Все скромно прихлебывали лимонад из тонких хрустальных бокалов и клевали крохотные сандвичи с арахисовым маслом и ванилью. А также глазели в венецианское окно на белый песок, кокосовые пальмы и океанский прибой, набегавший на пляж, который тянулся на сотню метров вдоль некрутого, поросшего зеленью склона.

— Хм, — Джерг посмотрел куда-то вдаль, — так на чем мы остановились?

Мой живот напомнил.

Должно быть, там снаружи стояла нестерпимая жара, но в столовой было прохладно, как в прямом, так и в метафорическом смысле. Ее Величество немного оттаяла, но все же вела себя сдержанно и явно сердилась на заблудшего сына. Но она уделила немного внимания и остальным мальчикам. У тех, кто сидел рядом с ней (это были Стив Граш и Джамил Газзингу), она спросила, бывали ли они раньше в Тонге.

— Не знаю, что я там заварила, — задумчиво ответила я, — но есть сама не буду, и вам не советую. Паршиво готовлю, если честно.

— Увы, мэм, не повезло, — с поразительной вежливостью ответил Стив.

— Зато я прекрасно, — Джерг вновь обольстительно улыбнулся, — мы с вами друг друга поняли?

Не странно ли, подумалось Конраду, что этот откровенный хулиган и, честно говоря, недоумок сидит рядом с королевой при полном попустительстве ее дворцовой стражи, ведет себя как паинька и чувствует себя при этом недурно. Джамил, напротив, бледен, ужасно потеет и с самым перепуганным видом отвечает исключительно междометиями.

— Вам правду сказать или как?

Эксмари тоже тряслась от страха, так как сидела через одного человека от Бруно и справедливо опасалась разоблачения. Но Его Величество, казалось, глубоко задумался о чем-то своем и, подобно королеве, больше всего интересовался Баскалем.

— В смысле?

— Итак, — сказал он принцу, с усилием возвращаясь к действительности из бездонной глубины своего внутреннего мира. — Ты объяснял, что сейчас настали трудные времена. Возможно, ваниль обострила твою праведную ярость. Почему бы тебе не продолжить?

— Да в прямом! Я не поняла все ваши намеки!

Баскаль и на самом деле выглядел злым как черт.

— Не грубите, Тиа!

— Именно это я и собираюсь сделать! — Он уличающе указал на стол рукой с зажатым в ней крохотным сандвичем. — Ты специально устроил эту трогательную сценку! Чтобы я предстал перед окружающими жалким молокососом, особенно по сравнению с моими почтенными родителями.

— Ладно, — я мило улыбнулась, — что вы передали Киану?

Бруно, внимательно выслушав сына, обратился к жене:

— Киану? — невинный взгляд в исполнении высокородных это нечто. — Какому Киану?

— Дорогая, рассей мое недоумение. Разве есть сандвичи — такое уж ребячество?

Ну-ну, я вам уже верю! Догоняю, спотыкаюсь и верю снова!

— Я ем их каждый день, — пожала плечами королева.

— А я поясню, — сажусь удобнее, ласково улыбаюсь, чего вообще-то не допускаю по отношению к высокородным и начинаю бить наотмашь фактами. — Вы, разрушаете мою жизнь!

— В самом деле? А я и не знал.

— Только ее осколки, — невозмутимо произнес Джерг.

Король пожал плечами, сунул в рот сандвич и стал задумчиво жевать.

— Не нужно метафор, ассаэн, вы разрушаете мою жизнь, и это скрыть от меня вам не удалось. — теперь смотрит заинтересованно и уже не улыбается. — И при всем при этом еще и требуете исполнения возложенных на меня обязанностей! Мне искренне плевать на ваши великие помыслы и неисповедимые пути — уберите ваши высокородные загребущие лапы от моей жизни и тех, кто мне дорог!

— Твой отец, — сказала королева, негодующе глядя на Баскаля, — никогда не устраивает никаких сцен. Сама эта мысль воистину смехотворна! Кстати, очень вкусный лимонад, дорогой.

— Тиа… — скривился, это ему про лапы не понравилось.

— Повара экспериментируют с рецептом, — сообщил Бруно. — Я скажу им, что тебе понравилось.

— Не стоит меня злить! — обрываю его недовольное начинание. — Поверьте, вся ваша генномодифицированая логика откровенно пасует перед человеческой эмоциональностью! А в состоянии \'нечего терять\' я способна на многое!

— Да, пожалуйста.

Змей искуситель хитро улыбнулся и нагло протянул:

Но Баскаль не унимался. Смерив мать уничтожающим взглядом, он сухо сказал:

— Вам, моя дорогая, есть что терять. — и не позволив вставить даже слово, продолжил. — Вы гениальны, Тиа, но ваш гений имеет свойство просыпаться лишь в экстремальных условиях. Я их вам создал в избытке.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, мама. А ты, отец? В мои годы ты уже изучал физику в университете. Образованный. Прогрессивный. Взрослый человек.

За убийство генномодифицированных стопроцентно светит смертная казнь, но я второй раз в жизни готова заплатить эту цену.

— На вашем очаровательном личике ярко выраженное недоумение, Тиа, — напомнил о своем присутствии высокородный.

Теперь Конрад наконец понял, каковы отношения в этом доме: эмоциональные призывы с одной стороны и логические рассуждения с другой, а слуги — как люди, так и роботы — внешне придерживаются нейтралитета, но на деле выступают единым фронтом с родителями Баскаля. Фронтом, против которого так ожесточенно воюет принц.

— Это ярко выраженное желание убивать вас долго и мучительно, — поправила я, — которое возникло не случайно, но будет подавлено. Как и всегда, годы привычки, знаете ли. Ладно, ассаэн Джерг, я вас поняла — Киану вы поведали правду и отныне мой сейр атакуют непринятые вызовы от того единственного человека которого я любила, люблю и любить буду. Моя начальница в истерике от того что ее дело скорее всего прикроют и я даже догадываюсь о причине, той единственной которую вы откопали Джастин Дайквер. Мой прошлый уход с арены действий прикрыли вы, и больше мне надеяться на удачу бессмысленно, так?

— Сирота, живущий на благотворительные подачки, — грустно усмехнулся король. — Тогда люди, видишь ли, умирали, и не по како-му-то расписанию, а в любой момент своей жизни. Я не был взрослым, мой мальчик. С гораздо большим удовольствием я учился бы стрельбе из лука и гребле на каноэ.

— Все верно, — подтвердила высокородная мразь.

— Мать стала королевой в пятнадцать!

— А теперь мой козырь, многоуважаемый ассаэн Джерг!

