— Да, доктор Грэнвилл! — Гертруда дружески пожала ему руку. — Сюда, пожалуйста.

— Вы что, не знаете? Он нынче утром скончался!

— Сюда, пожалуйста, — повторила она с вежливой улыбкой.

Грэнвилл позволил провести себя через зал, вяло возражая на ходу:

— Это, водимо, какая-то ошибка. Не может Ковен меня ждать. Да я и не договаривался о встрече. Тут его охватило смятение. — Он вообще никого ждать не может! Если он Сидни Альберт. А вашего как зовут? Это сын или племянник? Или кто?

— Доктор, вот сюда, по этому проходу.

— Нет, постойте! Давайте разберемся. Вы же не ждете, что я…

Гертруда с облегчением перебила:

— Это мистер Шарп, наш офис-менеджер.

Из-за стола выскочил низкорослый, но резкий в движениях мужчина с головой, чем-то напоминающей дятла, и выбросил навстречу Грэнвиллу ладонь для рукопожатия.

— Мистер Шарп, — представила Гертруда, — это доктор Грэнвилл. Встреча с мистером Ковеном назначена на четыре часа.

Шарп стиснул руку Грэнвилла.

— Да-да, конечно. Доктор, как я рад познакомиться с вами! Это истинное удовольствие. Наслышан, наслышан. Молодое восходящее светило медицины! — Мистер Шарп заговорщицки подмигнул. — Чего уж тут скромничать, хе-хе. Прошу сюда, сэр.

Он потянул Грэнвилла к ореховой двери напротив парадного входа.

— Доктор, вы прибыли минута в минуту. Позвольте вас поблагодарить и поздравить! К сожалению, точность — это почти утраченное искусство. Люди нынче необязательны до неприличия…

— Мистер Шарп, погодите…

— Тогда как вся теория эффективного управления бизнесом, — разглагольствовал мистер Шарп, — зиждется на…

— Да послушайте же! Точность моя тут ни при чем. Никто мне не назначал. И не могу я встретиться с Сидни Ковеном!

— …точности, четкости, оперативности и умении пенить время. — Шарп стукнул в ореховую дверь и, распахнув ее, воскликнул: — Мистер Ковен, пришел доктор Грэнвилл! — После чего шагнул назад.

Из глубины кабинета слабо прозвучало:

— Здравствуйте, доктор Грэнвилл. Входите, пожалуйста. А вы, Шарп, свободны.

Какой странный голос! Даже не надломленный — изувеченный. Насторожившись, Грэнвилл медленно вошел в кабинет, и Шарп проворно затворил за ним дверь.

В небольшом квадратном помещении с невзрачными серыми стенами, таким же серым ковром и затемняющими окна вишневыми шторами сумрак рассеивали два конуса света. Один падал от лампы на небольшой письменный стол, за которым сидел болезненного вида мужчина с суровыми чертами лица, глаза его прятались за черными очками. Второй освещал диван в стиле ампир и лежащего на нем Сидни Ковена.

Его вытянутое окостеневшее тело было прикрыто серым вельветовым пледом. Лежал он совершенно неподвижно, голова чуть повернута набок, так, чтобы черные глаза могли видеть всю комнату. Угрюмое лицо обезображено, как будто его били ногами. И вообще этот человек больше походил на неаккуратно подготовленный к погребению труп.

Жутким увечным голосом Ковен проговорил:

— Спасибо, что явились на встречу. Прошу не беспокоиться из-за моего плачевного состояния… Впрочем, вы же медик, вам положено. Этот джентльмен — мистер Арно. Мы с ним…

— Ковен, но вы же мертвы! — Грэнвилл отважился шагнуть вперед и повторил: — Мертвы!

— Тише. Успокойтесь.

— Смерть до прибытия, сегодня утром. Сломанный позвоночник. Руки всмятку… ребра в крошево… Лопнувшее сердце. Вы труп, Ковен.

— В этом никаких сомнений, доктор. Но сейчас…

— Но сейчас то, что от вас осталось, лежит на диване, смотрит на меня и говорит. Господи, что же происходит…

— Да помолчите же и послушайте! — Страдальческий голос вновь до глубины души потряс Грэнвилла. Впрочем, Ковен тут же перешел на вежливый тон: — Мистер Арно исключительно занятой человек, он не может терять время попусту. Пожалуйста, сядьте… стул вон там, возле стола. Лучше сесть, пока не упали.

