Составляю архив газетных вырезок, то есть: излагаю своими словами Стеклова, Керженцева, отчеты о военнопленных, продвижение Красной Армии и т. д. Излагаю раз, излагаю два (переписываю с «журнала газетных вырезок» на «карточки»), потом наклеиваю эти вырезки на огромные листы. Газеты тонкие, шрифт еле заметный, а еще надписи лиловым карандашом, а еще клей, — это совершенно бесполезно и рассыпется в прах еще раньше, чем сожгут.

Здесь есть столы: эстонский, латышский, финляндский, молдаванский, мусульманский, еврейский и несколько совсем нечленораздельных. Каждый стол с утра получает свою порцию вырезок, которую затем, в течение всего дня, и обрабатывает. Мне все эти вырезки, подклейки и наклейки представляются в виде бесконечных и исхищреннейших варьяций на одну и ту же, очень скудную тему. Точно у композитора хватило пороху ровно на одну музыкальную фразу, а исписать нужно было стоп тридцать нотной бумаги, — вот и варьирует: варьируем.

Забыла еще столы польский и бессарабский. Я, не без основания, «русский» (помощник не то секретаря, не то заведующего).

Каждый стол — чудовищен.

Слева от меня — две грязных унылых еврейки, вроде селедок, вне возраста. Дальше: красная, белокурая — тоже страшная, как человек, ставший колбасой, — латышка: «Я эфо знала, такой миленький. Он уцастфофал в загофоре и эфо теперь пригофорили к расстрелу. Чик-чик»… И возбужденно хихикает. В красной шали. Ярко-розовый жирный вырез шеи.

Еврейка говорит: «Псков взят!» У меня мучительная надежда: «Кем?!!»[9] Справа от меня — двое (Восточный стол). У одного нос и нет подбородка, у другого подбородок и нет носа. (Кто Абхазия и кто Азербайджан?) За мной семнадцатилетнее дитя — розовая, здоровая, курчавая (белый негр), легко-мыслящая и легко-любящая, живая Атенаис из «Боги жаждут» Франса, — та, что так тщательно оправляла юбки в роковой тележке, — «fïère de mourir comme une Reine de France».[10]

Еще — тип институтской классной дамы («завзятая театралка»), еще — жирная дородная армянка (грудь прямо в подбородок, не понять: где что), еще ублюдок в студенческом, еще эстонский врач, сонный и пьяный от рождения… Еще (разновидность!) — унылая латышка, вся обсосанная. Еще…

__________

(Пишу на службе.)

Опечатка:

«Если бы иностранные правительства оставили в помое русский народ» и т. д.

«Вестник Бедноты», 27-го ноября, № 32.

Я, на полях: «Не беспокойтесь! Постоят-постоят — и оставят!»

__________

Пересказываю, по долгу службы, своими словами, какую-то газетную вырезку о необходимости, на вокзалах, дежурства грамотных:

«На вокзалах денно и нощно должны дежурить грамотные, дабы разъяснять приезжающим и отъезжающим разницу между старым строем и новым».

— А ты?

— Я пойду к себе в офис.

— Я с тобой.

— Не надо. Я хочу поглядеть на синьки электросхем. Спокойной ночи.

Когда она повернулась и ушла, даже не подставив щеку для поцелуя, Мэдиган пробормотал:

— Он уже встал между нами. Вот тебе запланированное отцовство, о котором так много говорят…

Джейк виделся с Флориндой в течение следующей недели, но совсем не таким образом, как хотел бы. Там всегда были экспериментаторы, которым приходилось рассказывать о катастрофе. Директор вызвал их на «посмертный анализ ситуации», во время которого проявлял симпатию и понимание, однако чересчур явно избегал упоминать о Конгрессе и о сводке отказов.

Разница между старым строем и новым:

Еще через неделю Флоринда сама позвонила Мэдигану. Голос ее был неподходяще жизнерадостным:

Старый строй: — «А у нас солдат был»… «А у нас блины пекли»… «А у нас бабушка умерла».

