«Учить войска только тому, что нужно на войне, и только так, как делается на войне».
Он увидел непристойный небесный собор и все проделки ангелов-хранителей, огненный ландшафт его Эдема, каждое безобразное существо, которое он создал, каждый ужас, что наплодило его воображение. Он швырнул зеркало, разбив его вдребезги, и повернулся к леди Саттон.
— Что?.. — вопросил он. — Что это?
И о Галкине писали газеты. «Рабочий путь»:
— Ну, ты же бог, Диг, — захохотала леди Саттон, — и должен знать, что бог может создавать все только по образу и подобию своему. Да, ответ очень прост. Превосходная шутка, не так ли?
— Шутка? — Смысл происходящего громом прогрохотал в его голове. Вечно жить с отвратительным собой, над собой, в окружении себя… снова и снова повторяться в каждом солнце и звезде, в каждом живом и мертвом предмете, в каждом существе… Чудовищный бог, сытый собой по горло и медленно, неотвратимо сходящий с ума.
«Когда над полевым аэродромом, побуревшим от августовского солнца, появляются быстролетные стальные птицы, нарушая утреннюю тишину, то истребительное звено Михаила Петровича поражает мастерством…» — восхищался капитан Шалагин.
«Летчик-комсомолец тов. Галкин к Всесоюзному Дню авиации завоевал первое место в нашем подразделении по всем дисциплинам боевой и политической подготовки…» — писал капитан Борисов.
— Шутка?! — закричал он.
Он бросился вниз головой и поплыл, уничтожив контакт с массой и материей. Он снова был совершенно один, ничего не видя, ничего не слыша, ни к чему не прикасаясь. И пока он неопределенный период времени размышлял над неизбежной тщетностью своей следующей попытки, он совершенно отчетливо слышал далеко внизу знакомый смех.
«Красноармейская правда» от 17 августа 1939 года… Третья публикация — и все в августе!
Такого было Царствие Небесное Финчли.
— Читал? Опять про тебя, — каждый норовил уведомить первым.
— Да читал, будто не о ком больше.
— Значит, не читал, тогда слушай: «С первого января 1939 года Михаил Петрович»… — По имени-отчеству… — «Михаил Петрович работает на Смоленском аэродроме, а в марте этого же года он командир комсомольского звена истребителей…» — Ну, это мы знаем, что тебе исполнилось двадцать два года… А вот: «Его звено в составе Галкина, Ищука, Мурашова — хорошо слаженная боевая истребительная единица».
3
— Дай мне силы! О, дай мне силы!
— Да как она может быть «хорошо слаженная», если на самолетах радиостанций нет?
Она прошла через сверкающую завесу следом за Финчли, маленькая, стройная, смуглая женщина, и оказалась в подземном коридоре замка Саттон. На секунду она была поражена своей молитвой, полуразочарована тем, что не обнаружила страны туманов и грез. Затем, с горькой усмешкой, она вновь воззвала к реальности, которой жаждала.
И этот «пробел» сказался в одном из учебных воздушных боев.
Перед ней стояли латы: стройная, высокая фигура из полированного металла, венчавшаяся изогнутым плюмажем. Она подошла к ней. С тускло мерцающей стали на нее глянуло слегка искаженное отражение: привлекательное, чуть вытянутое лицо, угольно-черные глаза, угольно-черные волосы, спадающие на лоб строгой вдовьей челкой. Отражение говорило: это Сидра Пил. Это женщина, чье прошлое было связано с тупицей, называвшим себя ее мужем. Сегодня она сбросит эти узы, если только найдет силы…
Отрабатывался маневр отрыва от преследующего самолета «противника», но Галкину в какую-то секунду пришла мысль, а почему бы и намеренно не подставить под его винт свой хвост: может же такая ситуация сложиться в настоящей войне, когда у тебя и боезапас израсходован, и неприятель, зная об этом, нахально подходит вплотную, чтобы расстрелять в упор. Сбавь скорость — и врежется. Приблизить-то он приблизил условия максимально и на вираже газ убрал, а товарищ-«враг» этого не ожидал и предупредить не по чему было.
— Разорви оковы, — свирепо сказала она, — и с этого дня жизнь для него станет хуже агонии. Боже — если ты есть в моем мире, — помоги мне свести счеты! Помоги мне…
Сидра замерла, пульс ее бешено бился. Кто-то спустился тем же коридором и стоял у нее за спиной. Она чувствовала тепло — ауру присутствия, — почти непереносимое давление тела рядом с ней. Туманное в зеркальной броне лат, она увидела лицо, уставившееся через ее плечо.
Тот без винта посадил самолет — ничего удивительного, И-16 слыл замечательным планером, но как без рулей высоты сел Галкин — гадали и матерые асы.
— Ах! — воскликнула она и обернулась.
— Простите, — сказал он, — я думал, вы меня ждете.
Подтвердилось и то, что третий в звене — лишний.