Грэнвилл опустился на стул, не смотря на Арно. Он не отрывал глаз от Ковена.

— Ну что же, Арно, проверьте его, — мученически прошептал Ковен — Это тот человек, о котором я вам рассказывал.

— А, Грэнвилл… — Голос Арно, равнодушный и холодный, напоминал фонограмму.

— Да.

— Меня зовут, Чарлз Грэнвилл, — в крайнем смятении пробормотал тот, о ком шла речь. — Я интерн в окружной больнице. Двадцать пять лет, обручен, здоровье хорошее. Голосов не слышу, видений и откровений тоже не бывает…

Черные глаза впились в него, заставив замереть и умолкнуть.

— Арно, этот молодой человек исключительно опасен, — сказал Ковен, — Он вынудил меня пойти на нестандартные и очень дорогостоящие меры. А вы, Грэнвилл, слушайте внимательно. Я собираюсь рекомендовать вас мистеру Арно. Для вас это большая честь.

— Ничего я слушать не буду. Ничего!

Ковен хихикнул и продолжил:

— Обычный человек проживает ничтожную жизнь и умирает ничтожной смертью. То и дело ему кажется, что его бытие — это фикция… симуляция… Что в действительности он способен на нечто намного большее.

— И ведь способен, — подтвердил Арно, тихо шевельнувшись за спиной у Грэнвилла.

— Но его научили пожимать плечами и верить, что ключи, которые он находит, — всего лишь сны… видения… галлюцинации. Совсем не таков наш доктор Грэнвилл. — В дребезжащем голосе появились ирония и горечь. — Этого молодого человека на мякине не проведешь. Он ученый-поэт. Общественное давление… моральное воздействие… террор… шантаж… Ничем таким не заглушить крепнущей в его мозгу уверенности. Он уже начал улавливать сигналы Старра. Вскоре он будет слышать их явственно, а потом и понимать.

— Старр! — вскочил на ноги Грэнвилл. — Это имя! Значит, я был прав! И я действительно…

Рука Арно легла сзади на его плечо, заставив опуститься на стул. Грэнвилл хотел было повернуться, но Ковен поспешил предостеречь:

— Доктор Грэнвилл, не надо этого делать. Мистер Арно снял очки, вам будет в высшей степени неприятно.

— Вы очень неосмотрительны, молодой человек, — проговорил Арно. — Доставили мистеру Ковену уйму хлопот.

— Сегодня утром я заблокировал Старра, — сообщил Ковен, — Очень дорогой ценой — пришлось броситься под грузовик. Но как иначе я мог гарантировать, что он не прорвется? Старр был уже в шаге от финального контакта с нашим другом.

— Ведь мы не можем допустить подобное, правда, доктор? — с безликой любезностью спросил Арно.

— Послушайте, — произнес Грэнвилл, — все это полная чепуха… Снаружи здание выглядит как офис… заурядная контора…

— Естественно. — Ковен рассмеялся без малейшей тени веселья: рот, горло, грудь шевелились, производили звуки, но это был смех попугая. — Естественно.

— Зато внутри ничего обычного. Безумные разговоры, сумасшедшие люди. Встречи, которые я никому не назначал…

— Я это сделал, доктор Грэнвилл, — сказал Ковен. И снова засмеялся как попугай. — Я назначил вам встречу на сегодняшнее утро.

— С помощью мисс Гарднер, — подхватил Арно, повторяя ту же механическую имитацию смеха.

— Вы мертвы! — вскричал Грэнвилл. — А вы лжец!

Рука на плече Грэнвилла вновь удержала его на месте, повернуться он не осмелился.

Обращаясь к Арно, Ковен спросил:

— Готово?

— Все готово.

— Это будет сложно?

— Интересно, но несложно, — Арно не торопясь обошел вокруг стула и остановился перед Грэнвиллом, глядя на него сверху через вновь надетые непроницаемые черные очки.

— П-послушайте… — начал Грэнвилл.

— Нет, доктор Грэнвилл, это вы меня послушайте, — перебил Ковен, — Я должен сделать два заявления. Первое — это предложение для вас. Согласны ли вы присоединиться к нам? Добровольно? Стать одним из нас?

— К кому присоединиться? К чему?

— Ну, это, доктор, можно объяснить разными способами. Скажем… — Ковен тщательно подбирал слова. — Скажем, так: существует психиатрическая лечебница, и мы — санитары. И вот за оградой появляется чужак и подбивает на побег пациентов…

— Так я вам понадобился в качестве санитара?