Я сорвала с плеча майку, и сжала вену на локтевом изгибе. На белой коже предплечья расцвел яркий розовый цветок, синие прожилки образовали \'СКГ\'. Лицо Джерга побледнело. Длинные тонкие пальцы начали отбивать барабанную дробь, губы превратились в тонкие полоски. Вернув майку в исходное положение, я все с той же ласковой улыбкой продолжила:

— Она тоже была сиротой. Ее швырнули во власть, как в водоворот. И сделали это люди, которые вовсе не были ее друзьями, а интересовались только личной выгодой. Тут нечему завидовать, Баскаль. Когда твой лагерный семестр закончится, ты вернешься в лоно любящей семьи. У Тамры и у меня никогда не было выбора.

— Вы меня за кого принимаете, ассаэн Джерг? За идиотку, которая на собственных ошибках не учится? Вы действительно столь низкого мнения о нас, обычных людях? Мне хватило истории с Элран, чтобы набраться жизненного опыта.

— Значит, мы возвращаемся назад, — прошипел Баскаль. — К куче мусора!

Высокородный продолжал молча смотреть на меня, а затем едва слышно заговорил:

— О, к чему такая мелодрама, — сказала королева. — Ты должен научиться ценить комфорт современности. Даже скучный обед с родителями, в конце концов. Если же тебе на все это наплевать, то лагерь, может быть, не так и ужасен?

— То есть те пять лет, на которые вы пропали из жизни и, будем откровенны, из моего поля зрения, вы провели в качестве кадета Службы Контроля над Генномодифицированными? Не отвечайте, истина и так очевидна. Ваш… цветочек розовый, следовательно, внештатный сотрудник и отслеживаете факты мелких нарушений, не так ли?

Она коснулась салфеткой губ и поднялась.

— Именно.

— К сожалению, у меня сегодня много совещаний.

— И ярко-синие буквы позволяют предположить, что вы офицер запаса.

— Отправь свои копии, — отрезал Баскаль.

— И снова вы правы!

— Уже отправила, — бесстрастно пояснила королева. — И не одну. Но день идет, а дела все накапливаются. Обойдемся без прощальных поцелуев. — Она обвела взглядом весь стол. — Рада была познакомиться с вами, дети. В будущем попрошу вас держаться подальше от неприятностей. А сейчас Его Величество проводит вас на свалку.

— Я всегда прав, Тиа, но вам это еще предстоит узнать. Что же, я оценил ваш козырь и степень его… полномочий. Полагаю, все записи наших с вами бесед вы передадите в управление?

Величественно шелестя шелками, она покинула столовую. Конрад чувствовал себя каким-то обездоленным и несчастным. Ах, как легко было любить на расстоянии Тамру Латуи, красивую, умную, веселую и талантливую! Именно эти качества позволили ей взойти на трон… то есть ее кандидатуру выбрали, а вернее, подобрали. Эффект присутствия королевы был неизменно четко выражен как по телевизору, так и в обыденной жизни. Но, несмотря на все это, она принижала, умаляла, преуменьшала обиды и недовольство сына, а вместе с тем — обиды его (заметим, крайне возмущенного!) поколения.

— И тем самым нарушу пункт контракта о неразглашении? Нет, ассаэн Джерг, подобного козыря я вам не предоставлю, и не надейтесь. Управление получит лишь запись ваших угроз дорогим мне людям и вступит в действие программа по защите свидетелей.

— Мы не сдадимся, — заявил отцу Баскаль. — Это было бы неправильно.

— А вы начинаете меня удивлять, Тиана.

— Нет? — снова задумался король. — Знаешь, мы убрали с вашей планетки всех людей. Отослали их домой и заменили дворцовой стражей. Так что с этого момента ваше одобрение и сотрудничество в расчет не принимаются. Тебе только четырнадцать, парень.

— А вы прекращайте удивляться и создание экстремальных условий так же тормозите!

— Конечно. А потом будет только сто, а потом только тысяча. Я всегда буду моложе тебя, отец!

— Верно, — терпеливо согласился Бруно, — но к тому моменту, когда тебе исполнится тысяча, разница в возрасте окажется сравнительно небольшой. Ты будешь жить вечно, парень, но когда детство останется позади, его уже не вернешь. Никогда и ни за какие коврижки. Подумай об этом.

— Ну… у меня тоже есть козыри, моя дорогая.

Немного помолчав, он вдруг сказал:

— Знаешь, Баскаль, этот твой лагерь просто чудо какое-то, возможно, лучшая из созданных человечеством планет. Я так хотел бы… так хотел…

— Учтите, игры могут носить и противозаконный характер… Впрочем, мне доставит невыразимое удовольствие видеть вас за титановыми решетками. Хотя… — я вспомнила что месть чувство хорошее, но мало прибыльное, так что, — еще большую радость мне доставит сумма перечисленная на мой счет по окончанию работы.

Голос, в котором звучала почти детская мечтательность, вдруг оборвался. Но тут королевский взгляд неожиданно оживился, упав на Эксмари.

— В СКГ зарплаты маленькие?

— Клянусь Богом, дитя мое… Да ты девочка!

— Нет! — негодующе воскликнула Эксмари, делаясь при этом как две капли воды похожей на негодующую шестнадцатилетнюю девчонку.

— Я внештатный сотрудник.

— Хм-м, — протянул король, всматриваясь в нее. — Согласен. Я не хотел тебя обидеть, поверь. Ну что, идем?

— Да-да, действительно.

Баскаль раскинул руки, словно загораживая дорогу, и предостерегающе оглядел компанию. Никто не пошевелился. Видя такое, Бруно согласно кивнул.

— Придется вам пожертвовать парой бутылочек любимого шампанского.

— Хм-м… ну ладно. Если вы не собираетесь подчиниться добровольно, ничего не попишешь. Я тоже был молод и помню, как это бывает. Значит, прикажем страже протащить вас всех через трифакс, и можете брыкаться и вопить сколько влезет. Договорились? Таким образом, все настоят на своих принципах и с честью выйдут из создавшегося положения.

Король неожиданно глянул прямо на Конрада и подмигнул. Весело и заговорщически, с таким поразительным дружелюбием и доброй снисходительностью, что Конрад отчетливо ощутил: неизвестно почему, но с этого момента он уже никогда не будет прежним.

— Тиана, Тиана… я готов искупать вас в моем любимом шампанском, если работа будет выполнена.

Ничего еще не кончено, подумал он, но пока…

Пока ничего не попишешь.



— Предпочитаю в денежном эквиваленте.


Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА


— Я запомню.

Молли Глосс



— Надеюсь!

ВСТРЕЧА

Джерг кивнул, хитро усмехнулся и не менее ласково чем я произнес:



— Но учтите, дорогая моя Тиана, если вы все же рискнете продолжать… эротические игры с моим племянником, я с радостью продемонстрирую ему… первое псивидео, то самое которое Элран столь любезно предоставила для просмотра вашему Киану.



Настала моя очередь бледнеть.