Ее глаза приковались к его лицу. Он приветливо улыбался. У него были светлые волнистые волосы, пульсирующая жилка на виске, а в чертах лица мелькали нескрываемые эмоции.
Началась финская кампания, и их 4-й истребительный авиаполк перебазировался на Ладожское озеро, лед которого использовали под аэродром. Звено взлетало на очередное задание, и третий еще только поднимался, а первый уже делал разворот над начальным пунктом маршрута, но делал с ходу без набора необходимой высоты. Совпали горизонты на противоположных курсах: истребители шли лоб в лоб. Все. Смятка. И менее чем через секунду. Свалиться в пике Галкин успел, но выйти…
— Успокойтесь, — сказал он, пока она безумно скрипела зубами, стараясь подавить рвущийся из груди крик.
— Но к-кто… — Она замолчала и попыталась сглотнуть.
Удар об лед был настолько сильным, что летчика сорвало с ремней крепления и выбросило из кабины.
— Я думал, вы ждете меня, — повторил он.
— Я… жду вас?
— Мишка разбился!!
Он кивнул и взял ее руки. Ее ладони были холодные и влажные.
— Вы назначили мне здесь свидание.
Не разбились ни Мишка, ни самолет, оба отделались вмятинами, летчик — над бровью, машина — на фюзеляже: успел-таки проутюжить его этот третий лишний. Да так, что колесо отломилось, пришлось на «живот» садиться. Сел. И тем лишь и отделался.
Она приоткрыла рот и покачала головой.
— Ровно в двадцать четыре часа, — он отпустил ее руки, чтобы взглянуть на свои часы. — И вот я здесь, точка в точку.
А Галкин две недели не приходил в сознание на койке изолированной палаты ленинградского военного госпиталя: сильное сотрясение головного мозга.
— Нет, — сказала она, отступая, — нет, это невозможно. Я не назначала никакого свидания. Я не знаю вас.
— Вы не узнаете меня, Сидра? Гм, странно… Но я думаю, вы вспомните, кто я.
Но еще через неделю после того, как пришел в сознание, Галкин уже изводил главврача просьбами выписать его.
— И кто же вы?
— Не скажу. Вы должны вспомнить сами.
— Чего захотел. С подобными травмами иные навек остаются калеками…
Немного успокоившись, она внимательно рассмотрела его лицо.
На ее лице стремительно менялись выражения внимания и тревоги. Этот человек тревожил и зачаровывал ее. Она боялась его присутствия, но была заинтригована и чувствовала к нему тягу.
— Ну, товарищ военврач, ну как вас еще просить… А-а! Ну, вы же лучше меня знаете, что без пищи человек может около двух месяцев жить, Бауман, вон я книжку «Грач — птица весенняя» читал, восемьдесят суток не ел, объявив голодовку в царской тюрьме. Без воды…
Наконец, она покачала головой.
— Неделю, — подсказал врач.
— Нет, я не помню вас. Мистер Как-вас-там, я не назначала вам здесь свидания.
— Назначали, можете быть уверены.
— Неделю. А без воздуха сколько?
— Я точно знаю, что нет! — Она вспыхнула, оскорбленная его наглой уверенностью. — Я хотела свой мир, тот старый мир, который я знала…
— Но с одним исключением?
— Без воздуха? Минут пять, не более.
— Д-да… — Ее негодующий взгляд заколебался и гнев испарился. — Да, с одним исключением.
— И вы просили силы, чтобы создать это исключение?
— А вы меня уже сколько здесь держите?
Она кивнула.
Он усмехнулся и взял ее под руку.
— Ах, шельмец! Подвел-таки под монастырь. Ладно, в следующую… Да, в пятницу пусть встречают тебя.
— Ну, Сидра, значит, вы позвали меня и у нас здесь свидание. Я ответ на вашу просьбу.
Она позволила провести себя по узкому, с ведущими вверх ступеньками коридору, неспособная вырваться на свободу из магнетических прикосновений. Касание его руки было пугающим. Все в ней кричало от изумления — и одновременно жадно приветствовало это.
В пятницу выдалась нелетная погода, и за Галкиным явилась целая свита из самых-самых, остальные поджидали в расположении части: предстоял мини-водевиль.
Пока они шли под тусклыми редкими лампами, она украдкой наблюдала за ним. Он был высок и великолепно сложен. Толстые жилы напрягались на мускулистой шее при малейшем повороте головы. Одет он был в твидовый костюм с песочной текстурой, испускавший острый, приятный запах. Рубашка была с открытым воротом, грудь густо поросла волосами.
— Товарищ младший лейтенант! Вас с-с-срочно вызывает командир полка. В штаб, — немного переврал репризу «посыльный». — Форма одежды — парадная.
В подземном этаже замка не было слуг. Незнакомец быстро провел ее прекрасными комнатами к гардеробной, где взял ее пальто и накинул ей на плечи. Затем сильно сжал ее руки.
Наконец, она вырвалась. Прежний гнев захлестнул ее. В тихом сумраке вестибюля она увидела, что он по-прежнему улыбается, и это добавило пороху в ее ярость.