— Это всего лишь один из способов объяснить — Ковен ненадолго задумался, — Вот другой. Допустим, у нас есть сокровище и мы его охраняем. Кто-то узнал комбинацию к цифровому замку и готов растрезвонить об этом на весь белый свет.

— И я должен стать охранником?

— Вариант объяснения, не более того. Доктор, вы что-нибудь слышали о балансе сил в природе? Да, конечно, слышали. Природа — это не только ваша Земля, это нечто гораздо большее. На сегодняшний день мы имеем весьма хрупкое равновесие. Мистер Старр вознамерился его нарушить, разбудив вас и ваших друзей. Мы же хотим, чтобы ваш сон продолжался.

— Сон?

— Сон, — повторил Арно. — Назовем это так.

— Но вы, доктор, сейчас на грани пробуждения, — вздохнул Ковен. — И мы предпочли бы, чтобы вы, так сказать, встали с той ноги. Чтобы вы оказались заодно с нами, а не со Старром. Вы будете ценным приобретением. Что вы ответите?

Наступила пауза. Грэнвилл посмотрел на Арно, застывшего перед ним в напряженной высокомерной позе, черные очки его отбрасывали искаженный свет. Посмотрел на мертвое тело и живые глаза Ковена.

— Я ничего не знаю, — медленно проговорил он, — и ничего не понимаю. Чувствую только одно: вы мне не нравитесь. Вы мне не нравитесь, и я вам не верю. — И торопливо закончил: — Не желаю быть санитаром. Не желаю быть охранником. Кем бы вы ни были, я к вам не присоединюсь. На этом все.

— Что ж, очень жаль, — вновь прозвучал надломленный голос. — В таком случае перехожу ко второму заявлению. Ваш потенциал должен быть разрушен. Вы будете нейтрализованы.

— То есть убит?

— Это один из способов объяснения, доктор. Скажем, так: либо вы доброволец, либо — призывник. Когда, Арно?

— Сегодня вечером. Я все устрою.

— Отлично. — Блестящие черные глаза уставились на Грэнвилла. — Спасибо, доктор, что встретились со мной. А сейчас можете идти.

Грэнвилл встал:

— Если это убийство, зачем тянуть? Почему не…

— Доктор, не надо ничего говорить. Уходите.

Арно проводил его до двери, отворил ее. С дивана подал голос Ковен:

— Вы понимаете, что вам назначена еще одна встреча, на сегодняшний вечер? Вы понимаете, что не можете уклоняться от наших приглашений?

Грэнвилл, пятясь к двери, пробормотал:

— Ковен, но вы же м-мертвы! Ничего не понимаю…

Вновь он услышал фальшивый смех покойника, а затем:

— Au revoir[151], доктор.

Захлопнулась дверь, Грэнвилл повернулся и поплелся через лабиринт проходов между столами к входной двери. Он был в шоке, голова кружилась. Сквозь грохот камнедробилок в ушах донеслось бодрое «до свидания» Шарпа, затем Гертруды… телефонистки… Он бросился к машине, увидел Джинни… почему-то в трех экземплярах; она распахнула дверцу — и замерла в изумлении, только губы шевелились, не произнося ни звука. Потом были рев и оглушающий удар по макушке… и темнота.

— Да, — сказал Чарлз кишащим вокруг бесформенным чудовищам, — Потому что это неправда, потому что звук и свет говорят без голосов и можно стать музыкой и слышать мысли…

— Что это? — И повторил, не говоря: — Что это? Кто?

Он отмахнулся от пристававшего и завертелся в дикой спешке.

— Две части души — это музыка и боль, — энергично докладывал он, — И краски гремят, поют, звенят, плачут и кричат от страха и боли, увидев звук… Чей?

— Старр, — повторил пристававший. — Это Старр.

— О эти голоса, что поют, и звенят, и сливаются с музыкой, и сколь дивно сие смешение диковинных языке» в широчайшем диапазоне и величайшем параллаксе…

— Чарлз Грэнвилл!

— Что?

— Доктор Грэнвилл?

— Вы что-то сказали? Вы говорите? Вам от меня что-то нужно?

— Это Старр. Ты слышишь? Способен слышать? Это очень важно!

— Кто…

— Постарайся это запомнить. Ты должен запомнить!

— Кто это?

— Чарлз, мы сможем помочь, если ты…

— Я вас не слышу! Что? Что?..