В мае Делия с отарой овец породы чурро и двумя собаками поднималась на гору Джо-Джонса и оставалась там по сентябрь. Этот край все лето принадлежал практически ей одной. Кен Оуэн раз в две недели присылал кого-нибудь из своих мексиканских работников с припасами, но все остальное время она была там одна — одна с овцами и собаками. Ей нравилось безлюдье. Нравилось безмолвие. Некоторые знакомые ей пастухи без конца болтали с собаками, со скалами, с дикобразами; они пели песни, слушали музыку по радио, читали вслух прихваченные с собой журналы, но Делия позволяла тишине окутать ее и к началу лета начинала слышать в шорохе сухих трав речь, почти внятную. Собак звали Иисус и Алиса. «Ко мне, Иисус, — сказала она, когда они погнали овец. — Вперед, Алиса». И с мая по сентябрь собственный голос она слышала, только когда отдавала команды собакам. Ну, и еще когда мексиканец доставлял припасы — вежливый обмен испанскими фразами о погоде, о здоровье собак, о будущем приплоде.

Чурро — очень старая порода. Ранчо «О-штрих» включало федеральный участок горы — сплошные каменные россыпи и жесткие травы, как нельзя лучше отвечающие потребностям чурро, всегда готовых к яростной защите своих ягнят и славящихся длинной густой шерстью, прекрасно предохраняющей от непогоды. Они отлично себя чувствовали на скудных горных пастбищах, где овцы других пород теряли бы в весе и не защищали бы своих ягнят от койотов. Мексиканец был совсем старик. Он сказал, что помнит чурро еще с детства на высокогорных плато Оахаки, четверорогих баранов — одна пара рогов закручена вверх, другая вниз. «Буен карне», — сказал он Делии. На редкость хорошее мясо.

— Как я вижу, вы понимаете, о чем речь, не так ли.

В начале лета ветер задувал с юго-запада, ветер, пахнущий можжевельником, и шалфеем, и цветочной пыльцой. А потом он дул прямо с востока, сухой ветер, пахнущий пылью и дымом, обрушивающий ливни иссохших листьев и семян сердечника и тысячелистника. С востока часто наползали грозовые тучи, гигантские клубящиеся пейзажи, пурпурно-багровые и льдисто-зеленые в своих глубинах. И тогда, если ее стоянка была на открытом гребне, Делия уходила из трейлера и спускалась по склону в какую-нибудь лощину, где было безопаснее, но если трейлер стоял в котловине, то она оставалась с овцами все время, пока у них над головами в ослепительных зигзагах молний, под сокрушающие канонады грома бушевала война. Возможно, восприятие погоды в горах, умение терпеливо переносить ее прихоти, давно вошли в плоть и кровь чурро: во всяком случае, они, сбившись в кучу, пережидали грозу с поразительным спокойствием и стойко терпели хлещущие струи ливня.

— Как я вижу, вы ничего не поняли, — надо бы улыбнуться, но сил не хватало. — Ладно, ваша взяла, ассаэн Джерг. Хотите воевать, будет вам война!

Пасти овец было просто, хотя Делия знавала пастухов, превращавших свои обязанности в тяжелую работу. Такие ни на минуту не оставляли овец в покое, сбивая их в плотное стадо, непрерывно перегоняя с места на место. Она позволяла овцам пастись, как им вздумается, делать то, что им хотелось, и самим принимать решения. Если стадо начинало разбредаться слишком далеко, она свистела или кричала, и часто отбившиеся овцы поворачивали и возвращались к остальным. Только если они уходили на большие расстояния, она посылала собак. Чаще же она просто наблюдала за животными, проверяла, хороша ли трава, следила, чтобы они оставались в пределах участка «О-штриха». Она изучала овечий язык движений и старалась приспособиться к натуре своих подопечных. Когда она выкладывала для них соль, то насыпала ее на валуны и пни, потому что видела, как им нравится искать и находить.

— Тиа…

От весенней травы их испражнения мягчели, и она выстригала шерсть под их хвостами острыми ножницами с короткими лезвиями. Она давала им глистогонное, подрезала копытца, проверяла зубы и лечила маток от мастита. Она вычесывала репьи из шерсти собак и обирала с них клещей. «Вы такие хорошие собаки, — говорили им ее руки. — Я очень вами горжусь».

— Не надо было меня злить!

У нее был старенький бинокль 7x32, и в долгие тихие дни она наблюдала вдали табуны мустангов, косматых кобыл с темной полосой вдоль спины и с черными ногами. Она читала старые номера местных газет, просматривала некрологи, нет ли знакомых имен. Читала растрепанные романы в бумажных обложках, раскладывала пасьянсы и обыскивала склоны в поисках наконечников стрел и редких камней, которые зимой продавала любителям. Наблюдала джунгли пожухлой травы, кишевшие кузнечиками, жуками, сверчками и муравьями. Однако большую часть дня она просто ходила. Овцы иногда устраивались на ночлег на порядочном расстоянии от ее трейлера, и надо было приходить к ним еще до восхода солнца, когда нападают койоты. Обычно она вставала в три или в четыре и шла к овцам в темноте. Иногда она возвращалась на стоянку пообедать, но потом оставалась с отарой до заката, когда могли вернуться койоты, а потом шла домой в темноте, чтобы напоить и накормить собак, поужинать и забраться в постель.

— Тиа…

— А заплатить вам все равно придется, готовьтесь расстаться с несколькими бутылочками шампанского!

В первые годы на Джо-Джонсе она часто уходила от стада просто посмотреть, что скрывается за гребнем, или хорошенько разглядеть сложные формы какого-нибудь пастушьего памятника. Складывать плоские камни в подобие обелисков было обычным развлечением пастухов, эти памятники были разбросаны по всему овечьему краю, и хотя у самой Делии никогда не возникало желания складывать камни в пирамиды, она любовалась творениями других людей. Иногда она делала крюк в несколько миль, чтобы поближе рассмотреть такой монумент.

— Далось вам это шампанское!

Она хранила в памяти карту своего участка, разделенного на десять пастбищ. Каждое — на несколько дней, а когда овцы переходили на новое пастбище, она меняла стоянку. Трейлер она буксировала стареньким пикапом «додж» через россыпи и русла ручьев, через впадины и иссохшие луга до нового места. А добравшись туда, она, когда мотор был выключен, и тяжелый старый кузов оседал на шинах, оставалась некоторое время совсем глухой, ее голову наполнял тупой белый рев.

— Мне — нет! А вам в избытке, в силу положения при рождении! Всего доброго, ассаэн Джерг!

И я отключилась.

Она пасла примерно восемьсот овец, не считая их ягнят, среди которых было много двойняшек и тройняшек. Ярость, с какой матки чурро бросались на защиту своих детенышей, иногда создавала трудности для собак, но в результате ее потери оставались незначительными. На Джо-Джонсе обитало много койотов, а иногда из солончаковой пустыни по северную сторону горы в поисках лучшего охотничьего участка сюда забредал кугуар или медведь. Эти звери считали овец своей законной добычей, и Делия признавала это, но признавала она и свое право оберегать отару. Овцы гораздо умнее, чем принято думать, а чурро были умнее других овец, которых ей доводилось пасти, но к середине лета койоты успевали подать весть друг другу: «Буен карне!» — Делии с собаками приходилось прилагать все усилия, чтобы обезопасить овец.

