Теперь она не отрицала сама перед собой и того, что оставила феромоновый след — запах саморазрушения, по которому к ней пришел господин Хоч. Она приняла это как еще один факт. Ее постиг разрушительный удар, и сидевший в душе ребенок предпринял детскую попытку к бегству. Спрятаться — и конец всему. Смерть — самое простейшее решение, конечный предел всему.

— Да, но только для детей, — прошептала Гретхен. — Блэз в шутку сетовал, что ему не избавиться от своего образования, а я хочу избавиться от того ребенка, который кроется у меня внутри, но это вовсе не шутка.

Она вдруг снова испугалась.

«Что, если теперь, когда он узнал, кто я и что я, он переменится ко мне? То, что он сказал, как его «превзошли»… — Она задумалась еще на минутку. — Но кто же я? Да, это, должно быть, любовь, если перестаешь понимать, кто ты есть. Ну хоть на один вопрос нашелся ответ».

Ее зазнобило.

«Силы небесные! Как здесь стало вдруг холодно! Надо что-нибудь на себя накинуть. Нет, убийственники должны меня увидеть так, как есть, чтобы вся моя легенда не рухнула».

Следователи из Отдела по расследованию убийств увидели ее «так как есть» минут десять спустя: платье в клочьях, кожа в бороздах ссадин, резак в руке. Она испытывала благодарность к ним за яркий свет, увиденный их глазами. Она была благодарна за деликатную учтивость субадара, который, по отзывам, внушал трепет. Хотелось бы знать, неужели ненавязчивая рыцарственность господина Индъдни вселяла страх Божий в негодяев и бродяг Гили. Она знала, что его звали не Индъдни — это просто было сокращением семи непроизносимых слогов его настоящего имени.

Облик субадара воистину устрашал негодяев и бродяг Гили: высокий, худощавый, аскетичный, безусловно и очевидно неподкупный, кожа цвета старого янтаря, аккуратная смоляно-черная бородка, прямые черные волосы так странно, прядями, седеющие, глаза будто прожекторы, голос, созвучный гобою. Гретхен было чрезвычайно приятно беседовать с этим незаурядным человеком, хотя она и понимала, что ее ждет непростое испытание.

— Я могу оставаться на этом месте, субадар?

— Где вам угодно, мадам.

— Я не хочу смотреть на них.

— Вполне понятно.

— Благодарю вас.

— Это приятный долг — быть полезным коллеге с такой высокой репутацией, мадам.

За их спинами переговаривались сотрудники бригады по расследованию убийств, раздавались восклицания. Гретхен слишком сосредоточилась на том вранье, которое ей предстояло, чтобы заметить отсутствие удивления в их возгласах.

— Что произошло, мадам?

— Эти громилы. Двое. Вломились сюда.

— Простите, мадам, поточнее. Хорошо известно, как вы осторожны. Вломились? Проникновение со взломом, говоря языком закона? Насильственно и с оружием? Vi et armis[8], как сказали бы Законники. Верно?

— Вы совершенно правы, субадар Индъдни. Я должна быть профессионально точна. Не взлом и проникновение в юридическом смысле. Боюсь, что я не обезопасила дверь.

— Крайне необычно для вас, мадам. Так? При вашей профессии. Позвольте спросить, как это случилось?

— Я отослала прислугу на ночь.

— Всю прислугу? Весьма необычно.

— А в суматохе забыли о двери.

— Хотели сказать, забыли о замках?

— Да.

— Вы сама?

— Да.

— Если позволено спросить причину небывалого волнения?

— Я так никогда раньше не поступала.

— Да. Почему поступили, прошу вас?

— Я работаю над трудным и запутанным делом, капитан Индъдни. Мне было необходимо побыть одной и поразмыслить.

— В чем означенное дело?

— Простите, я не могу вам сказать.

— Разумеется. Профессиональная этика. Понимаю. И тогда вошли эти два? В незапертую дверь?

— Да.

— Время означенного вхождения?

— Тридцать — сорок минут назад.

— Вот вам и система. Сожалею узнать, что безопасность этого Оазиса не в надлежащем виде. Так, мотив?

— Разве он не очевиден, капитан Индъдни? Изнасилование и ограбление.