— Мы хотим дать тебе ключ. Ты его должен запомнить. Слушай, Чарлз. Слушай, слушай! Уже началось. Слушай узор. Слушай, Чарли…

Чья-то ладонь обрушилась на челюсть Грэнвилла, в ушах зашумел водопад. Он повернул голову, спасаясь от новой пощечины, но удар следовал за ударом.

— Слушай меня, Чарли, — повторял Гарднер. — Не спи, приятель. Слушай. Просыпайся! Очнись! Очнись, малыш!

Вскинув кверху руки, Грэнвилл вскричал:

— Не надо меня трогать! Не хочу!

Гарднер схватил одной рукой его запястья и вгляделся в лицо.

— Спокойно, друг. — И ловко сунул под нос пузырек.

Резкий запах нашатырного спирта сразу заставил Грэнвилла открыть глаза. Он лежал на эмалированном столе в отделении «скорой помощи». На фоне окна застыл силуэт Джинни, сжавшей кулачки перед грудью.

— Хватит нашатыря, — пробормотал Грэнвилл. — Я очнулся. Я… — И тут он воскликнул: — Молчите! Я должен что-то запомнить!..

Он попытался удержать в памяти растворяющийся узор.

— Вот что, Чарли…

— Закрой рот! — Но требовать того же от уличного транспорта и больничного было бесполезно. — Нет, не получается…

К столу подошла Джинни, на ее лице читался страх.

— О Чарлз… — Она судорожно сглотнула и попыталась начать снова: — Чарлз, я…

— А, Джинни! Привет, Джинни… — Он сел на столе и нащупал повязку вокруг макушки, — Кто задул мой светильник?[152]

— У тебя был обморок, — не сводя с него глаз, ответил Гарднер, — Как раз когда ты садился в машину. Повалился головой вперед, Джинни повезла тебя в больницу. Ноги торчали наружу, их обдувало ветерком. Весьма поучительное и занятное зрелище для множества очевидцев.

— Ну и денек… — Грэнвилл встал на ноги и пошатнулся, Джинни поспешила обнять его. Взгляд интерна обежал облицованные кафелем стены и остановился на лице невесты. — Я видел Ковена.

— Ковена? — эхом повторил Гарднер. — Того задавленного психа?

— Я его видел.

— И убежал от него в панике? Доктор, с каких это пор ты боишься мертвецов?

— Он не мертвец.

— А вот с этого места поподробнее!

— Он не мертвец, — настойчиво повторил Грэнвилл и взял девушку за руку. — Сегодня утром Джинни с ним разговаривала. А я с ним потом встречался. Он живой. Говорит, что был вынужден броситься под машину, чтобы меня разбудить… не допустить, чтобы я и дальше спал.

— Мы с тобой что, на второй круг заходим? — насупился Гарднер.

— Он еще кое-что сказал, но я не совсем понял. Дескать, я представляю собой опасность, потому как я ученый-поэт. Я… должен кое-что выяснить.

— В двух словах, что именно?

— Сам не знаю. Раскрыть какой-то обман. Мистификацию. Нас дурят.

— В чем конкретно? И кто?

— Не знаю. Это как слепому описывать краски. Не поймет. Мы все слепые. Чего-то не видим, не понимаем. Мы…

Его перебил смех Гарднера. Лишенный веселья смех попугая. Грэнвилл холодно всмотрелся в лицо друга и коллеги, такое знакомое лицо с круто изогнутыми рыжими бровями, с морщинками у глаз… И тихо произнес:

— Эй, Гарднер.

Тот прекратил хихикать.

— Пожалуйста, извини. На меня иногда находит.

Пальцы Джинни стиснули ладонь Грэнвилла.

— Чарлз, что-то не так?

— Да ничего, Джинни. Просто я сейчас впервые разглядел твоего брата. Может быть, я и весь мир сейчас впервые разглядел.

— А давайте-ка, доктор, проверим ваш пульс, — Гарднер потянулся к руке Грэнвилла.

— Этот смех, Гарднер, — отстранился тот. — Он тебя выдал.

— Дружище, если я тебя обидел, извини…

— В точности как у Ковена и Арно. Джинни, а ты его узнаешь? Конечно нет. Ты же не слышала, как они смеются. А я слышал.

— Чак, да объясни же… — в растерянности попросил Гарднер.

— Не помню, кто сказал, что человек — это смеющееся животное. А ты, Гарднер, смеющимся животным не являешься. Верно? Ты нечто иное. Ковены, Арно, Гарднеры… Как я должен вас называть? Санитарами? Охранниками? Пришельцами?