Отключиться то я отключилась, а вот успокоиться было трудно. Одиннадцать дней у меня есть до того момента, как эта мразь появится здесь! И очень важно всех высокородных держать в узде и под контролем… данные, кстати, Джерг мне прислал? Проверила почту — прислал. И контракт от моего юриста пришел с пометкой \'Подписывай\'. Подписала и с этой минуты я работник двух Джергов сразу!

К поясу у нее была пристегнута старомодная кобура с кольтом тридцать второго калибра. «Если ты койот, то лучше остерегайся этой женщины», — говорило все ее тело, то, как она стояла, и то, как она ходила, когда кольт был при ней. Оружие и кобура когда-то принадлежали матери ее матери, женщине, которая приехала на Запад одна и обосновалась на своем участке в Спейг-Ривер-Каньоне. Бабушка Делии любила рассказывать, как заботливый сосед, холостяк, питавший интерес к незамужним женщинам, навязал ей кольт в те дни, когда индейцы воевали с армией генерала Джоела Палмера, а она, если и стреляла из него, то только в кроликов.

Затем послала сообщение Ивлассии, с требованием не психовать и обещанием разрулить ситуацию. Затем сообщение Олитте, с просьбой никогда больше с Джергами не работать, заодно рассказала кому мы, оказывается, платили на пару. В ответ пришло сообщение с десятком потрясающе нецензурных фраз. Вот-вот, хоть кто-то выразил мои мысли.

В июле койот утащил ягненка, когда Делия была всего в двухстах шагах от улегшихся на ночь овец. Смеркалось, и она сидела на приступке трейлера с ковбойским вестерном, в гаснувшем свете наклонясь совсем близко к страницам, а собаки прикорнули у ее ног. Она услышала негромкий звук, странный слабый писк, который в первую секунду не распознала, а затем, узнав, вскочила на ноги, нашаривая кольт, вопя на койота, на собак, подняв криком всю отару, но матки бросились в атаку слишком поздно. Ее запоздавший выстрел не принес никакой пользы, только дал выход страху и гневу.

А затем рука потянулась к сейру… пальцы привычно набрали код Киану и… замерли на последней цифре. Говорить с ним сейчас… О чем? О том, что люблю столько слов было сказано. О том, что он единственный был в моей жизни и больше никого? О том, что несмотря ни на что я готова продолжать жить одной надеждой? О том, что… мне так трудно простить его! Так трудно…

Горный лев мог сожрать ягненка целиком — тогда единственным свидетельством остаются кровь на траве да обрывки кишок, высвеченные лучом фонарика. Но койот невелик, он убивает, перегрызая горло, а потом нередко съедает только печень и сердце, хотя кормящая самка разорвет добычу на куски, проглотит столько, сколько вместит желудок. Этого койота бабушкин кольт Делии прогнал прежде, чем он успел откусить хоть кусок, и ягненок дергался на траве совсем целехонький, только из шеи текла кровь. Его мать стояла над ним, отчаянно и жалобно плача, но помочь уже было нельзя, и через две-три минуты ягненок замер без движения.

Палец устремился вниз, набирая последнюю цифру… 

Гнаться за койотом смысла не имело, стадо кружило в тревоге, и прошли часы, прежде чем осиротевшая мать перестала стонать от горя, а когда Делии и собакам удалось успокоить стадо, и овцы снова легли, уже наступила полночь. К тому времени убитый ягненок окостенел, она унесла его к пикапу, освежевала и отдала мясо собакам — все в ней восставало против этого, но только так можно было помешать койоту вернуться за добычей.

Миг и над сейром трехмерное изображение уставшего и бесконечно любимого мужчины. Его черные глаза вглядываются в меня, руки, кажется, дрожат, а с губы срывается:

Пока собаки расправлялись с тушкой, она стояла, прижимая ладони к ноющей спине, смотрела на овец, на мозаику их белизны, почти светящейся на черноте пейзажа, и на звезды, густые и яркие над смутными очертаниями скалистых гребней. Стояла, копя решимость повернуться к трейлеру, к постели — а после она много раз будет думать о том, как койот, и горюющая овца, и темень июньской луны, и боль в спине соединились воедино и стали причиной, почему она стояла там и смотрела на небо — и сумела увидеть краткую слепящую зеленую вспышку на юго-западе, а затем сернисто-желтую полосу, прорезавшую ночь с юго-запада точно на запад, по дуге устремляясь к Вершине Хромца. Это была широкая, яркая полоса, отливающий синевой инверсионный след. Не метеор, она видела сотни метеоров.

— Прости меня…

Делия продолжала стоять и смотреть.

Молча начинаю плакать.

То, что связано с небом, с далью, легко создает ложное впечатление. Трудно определить даже то, куда ударила молния: может, в первый холм, может, в следующий, а может, в долину между ними. Так что небесный гость вполне мог упасть в милях к западу от Хромца, а вовсе не на Хромца, до которого было две мили — по крайней мере, две мили через гребни и скалы, непреодолимые для пикапа. Она взвесила это. Стоянку она сменила утром — всегда хлопотное дело, потом несусветно жаркий день, а теперь волнения и тревога из-за койота. И она очень устала, тяжесть гирей давила на нее. Она не знала, что сорвалось с небес. Допустим, она пойдет туда — и отыщет отслуживший свое спутник или метеорологический зонд, а вовсе не погибших или искалеченных людей. Инверсионный след медленно истончался и, пока она стояла и смотрела на него, превратился в длинное желтое облако на фоне ночного неба.

— Ари… Ариадна, я… прости…

Она пошла к пикапу, достала фляжку, наполнила ее водой, взяла из трейлера аптечку первой помощи, пару запасных батареек для фонарика и горсть патронов для кольта, засунула все это в рюкзак, вдела руки в ремни и пошла вверх от темного трейлера, от уснувших овец. Собаки бросили грызть тушку ягненка и тревожно затрусили за ней, либо собираясь ее сопровождать, либо не желая, чтобы она уходила.

Слез, почему-то стало больше.

— Сторожить! — приказала она резко, и они вернулись, и встали возле отары, и глядели ей вслед. «Этот койот на сегодня от нас отвязался», — вот, что сказала она собакам своей удаляющейся фигурой, веря, что так оно и есть.

— Я люблю тебя.

Начинаю тихо всхлипывать.