Солдаты приходят, бабушки умирают, только вот блинов не пекут.

— Джейк, ты мой любимый гений. Ты решил проблему ОБО. Я так надеюсь…

__________

— Кто решил? Что решил?

Встреча.

Бегу в Комиссариат. Нужно быть к девяти, — уже одиннадцать: стояла за молоком на Кудринской, за воблой на Поварской, за конопляным на Арбате.

— Ты не забыл, как сказал насчет того, что надо шлепнуть по заду нашего младенца?

Передо мной дама: рваная, худенькая, с кошелкой. Равняюсь. Кошелка тяжелая, плечо перекосилось, чувствую напряжение руки.

— Простите, сударыня. Может быть, вам помочь?

— Сказал и хотел бы, но как?

Испуганный взлет:

— Да нет…

— Мне кажется, я знаю, как мы сможем это сделать. Встретимся в кафе, в восьмом корпусе, во время ленча.

— Я с удовольствием понесу, вы не бойтесь, мы рядом пойдем.

Она принесла с собой кучу бумаг и разложила их на столике.

Уступает. Кошелка, действительно, чертова.

— Сначала — «Операция Боковой Удар». Поедим позже.

— Вам далеко?

— Я эти дни не очень-то нахожу вкус в пище, — сумрачно ответил Мэдиган.

— В Бутырки, передачу несу.

— Может, когда я расскажу, у тебя появится аппетит. Значит, так. Нам надо вытолкнуть стрелу. Резкий толчок, то есть импульс, освободит ее. Нормальное предположение?

Мэдиган хмыкнул.

— Давно сидит?

— Бортовой аккумулятор дает двадцать восемь вольт — недостаточно для переброса выключателя. Так?

— Который месяц.

Он кивнул.

— А если вдвое поднять напряжение?

— Ручателей нет?

— О, великолепно! Но как это осуществить?

— Вся Москва — ручатели, потому и не выпускают.

— Солнечная батарея совершает вместе со спутником один оборот за двадцать секунд. Когда она глядит на Солнце, ее панель развивает пятьдесят вольт и заряжает аккумулятор. Когда она повернута в другую сторону — нуль. Правильно?

— Молодой?

— Нет, пожилой… Вы, может быть, слышали? Бывший градоначальник, Д<жунков>ский.

— Конечно, мисс По. Но весь фокус в том, что прямая наводка на Солнце сохраняется всего около одной секунды в течение этих двадцати, чего явно недостаточно для поддержания заряда в аккумуляторе.

__________

— Зато достаточно для того, чтобы выдать приличный шлепок нашему ОБО. Что, если в момент пика напряжения мы отключим аккумулятор и пятьдесят вольт попадут прямо в сеть спутника? Может, этого хватит, чтобы выпихнуть стрелу?

С Д<жунков>ским у меня была такая встреча. Мне было пятнадцать лет, я была дерзка. Асе[11] было тринадцать лет, и она была нагла. Сидим в гостях у одной взрослой приятельницы. Много народу. Тут же отец. Вдруг звонок: Д<жунков>ский. (И ответный звонок: «Ну, Д<жунков>ский, держись!») Знакомимся. Мил, обаятелен. Меня принимает за взрослую, спрашивает, люблю ли я музыку. И отец, памятуя мое допотопное вундеркиндство:

Он широко раскрыл глаза. Флоринда улыбнулась:

— Как же, как же, она у нас с пяти лет играет! Д<жунков>ский, любезно:

— Конечно, это рискованно…

— Может быть, сыграете? Я, ломаясь:

— Ты можешь включить солнечные панели в обход аккумулятора?.

— Я так все перезабыла… Боюсь, вы будете разочарованы… Учтивость Д<жунков>ского, уговоры гостей, настойчивость отца, испуг приятельницы, мое согласие.

— Да, вот схема.

— Только разрешите, для храбрости, сначала с сестрой в четыре руки?

— И можешь поймать момент?

— О, пожалуйста.