— Чарлз, ради бога! — взмолилась Джинни.

Гарднер набычился и приблизил к Грэнвиллу побагровевшее лицо:

— Ты все сказал, приятель? А теперь послушай меня. Плевать я хотел на твои сны, животных и мистификации. Все это меня не касается. Что меня касается, так это Джинни и твоя карьера. Сколько тебе уже лет? Двадцать пять? И сколько ты учишься? Лет девять? Во что это уже обошлось? Почти в десять тысяч?

— Ну вот, начинается. — Грэнвилл отвернулся. — Социальное давление. Ковен о нем упоминал.

— Дай мне закончить. — Гарднер заставил его повернуться обратно. — Если будешь и дальше молоть подобную чушь, глазом моргнуть не успеешь, как вылетишь из больницы, и это будет уже не смешно. Как насчет лицензии? А? Да никак, кто тебе позволит открыть частную практику! И что собираешься делать? Выбросить псу под хвост девять лет учебы, карьеру, десять тысяч баксов из-за какого-то дурного сна? И умереть в придорожной канаве?

— Я бы послушал тебя, Гарднер. Если бы не этот смех и не одна маленькая деталь. Сегодня вечером я умру. Да. Мне это обещано Ковеном. Назначено.

У Джинни перехватило дыхание, она повернулась к брату. Гарднер состроил гримасу.

— Паранойя, — сказал он. — Чистой воды мания преследования. Мы не можем позволить, чтобы он тут расхаживал и болтал, что ему вздумается. Сама знаешь, как по больнице слухи разносятся, скоро все будут обсуждать, как это доктора Грэнвилла угораздило сойти с катушек. Надо его положить на обследование.

— Я против, — буркнул Грэнвилл.

— А о Джинни ты подумал?

— Вот только не надо мною спекулировать, — возмутилась девушка, — За себя я сама выскажусь.

— Чак, слышишь, что я говорю? — повысил голос Гарднер, — Как насчет Джинни? Хочешь и ее затащить в канаву? Буду с тобой честен и откровенен. Ты думаешь, вся эта чепуха происходит на самом деле. Я же считаю, что ты болен на голову…

— Но ты не умеешь смеяться.

— Да выслушай же меня! — вскричал Гарднер. — Давай привлечем к спору кого-нибудь еще, третью сторону, и попросим этого человека сделать заключение. Если услышим: «Чак, ты — спаситель человеческой расы», я стану твоим первым апостолом. А если он скажет: «Доктор, вам надо срочно взять отпуск», ты подчинишься и забудешь обо всем. Договорились?

Грэнвилл устало кивнул.

— Вот и отлично. Сейчас мы с тобой поднимемся в отделение психиатрии и перевалим наши проблемы на плечи Папаши Берна.

Длинный узкий кабинет пропах сигарным дымом и старыми книгами. В скрипучем кресле вальяжно восседал массивный, как пивная кружка, Папа Берн, серый пепел с сигары крупными комьями падал ему на жилет, мясистые щеки и лысина лоснились.

— Весьма интересно, — заявил он. — Весьма. Хотя я бы не сказал, что случай уникальный. В моей практике таких было много.

— Доктор Берн…

Психиатр вскинул толстую пятерню:

— Чарли, изволь помолчать. Я слушал двадцать минут, а теперь ты послушай хотя бы две.

— Папаша Берн, объясни ему, — попросил Гарднер. — Как следует объясни.

— Я опускаю преамбулу, — продолжал Берн, — и перехожу сразу к сути. Чарли, каждое мгновение нашей жизни представляет собой кризис. В каждый миг мы вынуждены приспосабливаться к новым обстоятельствам, что-то решать, из чего-то выбирать. Представь, ты покидаешь тротуар, чтобы пересечь улицу. Поднимаешь глаза, а прямо на тебя мчится машина… Кризис?

— Да. Я понимаю.

— Alzo[153]. В этой ситуации человек делает одно из трех. Бросается вперед, чтобы избежать столкновения и продолжить путь. Замирает на месте, парализованный страхом. Или отскакивает назад, на заведомо безопасное место. Ну что? Все еще понимаешь?

— Все еще понимаю.

— Очень хорошо. — Берн поднес спичку к успевшей потухнуть сигаре. — Движение вперед — это активная реакция на ситуацию. Ты преодолеваешь кризис и достигаешь своей первоначальной цели. Топтание на месте — суть так называемая покорность судьбе. А вот прыжок назад… не что иное, как бегство. Понятно? Именно это ты и выбрал.