Теперь, решив пойти туда, она шагала быстро. В горах она проводила уже шестой год и успела хорошо узнать окрестности. И даже не включила фонарик. Без него ее глаза быстро свыклись с темнотой, подсвечиваемой блеском звезд, она различала камни на земле и находила дорогу между ними. Воздух был прохладным, но полным запаха жара, исходящего от скал и иссушенной зноем земли. Она не слышала ничего, кроме собственного дыхания и шарканья сапог по каменному щебню. Маленькая сова описала круг и полетела к тополям, черными силуэтами рисовавшимся на северо-востоке.

— Ариадна, родная, не надо… Ари… Скажи, где ты, я приеду. Ариадна, только не молчи, — Киану сорвался на крик.

Вершиной Хромца назывался огромный базальтовый куб, устремленный вверх и заросший можжевеловым лесом. Она пробиралась все выше между кривыми стволами и все сильнее ощущала запах чего-то вроде озона или серы, а воздух загустел от пыли. Она прошла через Вершину к скалистым уступам, откуда открывался вид на запад. Внизу в ложбине под обрывом виднелся большой кусок металла в форме крыла, и сначала она приняла его за обломок самолета, но тут же поняла, что перед ней нечто целое и неповрежденное, и перестала искать взглядом другие обломки. Присела на корточки и смотрела, смотрела вниз. С неба медленно сеялась желтая взвесь, опыляя ее волосы, ее плечи, носки ее сапог, чуть-чуть припорашивая маслянистый черный глянец «крыла».

Рука протянулась к сейру и я отрубила связь.

Пока она сидела и смотрела на него, что-то появилось из-под его нижней части. Койот, подумала она, но нет, не койот, а собака вроде борзой или левретки — тугая грудь, длинные ноги, но кости тонкие, создающие ощущение хрупкости. Она ждала, что за собакой выберется кто-то еще. Человек. Но никто не появился. Собака присела помочиться, а затем отошла, села на задние лапы и задумалась. Делия тоже задумалась. Она взвесила возможность, что собака была отправлена в полет одна. Русские ведь посылали в космос собаку в первом маленьком спутнике, припомнилось ей. В этом краю одинокая, тощая, почти безволосая собака с хрупкими костями очень скоро погибнет. И Делия подумала, что внутри крыла может находиться человек — мертвый или раненый, не имеющий сил выбраться наружу. Она подумала о том, как сложно будет спускаться со скалистого обрыва в темноте ради спасения бесполезной собаки и мертвеца.

Каюсь, ревела долго. Просто ревела, обняв руками подушку Джерга младшего, и мстительно проливала на нее слезы. И чего реву? Я надеялась услышать эти слова от Киану десять лет! Я заготовила обвинительную речь для него, после которой Киану должно было быть ужасно стыдно, а не смогла даже слова вымолвить!

Дверь тихо скрипнула, прерывая мое самобичевание, и являя взору моему Джерга-младшего. Понимая всю прискорбность своего положения, на недоуменный взгляд я патетично ответствовала:

Она встала и двинулась вниз. Собака же принялась обнюхивать землю, неторопливо и сосредоточенно обходя черное крыло. Делия все ждала, что собака посмотрит на нее, но та продолжала внимательно исследовать землю, будто была абсолютно глухой, будто сапоги Делии, из-под которых градом сыпались камешки, не возвещали, что кто-то спускается с обрыва.

— Ноготь сломала.

На мою реплику Лериан ответил удивленным взглядом, после чего продемонстрировал наблюдательность:

— Они у вас коротко острижены.

Примерно на половине спуска женщина оступилась и соскользнула футов на семь, прежде чем сумела затормозить и уцепиться за ивовые прутья. Что-то в ее скольжении — катящиеся вниз камешки или поднятая ею пыль, — видимо, все-таки вспугнуло собаку: она внезапно отпрыгнула, а потом встала на задние лапы. Они безмолвно смотрели друг на друга, Делия и собака. Делия, прислонясь к крутизне, примерно в десятке ярдов над ложбиной и собака возле «крыла», вытянувшись во весь рост, точно медведь или человек. И теперь она выглядела не собакой, но существом с длинной узкой мордой и узкой грудью, с вывернутыми наружу коленями, с миниатюрными ступнями, как собачьи лапы. Гениталии больше напоминали кошачьи, мужские, но очень небольшие, аккуратные, подобранные. А глаза собачьи — темные, маленькие, поблескивающие под наморщенным лбом, и ей вспомнились Иисус и Алиса, как они смотрели ей вслед, когда она оставила их около овец. С собаками она имела дело многие годы и знала достаточно, чтобы отвести взгляд. И тут же вспомнила про старый кольт в кобуре. Герой ковбойского фильма снял бы пояс с револьвером и положил бы на землю в знак мирных намерений, но ей показалось, что такой жест только привлечет внимание к оружию, к истинному назначению кольта, а оно всегда одно — убивать. «Этой женщины бояться совсем нечего», — всем своим телом сказала она псу, застыв без движения на крутизне, держась за прутья ивы обеими руками, глядя заметно левее, туда, где плавный изгиб «крыла» покрывался патиной желтой пыли.

— На ноге сломала, — упорствовала я, вытирая слезы-сопли его наволочкой.

— На ногах тоже обрезаны, — решил поразить своими знаниями Джерг.

Существо, похожее на пса, раскрыло пасть и зевнуло, как зевают собаки, снимая нервное напряжение, а затем оба они еще минуту оставались в неподвижном безмолвии. Когда наконец пес отвернулся и шагнул к «крылу», движение это оказалось неожиданно грациозным — так балетный танцор ступает на пуантах, вывернув колени, поднимая длинные худые ноги. Но тут он опустился на все четыре конечности и снова стал почти псом. И возобновил сосредоточенное обнюхивание земли, однако часто поглядывал вверх, проверяя, продолжает ли Делия стоять на скалистой крутизне. Когда наконец колени у нее ослабели, она очень осторожно опустилась на уступ, но это его не вспугнуло. Он уже свыкся с ее присутствием, и его взгляд, коротко скользнувший по ней, сказал: «Этой женщины там, наверху, бояться нечего».

Я подумала, слезы продолжали устремляться потоками и решено было оправдать их следующим:

Что он разыскивал или что хотел узнать, осталось для нее тайной. Она все еще ждала, что он начнет собирать камни, как все те люди, которые летали на Луну, но он только обнюхивал землю, неторопливо обходя крыло по широкой дуге, как Алиса каждое утро обегала трейлер, опустив нос к земле и читая по ней, как по книге. А когда он как будто остался удовлетворен тем, что узнал, то вновь поднялся во весь рост и оглянулся на Делию — последний взгляд через плечо, перед тем как опуститься на четыре конечности и скрыться под «крылом». Серьезный, вопрошающий взгляд, какой бросает собака или человек, перед тем как уйти по каким-то своим делам, взгляд, который говорит: «Ничего, если я уйду?» Будь он собакой, и будь Делия рядом с ним, она почесала бы гладкую шерсть головы, ощутила бы твердость кости под ней, обвела бы ладонями мягкие уши. «Конечно, ничего; идите, идите, мистер Пес». Вот, что сказала бы она своими ладонями. Тут он заполз в темноту под изгибом «крыла», где, догадалась она, находилась дверца или люк, ведущие внутрь аппарата, и через некоторое время он улетел в темень июльской луны.