— Телеметристы дали мне график вращения ОБО с точностью до одной десятой секунды. Я могу поймать любое напряжение от одного вольта до пятидесяти.

— Все равно это рискованно, — медленно проговорил Мэдиган. — Возможно выгорание всех потрохов.

Подхожу к Асе и, шепотом на своем языке:

— Совершенно точно.

— Wi (pi) rwe (ре) rde (ре) nTo (ро) nlei (pei) te(pe)r spi(pi)…

— Что-то я проголодался, — ухмыльнулся Мэдиган.

Ася не выдерживает.

Первую попытку они осуществили на 272-м витке с помощью импульса величиной двадцать вольт. Ничего. Затем подняли напряжение до двадцати пяти. Опять ничего. Вечером они, перекрестив за спиной пальцы, врезали по спутнику импульсом в пятьдесят вольт.

Отец: — Что это вы там, плутовки?

Стрелки приборов на радиопанели вздрогнули и приостановили свое раскачивание; кривая на осциллографе почти потухла. Флоринда тихо вскрикнула, а Мэдиган заорал:

Я — Асе: «Гаммы наоборот!»

— Стрела вышла, Флори! Проклятая стрела поднялась! Мы на режиме!

Отцу:

— Это Ася стесняется.

Они бегали по всему Центру Годдарда и каждому встречному кричали про операцию «Тык в бок». Они ворвались на собрание в кабинете директора, чтобы порадовать его хорошей новостью. Они телеграфировали экспериментаторам, что активированы все их установки. Они поехали на квартиру Флоринды и отметили событие. ОБО начал работать. ОБО — хороший мальчик.

__________

Через неделю экспериментаторы собрались для обсуждения статуса обсерватории, сжатия данных, нерегулярностей в экспериментах, будущих работ и т. д. Совещание проводили в конференц-зале первого корпуса, предназначенного для работ по теоретической физике. Все в Годдарде называли его «дом лунатиков». Населяли его математики — лохматые юнцы в поношенных свитерах, сидящие зарывшись в кучи журналов и вырезок, либо отрешенно всматриваясь в написанные мелом на доске заумные уравнения.

Начинаем. У меня: в правой руке ре, в левой до (я в басах). У Аси — в левой руке ре, в правой до. Идем навстречу (я слева направо, она справа налево). При каждой ноте громогласный двуголосный счет; раз и, два и, три и… Гробовое молчание. Секунд через десять неуверенный голос отца:

Все экспериментаторы были в восторге от работы ОБО. Данные шли потоком, сигнал был чистым, почти без шумов. Создалась такая триумфальная атмосфера, что никто, за исключением Флоринды, не заметил нового признака того, что ОБО чудит.

— Что это вы, господа, так монотонно? Вы бы что-нибудь поживее выбрали.

Гарвард сообщил, что они получают какие-то непонятные слова данных такие не были запрограммированы в эксперименте (каждая десятичная цифра называется в телеметрии «словом данных»).

В два голоса, не останавливаясь:

— Например, на 301-м витке я получил подряд десять чисел 15, - говорил гарвардский экспериментатор.

— Это только сначала так.

— Может быть, это перекрестные помехи, — сказал Мэдиган. — Кто-нибудь другой использовал число 15 в своем эксперименте? — Все отрицательно покачали головами. — Что ж, прекрасно, потому что я получил пару чисел 15 в своем канале.

__________

— А я на 301-м витке получил несколько двоек, — сказал Пенн.

Наконец, моя правая и Асина левая — встретились. Встаем с веселыми лицами. Отец — Д<жунков>скому: «Ну, как вы находите?» И Д<жунков>ский, в свою очередь вставая: «Благодарю вас, очень отчетливо».

— Я получил больше вас всех, — откликнулся представитель Калтеха. — У меня на 302-м витке появилось семь раз по 15-2-15. Похоже на шифр велосипедного замка.

Рассказываю. По ее просьбе называю себя. Смеемся.

— Кто-нибудь использовал велосипедный замок в своем эксперименте? вопросил Мэдиган. Это перебило серьезный настрой, и совещание закончилось.