— Доктор Берн, но…

— Погоди. Я объясню. Ты отскакиваешь назад. Бежишь от чего-то. Поворачиваешься к чему-то спиной и таким образом отделяешься от него. И конечно, оно для тебя становится нереальным. Naturlich…[154] Но ведь у тебя есть воображение, верно?

— Я — ученый-поэт.

— Что? A-а, нуда… Отлично. Ученый-поэт от чего-то убегает. Возможно, от необходимости приспосабливаться к новым обстоятельствам. Например, от женитьбы и карьеры. По мере того как близится время, когда ему придется покинуть эту надежную и безопасную больницу, чтобы жить своим умом, его страх растет. Может быть, так, не знаю. Знаю лишь одно: ты поворачиваешься спиной.

— И этим можно объяснить все произошедшее сегодня?

— Да. О том и речь. Это твой разум пытается себя оправдать. Он же не может сказать: я трус, я боюсь новых обстоятельств. Нет, он скажет: не существует этих обстоятельств, потому что самого мира тоже не существует. Это фикция, розыгрыш, обман, меня просто дурачат… und so weiter[155]. И это будет продолжаться, покаты не поймешь, отчего именно прячешься… и не повернешься к нему лицом.

— А как же Ковен?

— Что? А, мистер Ковен, мистер Арно и смех… Твой разум создает искусственные подтверждения своей версии. Возможно, ты никогда в жизни не видел этих джентльменов и всего лишь придумал ту встречу. Возможно, встреча была в действительности, но ты превратил безобидных людей в мнимых чудовищ. Можно найти дюжину объяснений, но твой разум их не примет.

— А угрозы? То, о чем говорил Арно? И при чем тут его черные очки?

— Чарли, Чарли… — снисходительно помахал сигарой Берн. — Ты ученый-поэт? Этот мистер Арно… сам поистине поэтическое творение. Я не говорю, что он нереален. Реален для тебя… и изображен очень живописно. Но я рад заметить, что для меня его не существует. Жаль, ведь я тоже ученый-поэт… — Берн хихикнул, потом засмеялся.

Все тот же смех без смеха! Хохот попугая.

Грэнвилл напряженно вслушался, впитывая каждый звук и медленно поднимаясь со стула.

— Спасибо, доктор Берн, и до свидания, — мрачно проговорил он. — Отличное представление. Великолепное. Еще чуть-чуть, и вы бы меня убедили.

Разгневанный Гарднер вскочил на ноги:

— Какого черта!..

— Смех. Вот что вас выдало, доктор Берн. Выходит, все эти изящные объяснения, предлагаемые психиатрией, на деле не более чем сказки… Маскировка. Сначала вы нашего брата высмеиваете, потом стыдите, а когда ничего не получается, снисходите до объяснений… Но со мною этот номер не пройдет!

— Чарли, как это понимать?! — Джинни побелела от ярости. — Ты меня бросаешь?

— Я… — запнулся Грэнвилл.

— Мы же вроде как любим друг друга. В себе-то я уверена, а вот что скажешь ты?! Или меня тоже не существует? Я — элемент грандиозной пропагандистской кампании? Космическая Мата Хари?

— Я… просто не знаю.

— Или я — новое обстоятельство, к которому ты не хочешь приспосабливаться?!

— Джинни, клянусь, я не знаю.

— Чарлз… — У Джинни тряслись губы, но она изо всех сил старалась держать себя в руках. — Помнишь, мы говорили про альбом для фотографий? Давай прямо сейчас и начнем. Отпуск! — Она с мольбой в голосе обратилась к Берну: — Доктор, скажите, ведь отпуск — это то, что нужно?

Берн кивнул лоснящейся лысиной.

— Милый, три недели… вместе.

— Четыре недели минимум, — добавил Гарднер. — Четыре недели в Майне. Я оплачу.

— И полетим не откладывая, на этих выходных. Можно будет там пожениться… а можно и не спешить. Как захочешь.

— Женитьба? Фу… — хмыкнул Гарднер, — Пережиток феодализма.

— Я хочу, чтоб ты знал, что ты не должен меня бояться… я не причиню тебе вреда. Я поклялась, что сделаю все, чтоб тебе было хорошо, и я сдержу слово.

— Речь истинного джентльмена, сестренка, — прокомментировал Гарднер.