— У меня даже ногтей нет!

Потом неделю за неделей по ночам, когда луна заходила или еще не взошла, Делия высматривала вспышку и стремительный штрих чего-то, прорывающего темноту юго-запада. В первый месяц она еще дважды видела, как он прилетал и спускался в ложбину с западной стороны Вершины Хромца. Оба раза она оставляла бабушкин кольт в трейлере и шла туда, и сидела в темноте на уступе над ложбиной, и часа два наблюдала за ним. Возможно, он ее ожидал или узнавал ее запах, потому что оба раза он вытягивался во весь рост и смотрел на нее, едва она садилась там. Но потом снова принимался за свое дело. «Этой женщины бояться нечего», — говорил он своим телом, продолжая обнюхивать землю, расширяя и расширяя круги, иногда захватывая в пасть ком земли или веточку и пробуя на вкус, совсем как незлобивые собаки, когда что-то исследуют, не обращая внимания на тех, кто гуляет с ними.

Вообще тактика была апробирована временем и на многих мужчинах испытана и посему мною вполне закономерно ожидалось избавление от общества Джерга. Но этот высокородный вместо того чтобы сбежать подальше, прошел к постели, сел рядом просто молча смотрел. Пришлось вытирать слезы наволочкой, ну а потом и нос тщательно. Не подействовало.

— У вас странное поведение, — констатировала я.

Делия уже пришла к выводу, что ложбина под Вершиной Хромца — одна из постоянных его стоянок, вроде тех десяти мест, на которых она вновь и вновь останавливалась, пока пасла овец на горе Джо-Джонса, однако после этих трех раз в первый месяц она его больше не видела.

— А свое поведение вы считаете нормальным? — удивленно спросил меня Джерг.

В конце сентября она пригнала овец назад в «О-штрих». После того, как ягнят увезли, на осень она погнала отару своих чурро в нельсоновскую прерию, а в середине ноября, когда выпал снег, пригнала их в овчарни. До сезона окота работы для нее на ранчо не было. Иисус и Алиса были собственностью «О-штриха». Они стояли во дворе и смотрели ей вслед.

В городе она сняла ту же комнату, что и в прошлом году, и, как и прежде, потратила большую часть годового заработка на то, чтобы напиваться и угощать других пастухов. На небо она больше не смотрела.

— Нууу, — я чуть задумалась, сверилась с календарем, — на днях мне исполнится тридцать один, так что четвертый десяток я разменяла и это, несомненно, не повод для радости. Судя по всему, работу я потеряла, благодаря вашему дядюшке… чтоб его. Вы жениться отказываетесь и даже предприняли попытку озадачить меня парочкой незапланированных беременностей.

В марте она вернулась на ранчо. В колючую погоду они строили загоны и навесы для окота и перевозили беременных маток из Грина, где те кормились сечкой пшеничной соломы. Некоторые матки разрешались от бремени в трейлерах еще в пути, и после каждой перевозки появлялся новый вал новорожденных ягнят. Делия работала в ночную смену в паре с Роем Джонсом — он выращивал в долине сахарную свеклу и всегда приезжал на ранчо к началу окота. В черные леденяще холодные ночные часы одновременно рожали по восемь— десять маток. Тройни, двойни, крупные одиночки, четверни, овцы с мертворожденными ягнятами, овцы, слишком больные или ошалевшие для материнства. Они с Роем снимали шкурку с дохленького ягненка, тушку скармливали собакам, а в шкурку завертывали отвергнутого ягненка, для того чтобы обмануть овцу, разродившуюся мертвым ягненком, принудить ее признать в сироте свое собственное дитя, и иногда это срабатывало. Все загоны для скота и все навесы переполнялись, так что окотившиеся овцы нередко жались в холодном поле в ожидании свободного места.

— В смысле? — я вдруг поняла, что он с Юлианом точно родственники.

Вытаскивать застрявших ягнят рукой в перчатке не полагалось. Следовало вводить пальцы в матку, чтобы повернуть ягненка, или затянуть веревочку на ножках, или ухватить за копытца, а потому руки Делии всегда были мокрыми и холодными, и вскоре кожа потрескалась и начала кровоточить. На время окота работников селили в старых переделанных школьных автобусах; к рассвету она валилась на койку, но не могла заснуть, стуча зубами от озноба в неотапливаемом автобусе, а в окна сочился серый рассвет и поднимался нескончаемый дневной шум. Все работники ходили простуженные и надсадно кашляли. На Роя Джонса было страшно смотреть из-за сизых, как синяки, мешков под глазами, и Делия полагала, что сама она выглядит не лучше. Но с начала окота она ни разу не смотрелась в зеркало, даже для того, чтобы провести щеткой по волосам.

— Мужчины, — напомнила я Джергу, — которых вы притащили в усадьбу. Фермеры!

— Какие фермеры? — у Лериана обе брови вверх полезли.

К концу второй недели почти все овцы разрешились от бремени. Ночи стали спокойнее. Погода прояснилась, и тонкая корочка снега стаяла с травы. В тусклом свете луны Делия стояла перед навесом и пила кофе из термоса. Она откинула голову, задерживая во рту теплый кофе, и, когда, проглотив его, опускала подбородок, успела краем глаза уловить зеленую вспышку и узенькую желтую полоску, прочерчивающую небо в такой дали, что кто угодно другой принял бы это за метеор. Но полоска была яркой и изгибалась с юго-запада прямо на запад, быть может, к Вершине Хромца. Женщина стояла и смотрела. Она же зверски устала, и горло обложило до того, что прокашляться невозможно, и пальцы у нее еле-еле удерживают термос, такие растрескавшиеся и саднящие.

— С которыми я застукала девушек!

Она сказала Рою, что больна, и, может, он управится без нее, если она поедет в город к врачу. Она взяла один из пикапов, собственность ранчо, и проехала немного по шоссе, а потом свернула на ухабистый проселок, который вел на склоны Джо-Джонса.

— Ах эти, — на высокородной роже появилось очень хитрое выражение, — а это не фермеры, Тиа.

Ночь выдалась безупречно ясной, и можно было видеть далеко вперед. Ей еще оставался час пути до выпасов овец чурро, когда она различила желто-оранжевое свечение за черным краем гребня, слабый ореол, такой, какие летом указывают на дальний пожар среди гор.