— В таком именно порядке? Чрезвычайно любопытно.

— Нет, я ошиблась. Простите меня, капитан. Я еще не пришла в себя.

— Само разумеется.

— Я полагаю, что задумана была кража. Когда они обнаружили меня, то решили к тому еще и изнасиловать.

— Гораздо более разумное предположение, мадам. И тогда?

— Я сопротивлялась.

— Свидетельства этому весьма наглядны.

— Да, мне повезло. Мне удалось остаться в живых.

— Одна против двоих?

— Да.

— А они были вооружены?

— Да, вот этим. Возьмите, прошу вас.

— Благодарю, мадам. Вы это у них выхватили?

— Мне повезло, или они утратили осторожность.

— И вы убили нападавших?

— В порядке самозащиты.

— Летальный-Законный, безусловно. Опишите их, пожалуйста.

— Это необходимо, капитан Индъдни? Вам стоит всего лишь на них посмотреть.

— Мадам, верно, изволит шутить. Мадам знает, что там не на что смотреть.

— Что?

— Мадам весьма удивлена? Крайне странно. Гретхен вскочила с места и обернулась. Тесный кружок сыщиков распался, позволяя ей заглянуть внутрь.

На полу лежали два чистеньких скелета. Кости были сухие и отполированные. Нигде не видно было и ошметка плоти. Нигде не было ни единой капли крови.

Она лишилась дара речи.

— Как та женщина на свалке, — пробурчал один из сыщиков, — только на сей раз обошлось без жуков.

Субадар Индъдни резким жестом заставил его замолчать. И мягко продолжал, обращаясь к Гретхен:

— Безусловно, причина не этот резак, мадам? Сверла для плоти, да. Проникающие сверла, одно или несколько, да. Но полное уничтожение? И только плоти и крови? Вы поймете мое замешательство.

— Я… Да, капитан.

— Я знаком со всеми видами Летальных в результате насилия, мадам. Уверен, что вы тоже. Никогда ранее я не видел ничего подобного. А вы?

— Я… Никогда… До сих пор.

— Однако вы полагаете, что сделали это. У меня очень особая причина просить весьма обдумать ответ. Это ваша работа?

— Я… да.

— Позволено ли узнать, как добились? Это весьма важно, мадам; более важно, чем вы можете знать.

— Позволено.

— Благодарю вас. Итак?..

Он дал ей достаточно времени, чтобы собраться с мыслями. За эти несколько мгновений она подготовила импровизацию того, что будет говорить в ближайшие полчаса.

— Очень жаль, но я не могу вам ответить, капитан Индъдни.

— Нет? Но отчего, мадам? Снова я должен предупредить вас. Это хранит большую важность и опасность: больше опасности, чем вам известно.

— Я использовала новое и совершенно секретное оружие. Откровенно говоря, это и есть изюминка того дела, над которым я работаю. Никто его еще не видел и никто не должен видеть. Вот почему мне пришлось отпустить сегодня всю прислугу.

— Ага. И вы применили это оружие из вашего дела против напавших? Не лазер, который вы передали мне?

— Да.

— И произвели такой эффект?

— Да.

— Вы никогда не пользовались им раньше? В другом месте? В другое время? Будьте очень точны, мадам.

— Никогда. Я как раз билась сегодня над этим тоже: как мне втайне его испытать.

— И случился очень своевременный грабеж. — Тон субадара Индъдни отдавал иронией. — Поздравляю и благодарю вас, мадам. Откровенно говоря, мне трудно было поверить, что вы отразили двоих нападавших, обезоружили их и убили из их собственного лазера. Вы весьма грозная дама, но не физически.

— Простите мне неловкое вранье, капитан Индъдни. Я только еще прихожу в себя и пытаюсь оберечь клиента.

— Весьма понятно, мадам. Увы, защита клиента уже не случится. Необходимо, чтобы мне отдали это оружие.

— Это совершенно невозможно.

— Это не мое требование, а Законников. Оружие должно быть предъявлено. Вы это знаете, мадам.

— Мне очень жаль.

— Вы тверды в этом, мадам?

— Таков мой долг.

— Вы делаете наше положение весьма затруднительным. Я имею дело с наиуважаемым коллегой, пользующимся великим почетом и уважением. Это — с одной стороны, но есть и другая. Законники требуют от меня, чтобы я собрал все имеющиеся улики и показания, чтобы оформить дело и передать его обвинению.