— Ну, не в комбинезоне ж и унтах попрусь.
— Ах! — вскричала она. — Что я за дура… Принять вас само собой разумеющимся. «Я пришел по вашей просьбе…» «Я знаю вас…» За кого вы меня принимаете? Уберите руки!
Присел перед топчаном, нащупал ручку чемодана, тянет его из потемок оттуда на свет — что-то не то. Вытянул — так и есть: к родной и кровной ручке приделан какой-то фанерный ящик и во чреве — правое колесо от И-16 вместе со стойкой.
Тяжело дыша, она метала в него яростные взгляды. Он не ответил. Лицо его оставалось невозмутимым. Как у змеи, подумала она, у змеи с гипнотическими глазами. Змея сворачивается кольцами в бесстрастной красоте и невозможно избежать ее смертельного очарования. Как высокая башня, с которой так и хочется прыгнуть… Как острая, блестящая бритва, легко проникающая в мягкое горло… Нельзя избежать…
— Уходите! — крикнула она в последнем отчаянном усилии. — Убирайтесь отсюда! Это мой мир! Здесь все мое, как я пожелала. Я не хочу делить его с вами, грязной, высокомерной свиньей!
— Ищук! Твоя работа?
Он молча схватил ее за плечи и притянул вплотную к себе. Пока он ее целовал, она пыталась вырваться из его сильных рук, убрать от него свои губы. И при этом знала, что, даже если он отпустит, она не сможет прервать этот бешеный поцелуй.
— О ца железяка? Не зовсим. Знайшел — я, а пер Кеша Игошин. На памьять о зустричи з Миколой Голубком.
Она всхлипнула, когда он ослабил хватку, голова ее откинулась назад. Однако, он сказал любезным тоном, словно продолжая светскую беседу:
— Вы хотите одного в вашем мире, Сидра, и должен быть я, чтобы помочь вам.
— Ну, драматурги…
— Ради небес, скажите, кто же вы?
— Я сила, которую вы призывали. Ну, а теперь идемте.
Рано выпросился Галкин из госпиталя: начал ощущать перегрузки даже при плавном наборе высоты, появлялось безразличие, терялось пространственное восприятие до того, что земля казалась вверху, голова становилась неимоверно тяжелой: наклони он ее — и уже не поднять. Дошло — сесть не мог, не ударившись о полосу, не «скозлив».
Ночь была черной, как деготь, когда они сели в двухместный автомобиль Сидры и поехали в Лондон. Дорога оказалась ужасной. Осторожно ведя автомобиль по краю, Сидра могла различать, по меньшей мере, белую линию, делящую дорогу пополам, и высокое бархатное небо на фоне агатового горизонта. Млечный Путь на горизонте казался длинной полоской рассыпанного порошка.
Отчетливо чувствовался дующий в лицо ветер. Вспыльчивая, безрассудная и своевольная, как всегда, она надавила ногой на акселератор и погнала ревущий автомобиль по темной опасной дороге, желая чувствовать холодный ветер на лбу и щеках. Ветер развевал позади ее волосы. Ветер переливался через ветровое стекло, как потоки холодной воды. Он будил в ней смелость и уверенность. И, что самое лучшее, он вернул ей чувство юмора.
А это уж совсем непонятное: из очередного вылета на задание Галкин вернулся с полдороги, и после приземления его самолет понуро затих в конце посадочной полосы.
— Как вас зовут? — не поворачиваясь, спросила она.
— А какая разница? — смутно долетел сквозь шум ветра его ответ.
— «Санитарку»! Срочно!
— Разница, конечно, есть. Не звать же вас «Эй!» или «Я говорю вам» или «Дорогой сэр»…
— Хорошо, Сидра. Зовите меня Эрдис.
— Я не вижу… Ребята, я ничего не вижу… Не это… Только не это…
— Эрдис? Это ведь не английское имя, верно?
— А вам не все равно?
И товарищи, помогая выбраться Галкину из кабины, старались не смотреть в его немигающие глаза.
— Не будьте таким таинственным. Конечно, не все равно. Я пытаюсь найти вам место.
— Вижу.
Врачи вернут ему зрение, но к тому времени с Финляндией будет уже подписан мирный договор. В ноябре начался конфликт, в марте закончился, из четырех месяцев провоевал Галкин менее двух, но в представлении к ордену Красной Звезды сказано будет, что сделал он 72 боевых вылета, уничтожив много живой силы и техники противника.
— Вы знаете леди Саттон?
— А самолетов-то сбил ихних сколько-нибудь? — спросит у приехавшего на отдых племянника Алексей Суров.
Не получив ответа, она взглянула на него, и по спине прошел холодок. У него был таинственный вид — силуэт на фоне полного звезд неба. Он казался неуместным в открытом автомобиле.
— Вы знаете леди Саттон? — повторила она.
— Самолетов? И в глаза не видел.