— Нет, Джинни, ничего хорошего тут нет, — с горечью возразил Грэнвилл. — Можно воздействовать социальным давлением, а можно, хотя Ковен об этом не упомянул, сексуальным вознаграждением…

— Мерзавец! — Дрожащей рукой Гарднер сгреб его за лацканы. — Да как ты смеешь ее оскорблять! Чего ты добиваешься? Если ты думаешь…

— Не трогай меня, Гарднер!

— Трогать?! Да я тебя на куски разорву!

— И что, я должен испугаться? Зная, что для меня приготовил Ковен?

Грэнвилл рванулся и высвободился. Он попятился к двери кабинета, положил ладонь на ручку.

— А теперь слушайте. Вы, Гарднер и Берн, моя связь со штабом Ковена. Передайте Ковену и Арно, что лучше оставить меня в покое. Иначе будут неприятности. Может, я и дурак… но сумею постоять за себя.

И он вышел, гневно хлопнув дверью.

Охваченный страхом и растерянностью, но преисполненный решимости, Грэнвилл слетел вниз по пожарной лестнице, разом преодолевая по три ступеньки, ворвался в западный коридор и помчался к своему кабинету. Там хранился его надежный «сейф», том «Судебной токсикологии» Гудвина, из-за корешка которого он извлек весь запас наличности — тридцать семь долларов. Из докторского чемодана вынул коричневый пузырек с этикеткой «Сульфат морфина. 1/₄ грана. 100 таблеток. Токсичен».

Когда Грэнвилл засовывал пузырек в карман, в коридоре раздались приближающиеся шаги. Они замерли возле его двери. Он застыл в ожидании, напряженно вслушиваясь в бубнящие голоса и смех; наконец шаги возобновились. Когда они затихли вдали, Грэнвилл выскользнул из кабинета.

Он спустился грузовым лифтом в подвал, миновал бойлерную и через погрузочную платформу выбрался на Рэйс-стрит. Там, на задворках больницы, было безлюдно и тихо. Держась в стороне от конуса света, испускаемого тусклым уличным фонарем, Грэнвилл попытался собраться с мыслями.

Наверное, они уже объявили тревогу. Об этом должен был позаботиться Гарднер. Без лишнего шума, но со свойственной ему эффективностью весь персонал больницы разыскивает сейчас доктора Чарлза Грэнвилла, психически неуравновешенного, опасного для себя и, возможно, для окружающих. Ищут его и Ковен с Арно, чтобы состоялась назначенная ими встреча. Он дрожащими руками нашел сигарету, закурит и вздрогнул как от удара, услышав хохот из далекого окна.

— Сон, — произнес Грэнвилл. — Ответ содержится в сне. Или ключ, или подсказка… Что бы это ни было, я находился от него в шаге… и доберусь до истины, сумев уснуть снова. Если прежде до меня не доберется Ковен. — Он пощупал карман. — Да, надо заснуть.

Но оставался вопрос: как быть с Ковеном?

— Будь я проклят, если облегчу ему задачу, — пробормотал Грэнвилл. — Я обещал, что буду сопротивляться. Boт прямо сейчас и начну.

Он, сторонясь фонарей, пробежал три квартала по Рэйс-стрит, свернул на Гардинг-бульвар и поймал на перекрестке такси. По дороге решимость его не ослабевала, зато росло нервное напряжение. В управлении полиции, получив ответ от дежурного офицера, Грэнвилл направился в кабинет Симмонса и добрался до его порога, уже почти не владея собой.

— Симмонс! — закричал он.

Субтильный человек, в синем свете настольной лампы казавшийся и вовсе тощим, испуганно вскинул голову.

— Симмонс, вы должны мне помочь! — Грэнвилл шагнул к его столу.

— А, черт! Я сейчас помогу — кулаком по роже! — ответил полицейский, резко вставая и отшвыривая стул. — Что ты себе позволяешь? Как смеешь врываться в мой кабинет? И откуда ты, такой наглый, взялся?!

— Я Грэнвилл.

— И что?

— Врач «скорой помощи». ДТП в шесть утра помните? Ковена помните?

— A-а… — Симмонс успокоился и опустился на стул. — Ну да, помню. Я вас попрошу, док, следить за собой. Набрались у себя на «скорой» дурных манер… Что вас ко мне привело?

— Нужно, чтобы вы получили ордер и провели обыск.

— Даже так? — Полицейский глянул на Грэнвилла, насмешливо выгнув бровь. — А причина?