— Ммм, — протянула я, — а кто? Землекопатели?! — кажется, начинаю злиться. — А вы в курсе, что на Земле каждый мужчина проходит ежемесячную процедуру, способствующую контрацепции, избавляя женщин от необходимости думать о нежелательной беременности? А вы подбросили эту груду тестостерона изголодавшимся по мужскому вниманию девушкам! Чем вы вообще думали, Лериан? Да я…

Пикап ей пришлось оставить у подножия Вершины и последнюю милю взбираться пешком, пришлось взять фонарик, чтобы высматривать тропу, потому что к этому времени дрожащая красноватая подсветка угасла, и небо затянула густая пелена дыма, поглотившая звезды. Глаза у нее щипало, жгло, из них бежали слезы, но дым смягчил ее саднящее горло. Она поднималась медленно, дыша ртом.

Мне внезапно закрыли рот. Не поцелуем, а просто ладонью. Но я внезапно перестала думать обо всех свалившихся неприятностях, и синие глаза напротив, оказались вдруг как-то совсем напротив и совсем рядом и… я в результате практически лежу на постели, надеясь на своего единственного защитника — подушку. А Джерг, продолжая удерживать ладонь на моих губах, склонившись собственно надо мной, зло произнес:

«Крыло» прожгло тормозной след через можжевельники на Вершине и развалилось кусков на сто. Она блуждала между обгоревшими деревьями и обломками, светя фонариком в дымную тьму, не надеясь найти искомое, но увидела его в стороне от обломков металла на гладкой плите у края обрыва. Он дышал тяжело и неглубоко, гладкая шерсть из коротких каштановых волосков спуталась от крови. По тому, как он лежал, она сразу поняла: у него сломана спина. Когда он увидел приближающуюся Делию, лоб у него наморщился от тревоги. Больная или раненая собака кусается, это она знала, однако примостилась на земле рядом с ним. «Это всего только я», — сказала она, посветив фонариком не на него, а на свое лицо. Потом заговорила с ним.

— Это не фермеры! Это ученые! Из общества по контролю над генномодифицированной продукцией. У меня в, как вы выразились, усадьбе, а по сути — научном центре, выводятся новые сорта злаковых, овощей и фруктов! Те самые коровы, которых вы не так давно навещали, это экспериментальное стадо. Ученые в составе сорока восьми человек прибыли вчера, но… но так как у меня в доме стало невоздержанных девиц, благодаря которым я опасаюсь спать в собственной постели, ученые были размещены в ближайшем городе!

— Ну, хорошо, вот я и тут, — сказала она, не замечая смысла своих слов, да и есть ли в них вообще смысл, и только потом вспомнила, что, скорее всего, он был глухим. Он вздохнул и отвел взгляд.

— Ммм, — выдала я, так как возможности говорить мне не предоставили.

Вблизи на собаку он был похож совсем мало — только удлиненной головой, ушами, круглыми глазами. Он лежал на боку, вытянувшись, как пес, который попал под машину и умирает на обочине. Но ведь и человек вытягивается так, умирая. Вместо двух передних лап с подушечками и когтями у него были руки с маленькими пальцами без ногтей. Делия предложила ему воды из фляжки, но он, казалось, не хотел пить, а потому она просто продолжала сидеть рядом, держа его руку, гладенькую, точно шкурка ягненка, такую мягонькую на ее загрубелой, растрескавшейся ладони. Батарейки в фонарике разрядились, и, сидя в холодной темноте, она нащупала его голову и гладила ее, бережно проводя ноющими пальцами над костью его черепа и вокруг мягких ушей, расслабившихся челюстей. Возможно, для него в этом не было особого утешения, но ее это умиротворяло.

— Но кое в чем вы правы, — Джерг внезапно весело улыбнулся, — желая дать вам возможность отдохнуть, я поручил девушкам разбить клумбу… не моя вина, что некоторые ученые, изъявили желание помочь слабому полу в нелегком труде.

Она услышала, как он вздохнул, а потом вздохнул еще раз, и она подумала, что существо умирает. Тогда летом она не раз прикидывала, как койот, а особенно собака, отнеслись бы к этому песьему человеку, а теперь, ожидая, что он снова вздохнет, она пожалела, что не захватила с собой Алису или Иисуса, но вовсе не из прежнего любопытства. Много лет назад умер ее муж, и в ту секунду, когда он испустил последний вздох, ее тогдашняя собака отчаянно залаяла и заметалась между парадной дверью и черным ходом, словно услышала или увидела что-то. Люди говорили, что душа ее мужа улетела из двери или прилетел его ангел. Она не знала, что увидела, услышала, учуяла собака, и жалела об этом.

Руку с моего рта убрали. Но весьма примечательным способом — Джерг ласково обвел губы по контуру, после чего пальцы спустились по подбородку, шее… обрисовали ключицу и высокородный поднялся.

Поглаживать его она продолжала и после того, как он умер, пока его тело не остыло, а тогда с трудом поднялась с окровавленной земли, и набрала камней, и сложила их над ним в половину человеческого роста, чтобы его не нашли и не откопали. Она не знала, что делать с обломками, и не сделала ничего, совсем ничего.

— Так… а в чем я права? — решила я вернуться к чему-то приятному.

В мае, когда она опять пригнала овец чурро на гору Джо-Джонса, обломки «крыла» уже съела эрозия, от них остались только маленькие, отшлифованные по краям кусочки, похожие на осколки бутылочного стекла, которые море выбрасывает на пляжи, и Делия сообразила, что аппарат и был так спланирован — развалиться на небольшие куски, которые никому в глаза не бросятся, а потом и вовсе понемногу исчезнут. Но вот камни, которые она сложила над ним, выглядели всего лишь началом, а потому она стала медленно выкладывать из них пастуший памятник. А еще она собрала все обточенные эрозией обломки «крыла» и опоясала подножие памятника расширяющимися концентрическими кругами. Она продолжала укладывать камни все лето и дальше, в сентябре, пока ее сооружение не достигло пятнадцати футов. По утрам, проверяя овец в милях и милях оттуда, она высматривала его в бинокль, и обдумывала способы сделать его еще выше, и начинала размышлять о том, что, быть может, скрыто под всеми памятниками, которые пастухи сложили в этом краю. По ночам она вглядывалась в небо. Но никто не прилетел.

— Это я сообщил парням о наличии свободных девушек модельной внешности! — торжественно возвестил Джерг.

— Но они не свободны! — возмутилась я.

В ноябре, когда Делия закончила работу с овцами и вернулась в город, она поспрашивала там и тут и нашла парня, который знал все про наблюдения за звездами и про телескопы. Он дал ей почитать несколько книг и направил к одному старьевщику, и она выложила большую часть годового заработка за телескоп 14x75 с рефлектором. В ясные безлунные ночи она встречалась с парнем-астрономом на бейсбольном поле Малой лиги и сидела на раскладном стуле, прижимая глаз к окуляру телескопа, а парень объяснял ей, что она видит: луны Юпитера, Туманность Андромеды… Телескоп устанавливался на треноге, и парень показал ей, как с помощью небольшого приспособления закреплять на треноге еще и ее старый бинокль 7х32. Биноклем она пользовалась, чтобы целиком охватывать взглядом звездные скопления и небольшие созвездия. Большинства неудобств она просто не замечала и могла неподвижно сидеть часами, не меняя позы, стуча зубами от холода, вглядываясь в необъятный свод небес, пока тело у нее не затекало и не окостеневало настолько, что встать и добрести до дома ей удавалось лишь с трудом. Астрономия, убедилась она, требовала великого терпения, но овцы научили ее терпению или же оно было заложено в ее натуре еще до того, как она начала их пасти.