Он кивнул, и она снова обратила внимание на дорогу. Они оставили позади поля и мчались через лондонские пригороды. Маленькие квадратные домишки, одинаково скучных, грязных оттенков, проносились мимо с приглушенным «вхумп-вхумп-вхумп» — эхом шума их двигателя.
— Где вас высадить? — все еще веселая, спросила она.
— В Лондоне.
— А где именно?
САД
— На Челси-сквере.
— Вот как? Странно. Какой номер?
— Сто сорок девять.
Дивизию, пожалуй, надо было назвать комсомольской: самому комдиву едва-едва минуло двадцать семь лет. Но… не назвали. Просто 20-я САД. Строго официально. Неофициально — кто что придумает: кто — «детский САД № 20», кто — «смешная» вместо «смешанная», потому что сформирована она была из двух истребительных полков, одного бомбардировочного и одного штурмового, хотя о специальных самолетах-штурмовиках в то время и шепотом по секрету не говорилось ни в узких, ни в широких военных кругах.
Она разразилась смехом.
— Ваша наглость удивительна. — Она задохнулась и снова взглянула на него. — Это, видите ли, мой адрес.
ИЛ-2 появится потом, в июне 1942 года. И сразу станет чуть ли не легендарным.
— Я знаю, Сидра, — кивнул он.
— Вот разделывает он эти ихние танки… Как бог черепаху, — будут рассказывать потом восхищенно очевидцы.
Смех ее оборвался. С трудом подавив вскрик, она отвернулась и уставилась в ветровое стекло, руки ее дрожали на баранке. У мужчины, сидящего рядом с ней, не колыхался ни один волосок.
— Милостивые небеса! — вскричала она про себя. — Куда я попала?.. Кто это чудовище, этот… Отче наш, иже еси на небес, да святится имя твое… Избавь от него! Я не хочу его! Я хочу поменять мир! Прямо сейчас! Я хочу убрать из него этого…
— Ага, я тоже однажды наблюдал такую картину. На колонну «тигров» или «пантер» они всего вчетвером налетели, так те, веришь ли, ребята, сами начали на спину переворачиваться: лежачего не бьют…
— Бесполезно, Сидра, — сказал он.
Губы ее дернулись и она снова взмолилась: убери его отсюда! Измени все… что-нибудь… только убери его. Пусть он исчезнет. Пусть тьма и пустота поглотят его. Пусть он исчезнет…
— «Тигры» для «горбача» семечки: «фердинанды» напополам раскалывает, а у тех броня двести миллиметров толщиной.
— Сидра, — крикнул он, — прекрати! — Он резко толкнул ее. — Тебе не избавиться от меня таким способом… Слишком поздно!
«Горбачом» ИЛ-2 прозывался не за сходство с китом: сутулила самолет кабина стрелка. Звали его еще «утюгом» — за непостижимо низкий бреющий полет.
Она прекратила молиться, паника охватила ее и заморозила мысль.
— Придумай немцы такую оказию — русский Иван оглоблей сбивал бы их.
— Когда ты выбрала свой мир, — старательно объяснил он ей, как ребенку, — ты вверила ему себя. Ты не можешь раздумать и поменять его. Разве тебя не предупреждали?
Не придумали ни немцы, ни итальянцы. И так, наверно, и осталось загадкой для их авиационных конструкторов, за счет чего советский «ильюша», держится в воздухе, имея полетный вес, превышающий расчетную подъемную силу. Такими феноменальными способностями обладает только майский жук, но хрущ — существо живое, а у этой железной болванки с крыльями откуда что бралось…
— Нет, — прошептала она, — не предупреждали.
Тыловые фрицы звали русский самолет-штурмовик летающим танком. Да он и предназначался для борьбы с танками ползающими и по огневой мощи не уступал им, а даже превосходил. Одни противотанковые бомбы чего стоили… И русский летающий танк наводил ужас с таким же успехом на немецкие прифронтовые аэродромы, на мотоколонны, на склады, на железнодорожные эшелоны, на речные и морские суда…
— Ну, так знай теперь.
Она была немая, оцепенелая и одеревеневшая. Но не до конца.
Если тыловые немцы звали ИЛ-2 летающим танком, то фронтовые — черной смертью. Откреститься от этой смерти нельзя было никакими крестами: ни на корпусах танков, ни на фюзеляжах «мессершмиттов», ни на стволах зенитных пушек. Танковые пулеметы его не брали, пушки для стрельбы по воздушным целям для танков не рассчитывались, «мессера» атаковать сверху не решались из боязни врезаться в землю, а зенитки и подавно ничего не могли с ними поделать: «ИЛы» ниже их дульных тормозов летали.
Молча она последовала за ним. Они вошли в сад перед домом и остановились. Эрдис объяснил, что нужно войти в дом через заднюю дверь.
— Нельзя же, — сказал он, — открыто входить для убийства. В любом путном детективе так не делается. А мы в реальной жизни и нужно проявлять осторожность.
Потом, когда появятся реактивные снаряды, ИЛ-2 будут звать еще и летающей «катюшей».