— Готовится убийство.

— Правда? И кто же будущий труп?

— Я.

На Симмонса это впечатления не произвело. Он опустил голову и зашелестел бумагами.

— И кто вас собирается убить?..

— Ковен.

— Родственник пострадавшего? — рассеянно поинтересовался уткнувшийся в листок детектив. — Док, это просто истерика, не переживайте. Я такого навидался. Что ни покойник, то претензии его родни к врачам… или к полиции. Вы тоже привыкнете.

— Здесь другое, — возразил Грэнвилл. — Мне угрожает сам покойник.

— Что? — Симмонс поднял голову.

— Симмонс, вы, как и я, видели Ковена. Сегодня в шесть утра он был мертвее всех мертвых. А днем я имел удовольствие пообщаться с его останками. В том-то и штука, что он не труп. Вы должны выяснить, в чем тут дело.

— Черт бы вас побрал! Что за чушь вы несете?!

— Симмонс, он не мертв! — Голос Грэнвилла взлетел до истерических нот. — Я слышал, как он говорит! Хотя горло сломано так, что он даже дышать не может. Расплющен в лепешку и при этом жив! То, что от него осталось, лежит на диване и…

И тут Симмонс разразился хохотом. Тем самым смехом попугая.

— Ну ты и артист! Молодец, док, я едва не купился. А теперь прошу вас уйти. У меня дел по горло, и здесь не место для исповеди.

Грэнвилл склонился нал столом и впился в детектива взглядом.

— Симмонс, вы тоже?.. — спросил он.

— Еще одна хохма? Как вас понимать?

— …Тоже не умеете смеяться. Вашего брата можно распознать, если известна ахиллесова пята. Не так-то легко скрыть этот дефект, правда? — Грэнвилл стукнул кулаком по столу, кипя бессильным гневом. — Господи, сколько же вас?!

— Ну-ну, док, полегче. — Полицейский потянулся к телефону.

— Вы были с Ковеном, когда он бросился под грузовик. Ведь были? «Случайно мимо проезжал» — сказочка для простаков. Вы заодно с Ковеном, Арно и Берном!

Симмонс схватился за телефон, но ладонь Грэнвилла упала сверху, заставив трубку вернуться на место.

— Вы всегда рыщете вокруг нас, чтобы вернуть обратно в загон излишне любопытную овцу. А если овца не идет покорно за вожаком бараном, для нее подыщется местечко в психушке. Нет уж, спасибо, это не для меня!

С неожиданной силой Симмонс высвободил руку и поднес трубку к уху.

— Джессуп! — рявкнул он. — Это Симмонс. Двух человек ко мне в кабинет, быстро!

— Смирительную рубашку пусть захватят, — Грэнвилл повернулся и вышел.

Он бегом спустился в прокуренный вестибюль и проскочил мимо конторки, за которой уже тянулся к телефону сонный человек в мундире. На улице остановился, не зная, что предпринять. И тут позади просигналила машина.

Затем еще раз и еще, настойчиво, требуя внимания. Грэнвиллу показалось, будто он слышит смех Поворачиваться было страшно, но он все же повернулся и увидел двойную парковку перед окнами здания полиции — дерзким нарушителем правил дорожного движения была Джинни, сидевшая за баранкой «родстера».

— Чарлз! — позвала она. — Чарлз!

Как только он устремился к машине, Джинни распахнула дверцу, чтобы выйти навстречу. Но Грэнвилл выставил вперед ладонь:

— Сиди на месте.

— Чарлз… милый! Я весь город объездила, искала тебя. Уже собралась в полицию заявлять о пропаже, и тут гляжу… Милый, с тобой все в порядке?

— Джинни, я не могу торчать посреди улицы!

— Хорошо, я отвезу тебя, куда скажешь. Садись. — Она хотела взять его за руку, но он резко отстранился.

— Не трогай меня, — Грэнвилл сел рядом. — Поехали, быстро!

Джинни растерянно глянула на него, и машина послушно рванула с места. Позади раздались крики. Обернувшись, Грэнвилл увидел на ступеньках отчаянно жестикулирующего Симмонса.

«Родстер» набирал скорость. Джинни смотрела прямо перед собой, у нее дрожали губы.

— Вот здесь поверни. Где твой брат?

— Он… принимает меры, чтобы тебя задержали. И доктор Берн тоже.

— Понятно. Этого следовало ожидать. Сейчас налево.