— Да бросьте, меня на всех не хватит, — он стоял, скрестив руки на груди, и весело на меня смотрел.

— Учитывая ваши ночные подвиги? — я скептически вскинула бровь. — Да вам гарем заводить впору!



Вопреки моим ожиданиям, генномодифицированный улыбнулся и протянул мне руку:

— Идемте, пообедаем вместе.


Перевела с английского Ирина ГУРОВА


— Эммм… — как бы вот такой вменяемый Джерг меня устраивал, но учитывая ночные события да и происшествие на лестнице.

— Идемте, — обезоруживающая улыбка с демонстрацией идеальных зубов, — я не успел поесть, вам тоже перекусить не мешает.

И я не смогла сказать \'нет\'!

Занавес.

* * *

Я вот всегда думала — а что едят высокородные в реальной жизни? То есть когда я организовывала торжественные приемы, вечеринки, праздники и торжества это было все же иное меню, а вот вопрос об их питании он вызывал любопытство. Как оказалось высокородные любят… овсянку, фасоль с мясом и грибы с зеленью. Порции откровенно поражали воображение, но не в этом дело. Меня гораздо больше поражал сам Джерг, ибо второй час я хохотала без остановки.

Лори Энн Уайт

— Это было года три назад, — Лериан задумчиво посмотрел вдаль. Сидели мы на небольшой террасе расположенной на втором этаже, и потому обзор был внушительный. — Асэрд Миарл привез на симпозиум свою новую разработку — вакцину роста. Все были крайне заинтересованы и более того — заинтригованы. И в результате, в момент когда Марл… скажем так дремал после невоздержанных возлияний, мы с асэрдом Ларвэйном… этот тот ветеринар.



— Я поняла, — даже головой киваю в знак согласия, — что дальше?

ЦЕЛЕВАЯ АУДИТОРИЯ

Джерг весело улыбнулся и продолжил:



— Мы позаимствовали одну из арс… эм, капсул со стимулятором роста, и так как сами были слегка в подпитии, далеко не ходили и обрызгали кактус.



— Какой кактус?

Все началось в то утро, когда Мистер Пряник ткнул меня в нос своей тросточкой. Мне было совсем не больно — это же всего-навсего голограмма. Но он страшно напугал меня, выскочив из рулетиков для завтрака — первым продуктом с мини-голопроектором на упаковке, который я купила. Чудеса техники, новое поколение рекламной продукции и тому подобная чепуха. Но забавная штучка.

Была суббота, и дети еще спали, так что только пряничный человечек составлял мне компанию, пока я разворачивала рулетики. Он отплясывал на столе, лихо надвинув соломенную шляпу на черный пуговичный глаз, и нараспев расхваливал продукцию своей фирмы — от диетических воздушных слоек до калорийных круассанов с кремом.

— На входе стоял… раньше. Большой такой, из мексиканской пустыни, потрясающее растение… было…

Всякий раз, когда он выключался, я вновь шлепала по упаковке, чтобы он появился, так что к тому времени, когда еда отправилась в духовку, я вовсю распевала веселые рекламные строчки.

— Дальше! — потребовала я.

Протирая стол, я наклонилась поближе к голограммке, чтобы как следует рассмотреть человечка. Вполне реалистичен для мультяшного персонажа. «Потрясающе! Ты такое чудо чудное!» — сказала я и протянула руку к его коричневому пряничному тельцу, как в рекламном ролике.

— Завалились мы спать. Признаюсь откровенно — в соседней гостиной, ползти куда-либо еще не было никакого желания. Утром — крик!

Пряник перестал плясать, поднял тонкую тросточку, как шпагу, завизжал: «Защищайся!» — и внезапно сделал резкий выпад.

Конечно, я ничего не почувствовала, но отскочила и прижалась к холодильнику. Вокруг меня с дробным стуком раскатились по полу разноцветные магниты, а следом спорхнули с дверцы не менее пестрые шедевры моей шестилетней Терезы.

— Как?

— Мам, ты чего? — Бобби, мой одиннадцатилетний сын, удивленно моргал, глядя на меня. Я подмигнула ему. Милый мальчик стоит на грязном линолеуме, его красивые светлые волосы взъерошены со сна, пижама застегнута не на ту пуговицу. Мне захотелось пощекотать ему брюшко, как котенку!

— Громко.

— Все нормально, малыш! — ответила я и, выпрямившись, скривилась от боли в плече. — Только вот эта чертова голограмма попыталась напасть на меня.

— Что громко?!

— Здоровско! — воскликнул Бобби, устремляясь к Пряничку, который снова запел и заплясал.

— Кричали. Громко, отчаянно и напугано. В сонме воплей послышалось что-то про кактус и это отрезвило мгновенно. Врываюсь в фое и вижу потрясающую картину.

— Осторожно, Бобби!

— Ну!

— Не куча трупов, мам! Он же просто клипарик.

— Кактус вылез из кадки и теснит этого самого асэрда Миарла к стене, а его корни шарят по его карманам. Но это не самое любопытное. Асэрд Миарл, все еще в невменяемом состоянии, вяло отбрыкивается и бормочет \'Дорогая, давай вечером. Сейчас может жена войти. Вечером, дорогая, а сейчас ползи в кадку и притворись хорошим кустиком!\'

Я поморщилась от очередного варианта фразы «невелика беда» и попыталась растереть ноющее плечо. Бобби почему-то считает, что я всегда не в курсе чего бы то ни было.

Вилка выпала у меня из рук. Живот от хохота уже просто болел. О недопустимых генетических экспериментах я знала, да и мутанты не редкость, но чтобы настолько! Рыдая от хохота, я заметила стоящего у двери Джастина.

— Не знаю, о чем они думают в Вестонбери, выпуская агрессивные голограммы!

— Прошу прощения, — извинилась перед Лерианом и почти побежала к психологу.

Бобби внимательно изучил человечка.

— Что ты сделала?

Джастин отступил вглубь комнаты, увлекая за собой, и едва я вошла, закрыл дверь, отрезая от нас Джерга.

— Ну… я протянула к нему руку, как в рекламном ролике…

— Так, — Бобби немедленно повторил мой жест, я даже не успела открыть рот для предостерегающего окрика.

— Ты что там делаешь? — без предисловий начал психолог.