В реальной жизни, истерично подумала она, пока они шли. В реальной! Существо в убежище…
Потом и 20-ю САД (только один А. И. Покрышкин собьет 59 самолетов, но это потом) будут расшифровывать как снайперская авиадивизия, а пока…
— Похоже, вы опытны в подобных делах, — сказала она вслух.
— Пойдем через сад, — сказал он, легонько касаясь ее руки. — Нас не должны видеть.
А пока роль штурмовиков суждено было исполнять стареньким И-15, И-15(бис), И-153, И-16… И пока в дивизию была собрана вся обстрелянная и необстрелянная молодежь. И командиром назначен двадцатисемилетний генерал-майор авиации Александр Степанович Осипенко…
Тропинка между деревьями была узкой, а трава и колючий кустарник по обеим ее сторонам высокими. Она последовала за Эрдисом, когда они миновали железные ворота и вошли. Он пропустил ее вперед.
И не случайно по боевой и политической подготовке его дивизия значительно превосходила аналогичные авиасоединения:
— Что касается опыта, — сказал он, — да, я вполне опытен. Вы должны знать это, Сидра.
Она не знала. Она не ответила. Вокруг густо росли деревья, кусты и трава, и, хотя она сотни раз ходила по саду, они казались нелепыми и чужими. Они были неживыми… И слава богу за это. Она еще ничего не понимала, но видела, что они выглядят, точно каркасы, словно уже принимали участие в каком-то подлом убийстве или самоубийстве много лет назад.
«С первого дня войны, — писала газета «Красная звезда», — летчики части Героя Советского Союза Осипенко храбро сражаются с врагом. Под их ударами уже нашли свою гибель 126 неприятельских машин…»
Вонючий дым в глубине сада заставил ее закашляться, и Эрдис похлопал ее по спине. Она задрожала от его прикосновения, остановилась, кашляя, и почувствовала на плече его руку.
Она ускорила шаги. Его рука соскользнула с плеча, он взял ее под руку. Она выдернула руку и побежала по тропинке, спотыкаясь на высоких каблучках. Позади она услышала приглушенное восклицание Эрдиса и его шаги, когда он поспешил за ней. Тропинка полого спускалась к маленькому заболоченному пруду. Земля стара сырой и скользкой. Несмотря на теплую ночь, кожа Сидры покрылась пупырышками, а шаги позади приближались.
Да, только за первый месяц Великой Отечественной 20-я САД двумя полками сбила в воздушных боях 126 вражеских самолетов, почти вдвое больше количественного состава этих истребительных полков. За триста дней войны 20-я САД совершит более 20 тысяч боевых вылетов, собьет и уничтожит 420 немецких стервятников.
Дыхание Сидры стало прерывистым, а когда тропинка вильнула и начала подниматься, Сидра почувствовала, что легкие горят огнем. Ноги заныли, казалось, в следующее мгновение она рухнет на землю. Между деревьями она увидела железные ворота на другом конце сада и рванулась к ним из последних сил.
Но что, в замешательстве подумала она, делать дальше? Он настигнет меня на улице… Возможно, даже раньше… Я должна вернуться к машине… Нужно уехать… Я…
Десять летчиков этой дивизии будут в числе первых Героев Советского Союза, а капитан Анатолий Морозов 7-го июля 1941 года первым таранит вражеский истребитель, сбив его.
В воротах он схватил ее за плечо, и на долю секунды она была готова сдаться, но тут услышала голоса и увидела людей на другой стороне улицы. Она закричала: «Эй!» и побежала к ним, громко стуча каблучками по тротуару. Когда она подбежала, они обернулись.
В очерке «С первых часов — в бой!», опубликованном газетой «Советская Молдавия» в июне 1986 года, Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации А. Осипенко с большой любовью напишет о них и о соединении:
— Извините, — пробормотала она, — мне показалось, я вас знаю. Я шла через сад…
Она резко замолчала. Перед ней стояли Финчли, Брафф и леди Саттон.
«…Наша 20-я смешанная авиационная дивизия была родной семьей многих прославленных военных летчиков. Среди них трижды Герой Советского Союза маршал авиации А. И. Покрышкин, бывший старший лейтенант, а ныне маршал авиации Герой Советского Союза И. И. Пстыго, также геройски сражавшийся в небе Молдавии. В одном ряду с ними стоят и славные красные соколы — Герои Советского Союза капитаны А. Карманов и А. Морозов, лейтенанты М. Галкин и К. Селиверстов, которые совершили ратные подвиги в начальный, самый трудный этап Великой Отечественной войны.
…Бои 41 года были для всех нас, их непосредственных участников, теми самыми боевыми «университетами», которые помогли обрести необходимый опыт, познать и понять сильные и слабые стороны врага, научиться без промаха, тактически грамотно и искусно бить его в воздухе и на земле».
— Сидра, дорогая! Какого дьявола ты здесь делаешь? — спросила леди Саттон. Она подалась вперед, всматриваясь в лицо Сидры, затем подтолкнула локтями Браффа и Финчли. — Девушка бежит через сад. Попомни мои слова, Крис, это неспроста.