— О, он не только к шуткам был снисходителен. Вся Москва… На углу Садовой прощаемся. Снова под тяжестью кошелки перекашивается плечо.

Однако Флоринда, как-никак руководитель проекта, забеспокоилась относительно чужеродных слов данных, закравшихся в показания, и не слушала успокаивающих речей Мэдигана. Больше всего тревожило Флоринду то, что последовательность 15-2-15 стала все чаще встречаться в распечатках всех каналов. В действительности спутник передавал двоичный код, вот такой: 001111-000010-001111, а компьютер на приемном пункте автоматически переводил этот код в десятичные числа. Флоринда была права в одном: случайные импульсы и помехи не могли привести к многократному появлению одного и того же слова.

— Ваш батюшка умер?

Они с Мэдиганом провели целую субботу, сидя над кодовыми таблицами ОБО в попытках найти комбинацию слов, которая могла породить 15-2-15, но безуспешно. Вечером они сдались и отправились в бистро в Джорджтауне поесть, выпить, потанцевать, в общем, забыть обо всем, кроме себя самих. Сущая ловушка для туристов, вплоть до цыганки, которая предлагала гадание по руке, нумерологию и гадание с магическим кристаллом. Они отделались от нее, однако Мэдиган заметил что-то необычное в лице Флоринды.

— До войны.

— Хочешь узнать судьбу?

— Уж и не знаешь, жалеть или завидовать.

— Нет.

— Жить. И стараться, чтобы другие жили. Дай вам Бог!

— Тогда почему такой странный взгляд?

— Спасибо. И Вам.

__________

— Мне пришла в голову забавная мысль.

Институт.

Думала ли я когда-нибудь, что после стольких школ, пансионов и гимназий, буду отдана еще и в Институт?! Ибо я в Институте, и именно отдана (Иксом).

— Какая же? Расскажи.

Прихожу между 11 ч. и 12 ч., каждый раз сердце обмирает:

у нас с Заведующим одни привычки (министерские!). Это я о главном Заведующем, — М<илле>ре, своего собственного, Иванова, пишу с маленькой буквы.

— Ты станешь смеяться надо мной.

Раз встретились у вешалки, — ничего. Поляк: любезен. А я по бабушке ведь тоже полячка.

— Не осмелюсь. Ты вышибешь из спутника мой экспериментальный блок.

Но страшнее заведующего — швейцары. Прежние. Кажется, презирают. Во всяком случае, первые не здороваются, а я стесняюсь. После швейцаров главная забота не спутаться в комнатах. (Мой идиотизм на места.) Спрашивать стыдно, второй месяц служу. В передней огромные истуканы-рыцари. Оставлены за ненужностью… никому, кроме меня. Но мне нужны, равно как я, единственная из всех здесь, им сродни. Взглядом прошу защиты. Из-под забрала отвечают. Если никто не смотрит, тихонько глажу кованую ногу. (Втрое выше меня.)

— Да, пожалуй, не посмеешь. Ты же считаешь, что у женщин нет чувства юмора.

Зала.

Таким образом, дело переросло в неистовый спор о загадках женской натуры, и они замечательно провели время. Однако в понедельник Флоринда зашла в кабинет Мэдигана с пачкой бумаг и с тем же странным выражением лица. Джейк сидел, вперив отрешенный взгляд в уравнения, написанные мелом на доске.

Вхожу, нелепая и робкая. В мужской мышиной фуфайке, как мышь. Я хуже всех здесь одета, и это не ободряет. Башмаки на веревках. Может быть, даже есть где-нибудь шнурки, но… кому это нужно?

— Эй! Очнись, — сказала она. — Проснись!

Самое главное: с первой секунды Революции понять: Всё пропало! Тогда — всё легко.

— Да, да…

Прокрадываюсь. Заведующий (собственный, маленький) с места:

— Ты меня любишь? — Голос ее прозвучал требовательно.