— Разумеется.

— Но вы же не сдали оружие, причинившее смерть.

— Я не могу.

— Тогда что же мне делать? Ваш отказ требует от меня следования процедуре дознания при убийстве.

— Я предлагаю, чтобы вы следовали требованиям процедуры.

— В таком случае вы арестованы, мадам.

— Летальный-Один? Летальный-Два? Летальный-Законный?

— Вы настоятельно превращаете трудное дело в еще более запутанное, мадам. Никогда раньше мне… Вы стоите выше подозрений, но все… Нет. Нет. Мы не предъявляем вам ни одно из этих обвинений. Я обвиню вас по вновь придуманной категории. Это… Как же его назвать? Ага. Да. Преступление-Пять.

Гретхен залилась смехом. Ей это удалось!

— Браво, капитан Индъдни! А вы придумали заодно и процессуальные моменты для Преступления-Пять? Меня поместят в тюрьму? Могу ли я выйти под залог?

— Я продолжаю изобретать даже под весьма немилосердный смех. Вы находитесь под распространенным домашним арестом. Назовем его Гиль-арест. Вы можете практиковать в вашей профессии, но ни при каких обстоятельствах не покинете Гиль без hukm[9] от меня.

— Благодарю вас, субадар.

— Хотя я и не обладаю вашими дарованиями, мадам, у меня есть некоторые возможности. Предупреждаю, что если это страшно секретное оружие существует, то я его найду.

— Если? Вы сомневаетесь в моих словах, капитан?

— Я не приношу извинений. Неверие искони присуще бомбейцам, но дело сейчас вовсе не в этом. Вы, как ни жаль, оказались связаны с одним из преступлений в целой серии очень и крайне отвратительных зверств, о которых, надеюсь, вам ничего не известно.

— Это и в самом деле что-то новенькое. Каких зверств, капитан Индъдни? Я ничего такого не слышала.

— О них еще нет сообщений.

— Почему же?

— Потому что они слишком невероятно outre.

— Понимаю. Вернее, мне кажется, что я понимаю. Что ж, благодарю за любезность, субадар. Я постараюсь вам помочь всеми доступными мне способами. Чертовски неприятно, не так ли?

— Соглашаюсь при всем огорчении, мадам. Боюсь, что огорчение наше будет еще глубже, когда я, наконец получу ясные ответы на все вопросы.

— Когда это случится, надеюсь, что вы мне расскажете.

Гретхен жарко молилась. Все навыки психотеха в построении и проектировании временно покинули ее. С этим животным — человеком — такое иногда творит любовь.

Глава 7

Сдав заключительный отчет (который, безусловно, не был правдой, всей правдой и ничем, кроме правды) председателю правления Миллсу Коупленду, госпожа Нунн приняла его благодарность, подкрепленную чеком, и отправилась прямо в лабораторию новых ароматов, в которую и вошла, не объявив о своем приходе. Доктор Шима творил что-то несусветное с колбами, пипетками и бутылками с реагентами.

Не поворачивая головы, он приказал:

— Вон! Вон! Вон!

— Доброе утро, Блэз.

Он резко обернулся — лицо его носило следы схватки.

— Так-так-так, прославленная Гретхен Нунн, я полагаю?[10] Та самая, которую три раза подряд избирают «Личностью года»?.

У нее радостно дрогнуло сердце; в его голосе не было ни малейшего оттенка неприязни.

— Нет, сударь. Людей моего положения не зовут по фамилии.

— Обойдемся без «сударя», ладно?

— Благодарю вас, су… господин Хоч. Блэз мучительно скривился.

— Не напоминай мне об этом непостижимом безумии, Гретхен. Я… Как все прошло с Убийственниками?

— Я им всем забила баки.

— А с председателем?

— Я и ему забила баки. С тебя все снято.

— Для «ФФФ», возможно, и снято, но не для меня самого. Ты знаешь, я серьезно подумывал лечь в психушку, еще этим утром.

— Что же тебя остановило?

— Ну, отчасти ты.

— Только отчасти? Я возмущена. Ты заставил меня поверить, что рабски предан мне!