А тогда, в начале 1942 года, А. Осипенко был отозван в Москву и утвержден в должности командующего истребительной авиацией ПВО территории всей страны, затем назначен командиром 8-го авиационного истребительного корпуса Резерва Верховного Главнокомандования, и за период боевых действий летчики его совершили 21 586 самолетовылетов, провели 676 воздушных боев, сбив 735 вражеских самолетов, и уничтожили на аэродромах противника 151.
Отважный и опытный и хорошо изучивший еще в Испании психику фашистских летчиков, А. С. Осипенко применил против них уникальный по своему решению фактор психологического воздействия, приказав покрасить в красный цвет капоты своих истребителей от редукторов до плоскостей, и немцы боялись их, как черти ладана, и до того часто уклонялись от боя с «красноносыми», что гитлеровское командование вынуждено было издать специальный приказ, в котором за сбитый русский самолет с красным носом сулило большую сумму денег и Железный крест. Но все равно не прельщались.
— Похоже, ее напугали, — отозвался Брафф. Он шагнул в сторону и пристально поглядел через плечо Сидры. Его белая голова светилась при свете звезд.
Командованием 20-й САД был использован и такой психологический фактор — сопровождение эшелонов с эвакуируемыми. Зная об этом, вызывались сами те летчики-истребители, чьи семьи вывозились в тыл, и ни одна бомба не упала ни на один из отправленных поездов с мирным населением, покидающим города и села Молдавии. И первым воздушным боем с вражескими пикирующими бомбардировщиками руководил лейтенант Михаил Галкин, командир звена 4-й эскадрильи 4-го истребительного авиаполка, о котором как о лучшем писала впоследствии «Красная звезда»:
Сидра, наконец, отдышалась и обернулась. Эрдис стоял тут же, спокойный и вежливый, как и прежде. Бесполезно пытаться объяснить, беспомощно подумала она. Никто не поверит. Никто не поможет.
«Только майор Орлов и его боевые друзья сбили больше десятка «мессершмиттов», до полутора десятков «юнкерсов» и «хейнкелей»».
И полдесятка из них к тому времени числилось на лицевом счету лейтенанта Галкина.
— Всего лишь небольшой моцион, — сказала она. — Такая прелестная ночь.
К нему и направили корреспондента фронтовой газеты, присланного после публикации в «Правде».
Товарищ об авиации знал, похоже, только то, что она летает, но держал форс и лез в такие дебри, путая элероны с лонжеронами, консоли со шпангоутами, струбцины со стремянкой и божий дар с яичницей, что зубы ныли от сдерживаемой улыбки.
— Почему вы так внезапно ушли, Сидра? — спросил Финчли. — Боб был в ярости. Мы только что отвезли его домой.
— А какой фирмы первый самолет вы сбили? — задал наконец деловой вопрос журналист.
— Я… — Какое безумие! Она же сама видела, как Финчли исчез за огненной завесой менее часа назад — исчез в выбранный им мир. Но вот он стоит здесь и задает вопросы.
— Какого типа? Ю-88.
— Но Финчли был и в вашем мире, Сидра, — пробормотал Эрдис. — И он до сих пор здесь.
— Бомбардировщик, знаю такой. Ну, и как вы его…
— Но это невозможно! — воскликнула Сидра. — Не может быть двух Финчли!
— Как? Да почти случайно. Барражирую над заданным объектом, смотрю — летит оттуда.
— Двух Финчли? — повторила леди Саттон. — Понятно, где вы побывали, моя девочка. Вы пьяны! Пьяны в доску! Беготня по саду! Моцион! Два Финчли!
— С нашей территории?
А леди Саттон? Она же мертва. Она тоже здесь?! Они же убили ее менее часа…
— Да, возвращался уже… Нашкодил и явно торопится улизнуть: скорость крейсерская, высота меньше тысячи метров. Ну, думаю, хоть бы первый блин да не комом… Пропустил его под себя, пикирую, сближаясь до верного, а он лупит трассирующими, давит на все гашетки. Терплю. Дал короткую, длинную некогда, врезался бы, заложил крутой вираж — и вниз…
— А почему не вверх?
— Это другой мир, Сидра, — снова пробормотал Эрдис. — Это ваш новый мир, и леди Саттон принадлежит ему. Все принадлежат ему… кроме вашего мужа.
— Вверх он меня стволом пулемета бы проткнул.
— Промазал, значит.
— Но… даже несмотря на то, что она мертва?
— Не промазал, но и не пронял, у них там броневые спинки в палец толщиной. Отваливаю вниз, делаю разворот и, прикрываясь его же плоскостями, захожу под брюхо. Тут он меня и потерял.
— Кто это мертв? — вздрогнув, спросил Финчли.
— И все?
— Мне кажется, — сказал Брафф, — лучше всего отвести ее домой и уложить в постель.