— Что, товарищ Эфрон, в очереди стояли? — В трех. — А что выдавали? — Ничего не выдавали, соль выдавали. — Да, соль это тебе не сахар!

— М-мм… Да… Не обязательно…

Ворох вырезок. Есть с простыню, есть в строчку. Выискиваю про белогвардейцев. Перо скрипит. Печка потрескивает.

— Даже если узнаешь, что я пробила стену?

— Товарищ Эфрон, а у нас нынче на обед конина. Советую записаться.

— То есть?..

— Денег нет. А вы записались?

— По-моему, наш ребенок становится чудовищем.

— Какое!

— Давай сначала, — попросил Мэдиган.

— Ну что ж, будем тогда чай пить. Вам принести?

__________

— Начало состоялось в субботу вечером, и это была цыганка с нумерологией.

Коридоры пусты и чисты. Из дверей щелк машинок. Розовые стены, в окне колонны и снег. Мой розовый райский дворянский Институт! Покружив, набредаю на спуск в кухню: схождение Богородицы в ад или Орфея в Аид. Каменные, человеческой ногой протертые плиты. Отлого, держаться не за что, ступени косят и крутят, в одном месте летят стремглав. Ну и поработали же крепостные ноги! И подумать только, что в домашней самодельной обуви! Как зубами изгрызаны! Да, зуб, единственного зубастого старца: Хроноса — зуб!

Наташа Ростова! Вы сюда не ходили? Моя бальная Психея! Почему не вы — потом, когда-то — встретили Пушкина? Ведь имя то же! Историкам литературы и переучиваться бы не пришлось. Пушкин — вместо Пьера и Парнас — вместо пленок. Стать богиней плодородия, быв Психеей, — Наташа Ростова — не грех?

— М-м…

Это было бы так. Он приехал бы в гости. Вы, наслышаниая про поэта и арапа, востроватым личиком вынырнули бы — и чем-то насмешенная, и чем-то уже пронзенная… Ах, взмах розового платья о колонну!

— Я неожиданно задумалась: а какие буквы стоят под этими номерами 15-2-15?

Захлестнута колонна райской пеной! И ваша — Афродиты, Наташи, Психеи — по крепостным скользящим плитам — лирическая стопа!

— У-гу…

— Впрочем, вы просто по ним пролетали за хлебом на кухню!

— Подумай, не ленись.

__________

— Ну, двойка соответствует букве «b»… — Мэдиган начал загибать пальцы. — А пятнадцать — букве «о».

Но всему конец: и Наташе, и крепостному праву, и лестнице. (Говорят, что когда-нибудь и Времени!) Кстати, лестница не так длинна, — всего двадцать две ступеньки. Это я только по ней так долго (1818 г. — 1918 г.) шла.

— Итак, 15-2-15 означает…

Твердо. (Хочется сказать: твердь. Моложе была и монархия была — не понимала: почему небесная твердь. Революция и собственная душа научили.) Выбоины, провалы, обвалы. Расставленные руки нащупывают мокрые стены. Над головой, совсем близко, свод. Пахнет сыростью и Бониваром. Мнится, и цепи лязгают. Ах, нет, это звон кастрюлек из кухни! Иду на фонарь.

— О.Б.О. ОБО! — Он расхохотался. Затем замолк. — Нет, это невозможно, сказал он наконец.

__________

— Конечно. Это просто совпадение. Да только вы, дураки ученые, не дали мне всей информации о чужеродных словах в ваших потоках данных. А мне надо было проверить свою идею. Возьмем Калтех. Они заметили 15-2-15 — слава Богу! Но не обратили внимания, что перед этим шли цифры 9-1-13.

Кухня: жерло. Так жарко и красно, что ясно: ад. Огромная, в три сажени, плита исходит огнем и пеной. «Котлы кипят кипучие, ножи точат булатные, хотят козла зарезать»… А козел-то я.

Мэдиган начал загибать пальцы.