— А потом я так увлекся синтезом аромата пачулей[11] и… и как-то обо всем позабыл.

Гретхен рассмеялась:

— Можешь не волноваться. Ты спасен.

— Но не вылечен.

— Не более, чем я, от своей странной слепоты. Мы — пара уродцев, но мы спаслись, потому что все о себе знаем. Теперь мы с этим справимся.

Доктор Шима грустно кивнул в ответ.

— Ну и какие у тебя планы на сегодня? — бодро спросила она. — Грандиозная битва с пачулями?

— Нет. По правде сказать, я механически перекладываю все с места на место. Я ведь все еще по уши в неприятностях. Знаешь, Гретхен, наверное, мне стоит отпроситься сегодня.

— Лучше не придумаешь. Прими заказ на два обеда. Никаких шалостей: нужно держать военный совет. Мы оба по уши в неприятностях.

* * *

— Ты мне все рассказала?

— Да, Блэз, полностью.

— Ничего не упущено по недосмотру или пересмотру?

— И даже посредством ясновидения. Я оперирую фактами, парень.

— И я тоже, госпожа, но я химичу, а ты интуичишь; стало быть, я мозгую, а ты нутром чуешь.

— Хочешь сказать, что я мыслю кишечником?

— Именно. Ты же не можешь не сознавать, что сначала ты чувствуешь решение своей проблемы. Лишь потом твой могучий ум возводит строение из доказательств.

— А ты работаешь иначе?

— Прямо противоположным образом. Обнаружив факт, я стараюсь перевести его в ощущение — так я создаю духи.

— Тогда разъясни мне, могутный созидатель, что такое Летальный-Один — факт или ощущение?

— Может быть и любовной горячкой в чистом виде. Послушай-ка, если мы открываем военный совет, то, будь добра, слезь с меня.

— Да, ты лучше соображаешь в вертикальном положении.

— Как ты до этого додумалась? Психодинамика помогла?

— Я знаю, как ты занимаешься любовью.

— Это оставляет мне почву для сомнений. Но кроме шуток, Гретхен. Я хочу поразмыслить всерьез.

— Продвигайся с осторожностью.

— Мы должны бы ненавидеть друг дружку.

— Да? Почему же?

— Потому что мы совершенно по-разному мыслим. Ты ориентирована на психику, а я на химию. Мы на разных полюсах. Это же помогает нам идеально работать в одной упряжке. Я назвал бы нас «психемо»… Чему ты смеешься?

— Я только что надумала несколько оскорбительных терминов из двадцатого века, которые могут быть приложены к нам.

— Попрошу меня не шокировать.

— Никогда в жизни, Блэз!

— Постоянно, Гретхен!

— Только в профессиональном смысле.

— Да? А кто еще этим утром сказал насчет никаких шалостей? Так говорить о любви!

— А кто забыл доставить два обеда? Шима помедлил, после чего буркнул:

— Мой закадычный друг, господин Хоч. Гретхен стала серьезной:

— Так его, молодец. Слава Богу, что ты можешь об этом шутить.

— Юмор висельника. — В ответе Шимы и этот юмор отсутствовал.

Они опять помолчали. Наконец Шима встретил грудью шквал смертельного свинца.

— Думаешь, вся эта заваруха связана с господином Хочем?

— Думаю? Знаю наверняка. Иначе и быть не может.

— Нутро чует?

— Да.

— Значит, мы не в силах отринуть эту заморочку со скелетами как еще один изврат Гили и на этом успокоиться?

— Ну подумай сам! Присмотри, что на нас висит. Я — главный подозреваемый по делу Летального-Один. Более того, уж по делу — не подкопаешься.

— Не Летальный-Один. Летальный-Законный.

— Ну какая разница? Обе наши карьеры повисли на волоске. — Гретхен тяжело вздохнула. — Даже если я оправдаюсь за этих Летальных перед Индъдни, события станут достоянием общественности, и я потеряю доверие — я же гарантировала конфиденциальность, это немалая доля моей репутации. Индъдни придется вынести на люди и участие господина Хоча, и где окажется тогда твоя карьера?

Шима задумался.

— Ты права. Куда ни кинь, всюду клин. Но поверь мне, Гретхен: я готов предстать как господин Хоч, если без этого тебе не выкрутиться.