— Все. Пытался, конечно, скольжением на левое крыло сбить пламя — высоты не хватило, и на бреющий полет перешел, чтобы, не выпуская шасси, приземлиться, тоже поздно, врезался плоскостью и носом.
— Нет, — возразила Сидра, — нет. Не надо… В самом деле, со мной абсолютно все в порядке.
— А другие четыре как были сбиты, помните?
— О, оставьте ее, — хмыкнула леди Саттон, перекинула пальто через свою толстую руку и двинулась дальше. — Вы же знаете наш девиз, милочка: «Никогда не вмешиваться». Увидимся с вами и Бобом в убежище через неделю, Сидра. Доброй ночи…
— Другие? Других придется, кажется, обождать, товарищ спецкор, — поднялся Галкин со стояночной тормозной колодки.
— Доброй ночи.
— А что случилось?
Финчли и Брафф двинулись за ней — три фигуры, слившись с тенями, исчезли в тумане. Сидра услышала голос Браффа:
— Да с запада ползет как-то… «Хейнкель». В общем, остальное увидите сами…
— Девиз должен быть: «Ничего не стыдись…»
По положению готовность № 1 Галкин должен был дежурить в кабине самолета, но ради случая комиссар эскадрильи, сопровождающий журналиста, разрешил летчику покинуть пост, надеясь на его зоркость, и теперь помогал разбрасывать по сторонам маскирующие самолет ветки…
— Чушь, — раздался в ответ голос Финчли. — Стыд — это чувство, которого мы жаждем, как и прочие ощущения. Он заставляет…
— А почему он не навстречу немцу взлетел? — недоуменно смотрел вслед истребителю товарищ из газеты.
Голоса смолкли в отдалении.
И вернулась дрожь страха. Сидра поняла, что они не видели Эрдиса… не слышали его… даже не подозревали о нем.
— Во-первых, потому что взлетают против ветра, во-вторых, сначала нужно необходимую высоту набрать. В-третьих…
— Естественно, — прервал ее мысли Эрдис.
— Почему естественно?
— Вы знаете, — покраснел специальный корреспондент, — а я ведь еще не писал о летчиках…
— Поймете позже. Сейчас нам предстоит совершить убийство.
— Ничего, напишете. Смотрите, не отвлекайтесь, Галкин вам пересказывать бой не будет…
— Нет! — закричала она, вся дрожа. — Нет!
— Вот как, Сидра? И это после того, как вы столько лет думали об убийстве? Планировали его? Любовались им?
В-третьих, не досказал комиссар, строжайше было запрещено всем летчикам рассекречивать свои аэродромы, и 20-я САД всю войну славилась таким искусством маскировки, что немецкая воздушная разведка не могла обнаружить их не только на советской территории, но потом и на своей, изученной до квадратного сантиметра. И так и останется загадкой для командования гитлеровских люфтваффе, откуда поднимались на перехват «яки» и «аэрокобры» Покрышкина, принявшего к тому времени дивизию и приспособившего под взлетно-посадочную полосу широкое шоссе, в лесопосадках вдоль которого прятал он свои истребители. С ума сойдешь, а не догадаешься.
— Я… Я слишком расстроена… У меня не хватит духу…
— Успокойтесь. Идемте.
А идея эта якобы пришла после того как младший лейтенант Юра Яблочкин спас от явного плена самого Иосипа Броз Тито с его радисткой, посадив связной самолетик По-2 на дорогу и умыкнув окруженных из-под носа уже ликующих в злорадстве фашистов.
Они вместе поднялись по нескольким ступенькам узкой улочки, свернули на гравиевую дорожку и прошли через ворота, ведущие на задний двор. Взявшись за ручку двери черного хода, Эрдис повернулся к ней.
— Настал ваш час, Сидра, — сказал он. — Пришло время, когда вы разорвете узы и будете жить вместо того, чтобы мучиться. Настал день, когда вы сведете счеты. Любовь — хорошо, ненависть — еще лучше. Прощение никчемная добродетель, страсть — всепоглощающая и конечная цель жизни.
Но в этот раз бомбардировщик, видимо, успел засечь, откуда поднялся русский истребитель, и, судя по тому, как быстро развернулся и лег на обратный курс Хе-111, Галкин тоже понял, что шел он налегке с провокационной целью выявить место базирования 4-го авиаполка, и упустить разведчика значило обречь на явную гибель от массированного налета фашистов десятки машин.
Он открыл дверь, схватил Сидру за локоть и втащил за собой в прихожую. Здесь было темно и полно странных углов. Осторожно пробираясь в темноте, они добрались до двери, ведущей на кухню, и открыли ее. Сидра издала слабый стон и повисла на Эрдисе.
Кухня изменилась. Плита и раковина, сушилка, стол, стулья, стенные шкафы и все остальное неясно вырисовывались, искаженные, как заросли безумных джунглей. Голубоватый отблеск мерцал на полу и вокруг него шевелились тени.