Черед к чайнику. Черпают уполовником прямо из котла. Чай древесный, кто говорит из коры, кто из почек, я просто вру — из корней. Не стекло — ожог. Наливаю два стакана. Обертываю в полы фуфайки. На пороге коротким движением ноздрей втягиваю конину: сидеть мне здесь нельзя, — у меня нет друзей.

— «I»… «A»… «M»… Иам?.. Ерунда какая-то.

__________

— А может, «I am»? То бишь, «Я есть О.Б.О.»?

— Невероятно! Дай сюда распечатку!

— Ну-с, товарищ Эфрон, теперь и побездельничать можно! (Это я пришла со стаканами.)

Теперь они знали, что искать, так что выловить слова собственной речи ОБО, разбросанные там и сям в потоке данных, оказалось делом нетрудным. Вначале шли лишь «О», «О», «О»… — эта буква появилась в первых последовательностях, которые спутник начал передавать после того, как был осуществлен «шлепок». Затем появились «ОБО», «ОБО», «ОБО»… И, наконец: «I AM OBO»…

— Вам с сахарином или без?

Мэдиган, не мигая, глядел на Флоринду.

— Ты думаешь, чертова штука ожила?

— Валите с сахарином!

— А ты?

— Не знаю… Там, конечно, с полтонны электроники плюс органика всякие дрожжи, бактерии, ферменты, нервные клетки, морковка дурацкая из Мичигана…

— Говорят, на почки действует. А я, знаете…

Флоринда задохнулась от смеха:

…Да и я, знаете…

— Боже милостивый! Мыслящая морковка!

— Да, и еще неизвестные споры, которые насосал мой пылесос… А мы взболтали весь этот винегрет своими пятьюдесятью вольтами. Кто теперь сможет сказать, что произошло? Ури и Миллер с помощью электрических разрядов создали аминокислоты — основу жизни… Еще есть новости от младенца?

Мой заведующий эсперантист (т. е. коммунист от Филологии). Рязанский эсперантист. Когда говорит об Эсперанто, в глазах теплится тихое безумие. Глаза светлые и маленькие, как у старых святых, или еще у Пана в Третьяковской галерее. Сквозные. Чуть блудливые. Но не плотским блудом, а другим каким-то, если бы не дикость созвучия, я бы сказала: запредельным. (Если можно любить Вечность, то ведь можно и блудить с нею! И блудящих с нею (словесников!) больше, нежели безмолвствующих любящих!)

— Множество, и в основном такие, что нашим экспериментаторам придутся не по вкусу.

— А в чем дело?

Рус. Что-то возле носа и подбородка. Лицо одутлое, непроспанное. Думаю, пьяница.

— Вот, посмотри расшифровки. Я их отсортировала и собрала вместе.

Пишет по-новому, — в ожидании всемирного эсперанто. Политических убеждений не имеет. Здесь, где все коммунисты, и это благо. Красного от белого не отличает. Правой от левой не отличает. Мужчин от женщин не отличает. Поэтому его товариществование совершенно искренно, и я ему охотно плачу тем же. После службы ходит куда-то на Тверскую, где с левой стороны (если спускаться к Охотному) эсперантский магазин. Магазин закрыли, витрина осталась: засиженные мухами открытки эсперантистов друг к другу со всех концов света. Смотрит и вожделеет. Здесь служит, потому что обширное поле для пропаганды: все нации. Но уже начинает разочаровываться.

«Виток 333. Исследования роста в космосе бессмысленны из-за влияния кориолисовой силы».

— Боюсь, товарищ Эфрон, что здесь все больше… (шепотом) жиды, жиды и латыши. Не стоило и поступать: этого добра — вся Москва полна! Я рассчитывал на китайцев, на индусов. Говорят, что индусы очень восприимчивы к чужой культуре.

— Это он комментирует эксперимент мичиганцев.

Я: — Это не индусы, это — индейцы.

— Ты хочешь сказать, что он подсматривает? — спросил Мэдиган.

Он: — Краснокожие?