Гретхен поцеловала его в затылок.

— Что я в тебе люблю, Блэз, так это — как ты мне нравишься! Такой славный парень… Благодарю за предложение, однако правда о Хоче не даст ответа на все вопросы Индъдни. Не забывай об этих треклятых скелетах.

— Я бы забыл, если б смог. Но разве теперь это не забота субадара? При чем здесь мы?

— Неверно. Они — все еще наша забота. Кто сделал это с громилами? Как? Почему? Повторится ли такое? Все это — проблемы Индъдни, да, но ответь мне на такой вопрос: кому предназначалось стать этой жертвой, тебе или мне?

У Шимы отвисла челюсть.

— Ты хочешь сказать, что быдлонов разделали по недосмотру?

— Ну. Целиться могли в нас. А если это так, повторится ли попытка и как нам отбиться? — Гретхен перекосилась. — Нужно придумать, как нам обороняться, только не спрашивай меня, от чего.

Шима нахмурился.

— Тогда отводим войска и перестраиваем ряды. Индъдни упомянул о других злостных зверствах?

— Да.

— Не уточнял?

— Он сказал, что сообщений не делалось, потому что они были неправдоподобно outre.

— Должна быть небывалая чертовщина, — покачал головой Шима, — чтобы в нынешней жизни Гили это сочли outre.

— Он дал мне понять, что это было хуже, чем случившееся здесь.

— И ты не представляешь, что же здесь случилось?

— Ни малейшей зацепки.

— Ты надежно заперла дверь после моего ухода?

— Да.

— Так как же, помилуй Бог, он попал внутрь? Иисус-Мария и святой Иосиф! Непостижимо! Ты ничего не видела?

— Ничего.

— Значит, ты не могла видеть его глазами. Значит, он слеп. Невероятно!

— Он или она… — Гретхен осеклась. — Слепой? Не знаю, но чувствую я что-то другое.

— Чувствуешь… Ты ничего не почувствовала, когда ждала Убийственников?

— Ничего. Я… постой, на мгновение потянуло холодом, но я была почти раздета, да и все мы привыкли к ознобу и сквознякам. «Как Ему пчела предстанет, коли Божий Хлад нагрянет?»

— Холод, говоришь. Прошел сквозь запертую дверь, и потянуло холодом. Ты что-нибудь слышала?

— Ни шороха.

— Другие ощущения были?

— Нет. Хотя погоди. Помнится, повеяло странным запахом.

— Вот это по моей части. Какого рода запах? Сладкий, резкий, тяжелый, приятный, скверный?

— Чужой и тошнотворный.

— Проникновение. Холод. Молчание. Тошнотворный запах. А потом потребил плоть и кровь мертвых громил?

— Все подчистую. Кости были обглоданы добела.

— И ушел сквозь надежно запертую дверь, оставив ее запертой. Не мог, но ушел. Точка. Ну, как наши дела? Я доложу, куда добралась моя половина психимика… Никуда! Вот вам и могучая сила фактов. Какие ты оскорбления имела в виду?

— Как тебя кидает, Блэз, — смех Гретхен показал, что напряжение ее отпустило. — Нигра и япошка.

— Ясно.

— Тебе не смешно?

— А должно быть? Я не знаю, что такое нигра. Япошка — это вроде меня, да? А ты — нигра?

— Ага.

— Что такое нигра?

— Чернокожая.

— Почему это должно быть смешно?

— Потому что было совсем не смешно.

— Когда?

— Лет двести тому назад.

— С возрастом шутка лучше не стала. Хорошо. Госпожа Нигра, твоя очередь.

— Милый япошка, ты не сможешь систематизировать эти факты, их нужно прочувствовать.

— Я привык начинать с эмпирического уравнения.

— Иногда это упрощает дело, но в нашем случае где будет знак равенства? Нет, здесь надо ощущать.

— Не знаю, что и почувствовать.

— Но ты чувствуешь что-то?

— Бог мой, конечно!

— Только не знаешь, что именно.

— Не знаю.

— Благодарю вас, сударь. К этому я и веду. Недоумение Шимы было таким явным, что Гретхен пояснила:

— Твое нутро откликается на происходящее? Он кивнул.

— Я хочу сказать, что может произойти что-то неизведанное, неожиданное, внезапное, но внутри себя ты способен это принять, прийти к новому знакомыми путями, потому что ты чувствуешь, что можешь осознать любую неожиданность.

— Помилуй, Гретх, на таких высотах у меня в ушах звенит. Но я, кажется, понял. Ты говоришь, что мы реагируем на происходящее, только если чувствуем, что оно вписывается в картину жизни, как мы ее понимаем или в состоянии понять.

— Да, в этом вся суть дела.

— Продвигайся с осторожностью.

— Что мы получаем, если мы не знакомы с нашими реакциями и не понимаем их?

Шима разглядывал ее лицо, словно это был какой-то новый осадок, неожиданно выпавший на дно колбы.

— Тогда, — с расстановкой заговорил он, — Данное. Событие. Является. Непознаваемым. — Внезапно его осенило. — Бог мой, ты это сделала, Гретхен! Ура псиметрике! Мы не имеем дела ни с животным, ни с растением, ни с минералом… ни с чем известным, ни с чем постижимым… Мы столкнулись с чем-то совершенно чуждым; не поддающимся описанию никакими параметрами.

— Да. К этому я и шла.

— И с блеском достигла цели.

— Спасибо. Можно перерыв для вопроса?

— Давай.

— Чуждое из глубокого космоса?

— Ерунда! Нет ничего жизнеспособного во всей Галактике, что могло бы прибыть в гости в Солнечную систему. Все наши зонды это подтвердили. Нет, мы имеем дело с местной, жизнеспособной, доморощенной разновидностью чего-то полностью чуждого… Вроде Голема.

— Как у рабби Льва[12]?

— Нет. Это была просто еврейская версия классического сюжета об искусственно сотворенном слуге.

— Тогда о чем ты?

— Я возвращаюсь к исходной легенде о Големе. Согласно талмудической традиции изначальным Големом был Адам во втором часу творения, когда он уже жил, но представлял собой бесформенную массу, лишенную души.

— Бесформенный и лишенный души. Н-да, — Гретхен поразмыслила и кивнула. — Поэтому мы не можем постичь, что такое этот Голем, чего он хочет, почему он чего-то хочет.

— Мы даже не знаем, как он хочет и достигает желаемого. Этим объясняется непостижимый вход, выход и все, что произошло в промежутке. Господи, да мы не знаем, хочет ли он чего-то.

— Чего-то он хочет, Блэз. Как насчет людоедства и всего другого — на что намекал Индъдни?

— Думаешь, это все на счету нашего Голема?

— Так думает мое нутро. Кишками чувствую.

— Тогда возражения снимаются. — Шима ощущал небывалый подъем. — Потрясающе, Гретхен! Что-то небывалое! Мы не знаем, есть ли у него чувства и желания, доступные нашему описанию. Его органы чувств могут функционировать на ангстремных волнах — выше или ниже границ нашего спектра восприятия.

— Покупаю, но, Блэз, независимо от того, живой ли он или псевдоживой, у него должны быть потребности. Это — синоним слова «жизнь».

— Как ты думаешь, Гретхен, он живет в нашем смысле слова?

— Скажите мне, доктор, что есть жизнь, и я отвечу на ваш вопрос.

— Я и сам бы не прочь узнать. Хоть бы кто-то дал определение жизни. Какой это потрясающий вызов разуму! Я… — Внезапно Шима содрогнулся и поник. — Я почти забыл о нашем реальном положении. По правде сказать, Гретх, где-то глубоко внутри я очень напуган, очень, словно меня мучает кошмар, а я не в состоянии проснуться… Этот паршивый Голем…

— Легче-легче, парень. Я чувствую то же самое: интеллекту брошен увлекательный вызов, но эмоционально это кошмар.

— Ну и как нам проснуться? Твоими же словами: некуда поставить знак равенства, потому что не к чему что-либо приравнять — сплошные неизвестные.

— Кроме случаев зверства, — напомнила Гретхен.

— И кроме опасности. Этот чужак, этот Голем, «оно», может быть где угодно и делать Бог знает что и — меня это просто убивает — в любой момент способен пройти через эту наглухо запертую дверь… хоть сейчас.