Настиг он врага над самым аэродромом и, зайдя так же снизу из-под плоскости, прошил длинной очередью бок бомбардировщика ближе к хвостовому оперению. Но и сам успел поймать несколько пуль левой плоскостью.
Они были застывшим дымом… полужидким газом. Полупрозрачные глубины кружились и соединялись с тошнотворной волной запаха навоза. Я словно гляжу в микроскоп, подумала Сидра, на существ, которые портят кровь, которые пенят водный поток, которые наполняют болота зловонием… И самое отвратительное, что все они являются колеблющимися изображениями моего мужа, Роберта Пила. Двадцать Пилов неясно жестикулировали и шепотом напевали:
Quis multa gracilis te puer in roza,
Perfusus liguidis urget odoribus Grato,
Sidra, sub antro?
— Ладно, зайдем с другого боку.
— Эрдис! Что это?
После вторичной атаки «Хейнкель» дал крен заглохшим мотором, с третьего захода за самолетом потянулся черный шлейф.
— Еще не знаю, Сидра.
— Ага, зачадил.
— Это призраки?
— Мы скоро узнаем.
Горящий самолет резко пошел на посадку и, едва успев выпустить шасси, так ударился о землю, что стойки не выдержали и вместе с колесами разлетелись в стороны.
Двадцать парообразных фигур столпились вокруг них, продолжая напевать. Сидра и Эрдис прошли вперед и остановились у края сапфирового блеска, горевшего в воздухе в нескольких дюймах над полом. Газообразные пальцы тыкали в Сидру, скользили по ней, щипали и толкали. Голубоватые фигуры сновали вокруг с шипящим смехом, в диком экстазе шлепая себя по голым задницам.
— Ну, у наших куда крепче ноги, — отметил про себя Галкин, сравнив свою «посадку» на лед Ладожского озера с этой на овсяное поле.
Удар по руке заставил Сидру вздрогнуть и закричать. Она опустила глаза и увидела необъяснимые бусинки крови на белой коже своего запястья. Она застыла, как зачарованная. Подняла руку ко рту и почувствовала на губах солоноватый вкус крови.
И видя, как из кабин упавшего самолета выскакивает и расползается чудом уцелевший экипаж, среди которого выделялся белым кителем командир, Галкин с пикирования открыл по немецким летчикам огонь:
— Нет, — прошептала она, — я не верю в это. Это мне просто кажется.
— Все равно не дам уйти гадам. Ишь, обнаглели, летают тут в белых мундирах, как на парад, — прижимал он пулеметными очередями и держал немцев до тех пор, пока к месту падения горящего «хейнкеля» не пришла автомашина с бойцами батальона аэродромного обслуживания.
Она повернулась и выскочила из кухни. Эрдис бежал за ней по пятам. А голубые призраки пели замирающим хором:
Подняли одного фашиста, обезоружили этого в белом, усадили пленных в машину и собрались уезжать, шофер уж и дверцу кабинки захлопнул.
Qui nun le fruntur kredulus aursa;
Qvi semper vakuum, semper amabilem,
Spetam, nquiz aurea Fallos…
— Да они что… Не знают, сколько человек в экипаже «хейнкеля». Ну, ведь уйдут же, линия фронта рядом… О, бестолочи!
Достигнув подножия винтовой лестницы, ведущей на верхний этаж, Сидра схватилась за перила, чтобы не упасть. Свободной рукой она провела по лбу, стирая соленый привкус с губ, заставляющий сжиматься желудок.
Пронесся, на бреющем, вровень с бортами грузовика, показав на пальцах, из скольки, и, взмыв вверх, спикировал, на залегших в овсе немецких летчиков.
— Мне кажется, я знаю, что это было, — сказал Эрдис.
— А-а, теперь от этих фениморов куперов они уже не уйдут, — успокоился Михаил, заметив бегущих по полю и машущих руками вездесущих деревенских ребятишек.
Она уставилась на него.
А на стоянке его дожидался корреспондент и в таких деталях описывал впервые увиденный воздушный бой сменщику Галкина, будто он сам его провел.
— Нечто вроде обручальной церемонии, — небрежно продолжал он. — Вы читали что-то подобное, не так ли? Странно, верно? Какие мощные влияния в этом доме. Вы узнали эти призраки?
Она устала покачала головой. К чему было думать… говорить?..
— Следите за газетой, Михаил Петрович, «Интервью с показом» будет называться очерк о вас. Поздравляю.
— Нет? Но это неважно. Меня никогда не волновали непрошенные призраки. Больше нам ничто не помешает… — На секунду он замолчал, потом указал на лестницу. — Я думаю, ваш муж наверху. Идемте туда.
— Не с чем. Вот если бы он на бомбежку летел, тогда бы еще куда ни шло… А этот скорей всего блуданул. Или прогуливался чин какой-то.
Они стали подниматься по темной винтовой лестнице. Сидра боролась с последними проявлениями благоразумия.
— Да, да, да! Нет, не «Интервью с показом» — «Последний моцион» заголовок будет! А?