Я: — Да, с перьями. Зарежут — и воспримут целиком. Если ты во френче — с френчем, если ты во фраке — с фраком. А индусы — наоборот: страшная тупость. Ничто чужое в глотку не идет, ни идейное, ни продовольственное. (Вдохновляясь:) — Хотите формулу? Индеец (европейца) воспринимает, индус (Европу) извергает. И хорошо делают.

Он, смущенный:

— Можешь назвать это так.

— Ну, это вы… Я, впрочем… Я больше от коммунистов слыхал, они тоже рассчитывают на Индию… (В свою очередь вдохновляясь:) — Думал — в лоск разэсперанчу! (Опадая:) — Без пайка — и ни одного индуса! Ни одного негра! Ни одного китайца даже!.. А эти (круговой взгляд на пустую залу) — и слушать не хотят! Я им: Эсперанто, они мне: Интернационал! (Испугавшись собственного крика:) — Я ничего не имею против, но сначала Эсперанто, а потом уж… Сначала слово…

— Он совершенно прав. Я говорил мичиганцам то же самое, но они меня не слушали.

Я, впадая:

«Виток 334. Невозможно, чтобы молекулы РНК кодировали приобретенный опыт организма аналогично тому, как молекулы ДНК кодируют его генетическую историю».

— А потом дело. Конечно. Сначала бе слово и слово бе…

— А это он про Калтех, — сказал Мэдиган. — И опять он совершенно прав. Нечего пытаться пересмотреть теорию Менделя! Дальше.

Он, снова взрываясь:

«Виток 334. Исследования внеземной жизни не имеют смысла, если не делается предварительный анализ Сахаров и аминокислот на их внеземное происхождение».

— И этот Мара-Мара! Что это такое? Откуда взялось? Я от него еще — не только слова: звука не слыхал! Это просто немой. Или идиот. Ни одной вырезки не получает — только жалованье. Да мне не жаль. Бог с ним, но зачем приходит? Ведь каждый день, дурак, приходит! До четырех, дурак, сидит. Приходил бы 20-го, к получке.

— Ну, это просто смешно! — громко возмутился Мэдиган. — Я не ищу формы жизни внеземного происхождения, я просто ищу какую-нибудь жизнь в космосе. Мы… — Он осекся, взглянув на Флоринду. — Есть еще телеграммы?

Я, коварно:

— Так, несколько фрагментов типа «солнечный ветер», «нейтронные звезды» да еще выдержки из «Акта о банкротстве».

— А может быть, он, бедненький, все надеется? Приду, а на столе вырезка про мою Мару-Мару?

— Из чего?!.

Он, раздраженно:

— Из чего слышал. Часть 11, Процедурный раздел.

— Ах, товарищ Эфрон, бросьте! Какие там вырезки? Кто про эту Мару-Мару писать будет? Где она? Что она? Кому она нужна?

— Черт меня подери!

Я, задумчиво:

— Я тоже так подумала.

— А в географии ее нет… (Пауза.) И в истории нет… А что, если ее вообще нет? Взяли и выдумали, — для форсу. Дескать, все нации. А этого нарядили… А это просто немой… (конфиденциально:) — Нарочно немого взяли, чтоб себя не выдал, по-русски…

Он, с содроганием доглатывая остывший чай:

— К чему он это?

— А чччёрт их знает!

__________

— Чует свой хлеб, наверное…

Топотá и грохотá. Это национальности возвращаются с кормежки. Подкрепившись кониной, за вырезки. (Лучше бы вырезку, а? Кстати, до революции, руку на сердце положа, не только не отличала вырезку от требухи, — крупы от муки не отличала! И ничуть не жалею.)

— Мне кажется, о случившемся не надо никому рассказывать.

Товарищ Иванов, озабоченно: — Товарищ Эфрон, товарищ М<илле>р может зайти, спровадим-ка поскорей наше барахло. (Разгребает:) — «Продвижение Красной Армии»… Стеклова статья… «Ликвидация безграмотности»… «Долой белогвардейскую свол»… — Это вам — «Буржуазия орудует»… Опять вам… «Все на красный фронт»… Мне… «Обращение Троцкого к войскам»… Мне… «Белоподкладочники и белогвар»… Вам… «Приспешники Колчака»… Вам… «Зверства белых»… Вам…

Потопаю в белизне. Под локтем — Мамонтов, на коленях — Деникин, у сердца — Колчак.

— Конечно, — ответила Флоринда. — Но что нам делать?

— Здравствуй, моя «белогвардейская сволочь»! Строчу со страстью.

— Наблюдать и выжидать. А что остается?..

Думаю, вы понимаете, почему для этих двоих оказалось так легко принять идею о том, что их детище является некоей формой псевдожизни. На Мэдигана большое впечатление произвела лекция в Массачусетском технологическом; название лекции было «Машина и жизнь». Там прозвучали такие слова; «Я не стану заявлять, что компьютеры живые — только лишь потому, что никто не может дать четкое определение, что такое жизнь. Соглашусь, что компьютеру никогда не стать Пикассо, но заметьте, что огромное множество людей живет „линейно“, такая жизнь может быть легко заалгоритмирована как программа для компьютера».

— Да что же вы, товарищ Эфрон, не кончаете? Газету, №, число, кто, о чем, — никаких подробностей! Я сначала было тоже так — полотнищами, да М<илле>р наставил: бумаги много изводите.

Итак, Мэдиган и Флоринда взирали на ОБО со смесью приятия, удивления и восторга. Это был совершенно неслыханный феномен, однако, как заключил Мэдиган, неслыханной была и сама суть открытия. Каждые девяносто минут ОБО выплевывал информацию, записанную на его ленте, а Джейк и Флоринда выколупывали изречения спутника из экспериментальных и телеметрических данных.

«Виток 371. Некоторые экстракты гипофиза могут сделать животных-альбиносов угольно-черными».

— А М<илле>р верит?

— А это к чему относится?

— Ни к одному из наших экспериментов.

— Во что?

«Виток 373. Лед тонет в спирте, но пенка плавает на воде».

— Пенка! Трубочная? Увы, дорогая, он, похоже, курит.

— Во всё это.

«Виток 374. Во всех случаях насильственной и быстрой смерти глаза жертвы остаются открытыми».

— Да что тут верить! Строчи, вырезай, клей…

— О Боже!

— И в Лету — бух! Как у Пушкина.

«Виток 374. В 356 году до н. э. Герострат сжег храм богини Дианы, величайшее из семи чудес света, чтобы обессмертить свое имя».

— А М<илле>р очень образованный человек, я все еще не потерял надежду…

— Это правда? — спросил Мэдиган у Флоринды.

— Представьте, мне тоже кажется! Я с ним недавно встретилась у виселицы… фу ты, Господи! — У вешалки: все эти «белогвардейские зверства» в голове… Четверть первого! Ничего, даже как-то умно поглядел… Так вы надеетесь?

— Я уточню, — отозвалась она.

— Как-нибудь вечерком непременно затащу его в клуб эсперантистов.

Она спросила у меня, и я рассказал. «Правда не только это. Имя архитектора храма забыто, а Герострата помнят».

— Аспирант в эсперанты?

— Где только малыш нахватался подобной чепухи?

— Да ведь там добрых две сотни спутников болтается, может, кто из них натрепал?



Espère, enfant, demain! Et puis demain, encore..
Εt puis toujours demain… Croyons en l\'avenir.
Espère! Et chaque fois que se lève l\'aurore
Soyons là pour prier comme Dieu pour nous bénir
Peut-être…[12]



— Ты хочешь сказать, что они сплетничают между собой? Это смешно.

— Да, пожалуй.

Ламартина стих. Вы понимаете по-французски?

— Но все-таки откуда он узнал про Герострата?

— Напряги воображение, Джейк. Многие годы на Земле действуют линии связи. Кто знает, какая информация проходит по ним? И как много этой информации по ним протекает?

— Нет, но представьте себе, очень приятно слушать. Ах, какой бы из вас, товарищ Эфрон, эсперантист…

Мэдиган тяжело покачал головой: